Сестра моя, Королева моя

Ко второй половине сто тринадцатого года от Завоевания Эйгона положение наследницы престола казалось безнадежным. Её влияние угасало, как пламя свечи на сквозняке. Именно тогда король Визерис объявил о намерении посетить Дрифтмарк. Официально — дабы отметить успехи своего зятя в управлении флотом. Но иные шептали и об истинной причине: королевский кашель, что мучил монарха по утрам, не проходил, и мейстеры прописали ему морской воздух.

Пока двор готовился к поездке, что же происходило на самом Дрифтмарке? К этому времени брак Эйнис с сиром Лейнором, как и предрекали циники, выродился в странное подобие товарищества, основанного на общей страсти к кораблям и вольностям морской жизни. Их дружба, не обремененная супружескими обязанностями, расцвела в доковых тавернах и на палубах новых кораблей.

Принцесса не только не препятствовала увлечениям своего супруга, но и с упоением сопровождала его в его ночных вылазках. Сохранилась запись из журнала одного из капитанов:

«...леди Эйнис и сир Лейнор со смехом играли в кости с матросней в таверне 'Морская Дева'. Принцесса, проиграв, без колебаний сняла с шеи ожерелье с черным жемчугом, что стоило, верно, годового жалования всего моего экипажа, и швырнула его на стол, потребовав реванша. Ночь закончилась всеобщей попойкой за её счет».

Такое поведение, хоть и вызывало ужас у присланных из Королевской Гавани фрейлин, снискало Эйнис безграничное восхищение моряков и капитанов, которые видели в ней истинного Таргариена — щедрого, бесстрашного и не связанного приличиями. В этих вылазках их неизменно сопровождал сир Харвин Стронг, чья тень, казалось, приросла к тени принцессы. В Высоком Приливе ни для кого не было секретом, что именно сир Харвин часто провожал до покоев изрядно выпивших принцессу и её супруга, поддерживая то одного, то другую. Поговаривали, что сама принцесса Рейнис, ценя его надежность, лично просила Костолома "приглядывать за детьми", дабы их ночные забавы не заходили слишком далеко.

Но за показным разгулом, что заставило бы септонов Королевской Гавани обвинять их в распутстве и кощунстве, скрывался холодный и расчетливый ум. Принцесса Эйнис, как оказалось, обладала железной хваткой. Заметив, что строительство нового флагмана «Непреклонный» затягивается, она, по словам мейстера Дрифтмарка, провела три дня, изучая сметы и опрашивая мастеров. А после – указала лорду Корлису на казначея, который годами обкрадывал его, завышая цены на древесину. Казначей закончил свои дни в клетке, а строительство корабля пошло вдвое быстрее. «Порядок в казне пришел с Жемчужной Королевой, а не с отчетами мейстеров», — гласила запись в журнале лорда Корлиса.

Её кабинет был завален морскими картами и книгами. Говорят, однажды ночью, в портовой таверне, она подняла тост за королеву Нимерию, громко заявляя, что Дорн — единственное место, где "все как у людей" и куда она мечтает отправиться. Когда же на следующий день лорд Корлис, удивленный и встревоженный этими словами, спросил её о Дорне, она с невинным видом ответила: «Дорн? Милорд, я едва ли помню, где это. Должно быть, вы меня с кем-то перепутали».

Но еще ранее, в начале того же года, весть, что достигла Дрифтмарка, вырвала её из этих занятий. Когда гонец привез новость о том, что Итрикс, дракон её сестры, был закован в цепи, двор Высокого Прилива стал свидетелем истинной ярости Таргариенов.

«Дикая девка опрокинула стол с картами и чернильницами, — писал в своих мемуарах сир Веймонд Веларион. — Кричала, как баба на рынке, говорила, что полетит в столицу, дабы 'сжечь лицемерных крыс' и 'отвесить пощечину той суке Алисенте'. Лишь Корлис, этот старый дурак, и её дядя-извращенец смогли отговорить её от этого безрассудства, убедив её в необходимости соблюдения хоть каких-то приличий».

И в самом деле, в последующие дни ни Веймор, ни Караксес не поднимались в небо. Принцесса Эйнис, усмирив свой первый порыв, избрала иное оружие — перо и чернила. С Дрифтмарка вскоре отбыл один из самых быстрых кораблей Веларионов, а с ним и личный гонец принцессы. Ему было поручено доставить два запечатанных письма: одно — королю Визерису, другое — лично в руки принцессе Ингелии.

О содержании письма королю можно лишь догадываться. Однако, как отмечали третьи, именно после этого, на следующем же заседании Малого Совета, Визерис и объявил о своем решении нанести визит на Дрифтмарк, отрицая предыдущие слухи о болезни.

Письмо же, адресованное Ингелии, было доставлено ей в библиотеке, в присутствии сира Гвейна. Фрейлина, передавшая его, позже рассказывала, что принцесса, узнав почерк сестры, побледнела и поспешно вскрыла печать.

«Её глаза быстро бегали по строчкам. Она прочла его дважды, а затем, не сказав ни слова, подошла к камину и бросила письмо в огонь. Сир Гвейн спросил, добрые ли вести то были, но госпожа не ответила. И после этого она больше ни разу не упоминала ни свою сестру, ни Дрифтмарк».

Королевский визит был назначен на восьмую луну года. Подготовка к нему в Королевской Гавани велась со всей подобающей пышностью, но за ней скрывалось едва заметное напряжение.

Королевский флот, вышедший из Черноводного залива, представлял собой внушительное зрелище. Во главе шел сам «Королевский Дракон», трехмачтовая галера, украшенная знаменами с трехглавым драконом, на борту которой находилась вся королевская семья, помимо оставленного в Красном Замке Дейрона. За ним следовали еще два военных корабля, перевозивших белых плащей Королевской Гвардии и рыцарей свиты, а замыкали процессию три тяжелых когга, груженых дарами, вином и припасами, достаточными, чтобы обеспечить двор на целую неделю. Говорят, королева Алисента настояла на том, чтобы везти с собой даже собственную воду и поваров, ссылаясь на слабое здоровье короля — жест, который на Дрифтмарке сочли завуалированным оскорблением.

Высадка в порту Высокого Прилива прошла со всей церемониальной строгостью. Лорд Корлис, принцесса Рейнис и вся семья Веларионов встречали гостей на пристани. Когда король Визерис сошел на берег, его встретили поклоном, но воздух был холоден, несмотря на солнечную погоду.

Именно тогда, к изумлению всего двора и явному неудовольствию короля, из-за спины лорда Корлиса выступил принц Деймон. Его присутствие здесь, в самом сердце дома Веларионов, было не просто неприятной неожиданностью, а открытым вызовом. Король, как говорят, побледнел, но сохранил самообладание, ограничившись лишь сухим кивком в сторону брата.

Но все взоры были устремлены на двух принцесс, что впервые за долгое время оказались лицом к лицу. Ингелия, облаченная в дорожное платье строгого черного цвета с красной отделкой, выглядела бледной и уставшей после морского путешествия. Даже её любимые украшения — золотая филигранная сетка для волос и серьги с рубинами, обычно придававшие ей блеск, — казалось, лишь оттеняли её усталость. Эйнис же, напротив, сияла. На ней было платье из мирийского шёлка цвета морской волны, а в волосах — нить черного жемчуга. Они обменялись формальным поцелуем в щеку, который был скорее «прикосновением холодного воздуха, чем сестринской лаской».

Сир Ларис Стронг, прибывший в свите Десницы, позже оставил в своем личном дневнике, известном своей язвительностью, следующую запись:

"Забавное зрелище. Младшая, в цветах дома Веларион, выглядела так, будто украла платье с плеч старшей сестры. Но сидело оно на ней куда лучше. Старшая же, хоть и увешана золотом, поблёкла, как монета со стёртым ликом. Да и черный цвет не шел к лицу принцессе, он лишь подчеркивал её бледность. Пожалуй, траурные цвета не для неё."

После короткой церемонии приветствия двор разделился. Королевской свите было предложено отдохнуть с дороги в отведенных им покоях, а лорд Корлис увел короля и Десницу для обсуждения "флотских дел". Принцессы же, обменявшись еще парой ничего не значащих фраз, разошлись в разные стороны под бдительными взглядами своих фрейлин. Возможность для уединенной беседы так и не представилась, да и, судя по их холодным лицам, ни одна из них её не искала.

Первый пир, устроенный в честь прибытия короля, прошел в Большом Зале Высокого Прилива, известном как Зал Девяти. Имя сие он получил в честь девяти великих путешествий лорда Корлиса, и сокровища, привезенные им со всего мира, служили лучшим украшением чертога. Вместо привычных гобеленов со сценами охоты и битв, стены зала украшали карты из слоновой кости, морские чудовища из нефрита и золота, а со сводчатого потолка, выкрашенного в цвет индиго и усыпанного серебряными звездами, свисали светильники из цветного стекла, привезенные из Кварта.

Пир был воплощением богатства дома Веларионов. Столы ломились от яств, что редко можно было увидеть даже в Королевской Гавани: жареные лебеди, фаршированные устрицами, крабы в остром перечном соусе, диковинные фрукты с Летних островов. Вино лилось рекой, а барды, привезенные из Вольных Городов, наигрывали чужеземные мелодии на странных инструментах, чьи звуки были непривычны уху вестеросской знати.

Несмотря на это великолепие, атмосфера оставалась напряженной и формальной. Рассадка гостей была произведена со строгим соблюдением протокола. Королевская семья и высшая знать занимали высокий стол на помосте, откуда открывался вид на весь зал. Ниже располагались лорды и рыцари попроще. Разговоры велись вполголоса, смех был редок и сдержан.

Здоровье короля Визериса, если и было до этого подорвано, и впрямь пошло на поправку от морского воздуха. Он пытался поддерживать видимость семейной гармонии, поочередно заговаривая то с лордом Корлисом, то со своей королевой. Но его усилия были подобны попыткам разжечь костер из сырых дров. Двор наблюдал, ждал, приценивался. Первый день королевского визита прошел в атмосфере безупречной, но ледяной учтивости.

В последующие дни эта учтивость начала давать трещины под натиском вечной хозяйки торжеств. Принцесса Эйнис, казалось, задалась целью развеять гнетущую атмосферу Высокого Прилива, используя для этого методы, что балансировали на грани приличий Королевской Гавани, но вполне укладывались в более свободные нравы морского двора.

Говорят, на второй вечер, после официальной части пира, она объявила о "старой дрифтмаркской забаве" — состязании в рассказывании историй, где проигравший должен был осушить кубок вина. Сама она, к изумлению южных леди, приняла в нем участие наравне с бывалыми капитанами и, как утверждают, победила, рассказав столь неправдоподобную, но захватывающую историю о встрече с морским змеем, что даже лорд Корлис одобрительно хмыкнул. Её смех звучал громче, чем у остальных, а вина она потребляла в количествах, что не пристало бы даже капитану дозорного корабля.

На третий же день, когда музыканты заиграли очередную плавную мелодию, принцесса, чьи щеки уже раскраснелись от уморительных шуток сира Лейнора, громко потребовала от них сыграть "ее любимую" — быструю, почти дикую песню, под которую моряки отплясывали в портовых тавернах. Под удивленные взгляды двора она подошла к высокому столу и попыталась увлечь за собой в танец принцессу Ингелию. Наследница, как говорят, вежливо, но твердо отказалась, сославшись на усталость.

Не смутившись ни на миг, Эйнис со смехом развернулась и потащила за собой молодого лорда Клемента Селтигара, прибывшего в свите короля. Их танец был столь быстрым и задорным, что чопорные фрейлины королевы Алисенты в ужасе прикрывали лица веерами. Реакция зала была смешанной: кто-то из старших приезжих лордов неодобрительно качал головой, но молодые рыцари и дамы, уставшие от тоски, не удержались от смешков, а моряки Веларионов и вовсе принялись отбивать ритм кубками по столу. Среди них был и сир Лейнор, что вскоре вскочил с места, чтобы сменить лорда Селтигара, и плясал с своей принцессой до тех пор, пока у музыкантов не опустились руки.

Что до принца Деймона, то он, по слухам, проводил дни в портовых тавернах и на верфях, в обществе капитанов и наемников, будто королевский визит был для него не более чем досадной помехой. Он появлялся на официальных пирах, но хранил вызывающее молчание, и его насмешливый взгляд был постоянным укором для брата.

Пока взрослые играли в свою сложную, холодную игру, юные принцы и принцессы Дома Дракона вели свои, не менее ожесточенные сражения. Королева Алисента, верная своей осторожности, держала младших — Эймонда и Хелейну — при няньках в покоях, ссылаясь на морскую сырость. Юная принцесса Хелейна, всегда отрешенная, находила утешение в том, что подолгу сидела у окна, наблюдая за полетом чаек, а Эймонд, напротив, откровенно скучал.

Зато принц Эйгон, не связанный жестким поводком матери, нашел себе занятие по душе. Он, к удивлению своей свиты, быстро сошелся с младшими сыновьями веларионских лордов и капитанов — мальчишками, чьи игры были далеки от придворных забав. Игры их были шумными, грязными и требовали настоящей сноровки. Свидетели позже вспоминали, что принц в этих играх был поразительно неуклюж, но проявлял такую яростную настойчивость, что завоевал уважение своих новых товарищей.

Однажды, во время игры в "штурм крепости" на причале, Эйгон поскользнулся на мокрых досках и, упав, разбил себе нос. Кровь хлынула ручьем, и его свита, подняв переполох, доставила его в покои. Реакция королевы Алисенты была мгновенной и холодной. Она не кричала, но её тихий, ледяной гнев был страшнее любой бури. Говорят, она отчитала нянек с такой яростью, что одна из них упала в обморок, а наставников принца отстранила от должности на месте. Король Визерис же, увидев сына с окровавленным лицом, лишь рассмеялся.

"Кровь дракона должна быть горячей!" — якобы сказал он, хлопая сына по плечу. — "Хороший урок. Теперь ты будешь смотреть под ноги."

Сам Эйгон, едва оправившись, попытался сбежать из покоев, требуя, чтобы ему позволили вернуться к игре.

"Это всего лишь нос," — храбро заявил он матери. — "Нос срастется. А честь — нет! Я почти победил!"

В эти дни не забыли и о принцессе Ингелии. По распоряжению лорда Корлиса и его невестки, ей, как наследнице Короны, было оказано все должное внимание. Лорды и леди Дрифтмарка подносили ей дары: морские карты ручной работы, редкие валирийские монеты, найденные в обломках затонувших кораблей, а также диковинные украшения — золотую сетку для волос с подвесками из яшмы и нефрита, доставленную прямиком из Кварта, и пару тончайших серег в виде мифических морских созданий. Это была искренняя, сердечная дань уважения.

Королевский визит длился целую неделю, и к концу этого срока напряжение, столь плотное в первые дни, начало развеиваться. План короля Визериса, пусть и наивный на первый взгляд, похоже, принес свои плоды. Под воздействием морского воздуха, обилия пиров и, возможно, просто от усталости от бесконечных интриг, обе стороны сбавили хватку.

Даже королева Алисента стала уделять меньше внимания принцессе Ингелии и, неожиданно, — принцессе Рейнис. Дамы находили общие темы для разговора, будь то воспитание детей или старые придворные истории. Ингелия, со своей стороны, охотно общалась с местными леди, принимая их искреннее внимание с той мягкостью, которую ей редко позволяла демонстрировать атмосфера Красного Замка. Король Визерис счастливо проводил время в гавани с лордом Корлисом, обсуждая планы строительства и нанося визиты на флагманы Веларионов, возвращаясь по вечерам уставший, но довольный.

И даже самые острые углы были сглажены. Говорят, во время одного из застолий лорд Корлис, изрядно подвыпив, вновь поднял вопрос о необходимости решительных действий на Ступенях. Но его слова не вызвали прежней реакции. Вместо этого, король Визерис лишь добродушно отмахнулся, сказав, что "эти вопросы могут подождать до возвращения в столицу", а сам лорд Корлис, рассмеявшись, тут же прервался, увлекшись прибытием очередной перемены блюд.

Именно в эти дни принцесса Эйнис распорядилась открыть для пира в честь скорого отъезда короля бочки с лучшим арборским золотым, которые были привезены королевским обозом в качестве даров. Она сама, в сопровождении сира Лейнора и сира Харвина Стронга, следила за тем, чтобы каждый кубок был полон. Тосты следовали один за другим, за короля, за наследницу, за мир, за драконов. Вино лилось рекой, и к началу ночи большинство придворных, включая даже самых стойких, были изрядно пьяны.

Атмосфера была такой, какой Визерис всегда хотел её видеть: громкий, пьяный, искренний смех и неумолчный гул застолья. И никто не заметил, как в этом благостном хаосе, под покровом всеобщего опьянения, главные фигуры незаметно покинули Большой Зал. Лишь позже, уже в свете дня, мейстеры и стражи гадали, как это могло произойти. И правда, ведь половина Королевской Гвардии, обязанная следить за безопасностью, была слишком пьяна, чтобы отличить вино от воды, а Десница, лорд Стронг, уже давно спал в своих покоях.

Я, мейстер Элиас, должен честно признать: то, что произошло дальше, остается запутанной загадкой. Свидетельств много, но они противоречат друг другу, подобно показания свидетелей на суде, где каждый говорит свою правду.

Известно одно: в какой-то момент из Большого Зала почти одновременно вышли четверо — принцессы Ингелия и Эйнис, принц Деймон и сир Лейнор. Говорят, они направились к садам, дабы совершить "короткую прогулку, чтобы освежиться после тяжелого пира". Но что именно произошло в тени аллей — остается лишь предметом спекуляций, полных противоречий.

Одни донесения настаивали на том, что принцесса Ингелия покинула зал первой, как всегда в сопровождении своей свиты. Другие же, собранные из числа слуг, чьи взоры были более прикованы к драме, утверждали, что все четверо вышли вместе. Они видели, как сир Харвин и принц Деймон, смеясь, помогли Лейнору, который споткнулся в саду и упал, усадив его на каменную скамью, а принцессы якобы отошли в сторону, чтобы "продолжить свой сестринский разговор".

Иные же, более проницательные слухи, несли, что принцесса Ингелия вовсе не была на прогулке. Говорят, её видели в тот час на пути к своим покоям в сопровождении сира Гвейна. И что именно в это время её сестра, леди Эйнис, и принц Деймон, покинув пьяного Лейнора, направились к причалу.

А на утро, когда двор собрался к завтраку, Высокий Прилив с изумлением обнаружил, что за столом не досчитались сразу двоих: принца Деймона и принцессы Эйнис. Их не нашли ни в покоях, ни в садах, ни где бы то ни было еще.

* * *

Караксес резко заложил вираж, и багровые крылья Кровавого Змея на миг закрыли от Эйнис луну. В голове у неё приятно гудело от дорнийского красного, а ветер, холодный и солёный, не отврезвлял, а лишь разжигал хмельной жар в крови. Деймон, летевший рядом, обернулся, и его лицо, освещённое снизу багряным отсветом чешуи, было искажено не улыбкой, а оскалом — тем же диким восторгом, что пенился и в её крови. Запах вина от него чувствовался даже сквозь запах серы и моря.

— Пусть на Дрифтмарке чокаются и лгут! — донесся до неё его крик, едва различимый в реве ветра. — А у нас тут свой пир!

Он пришпорил Караксеса, и пронзительный вопль дракона, от которого у Эйнис на мгновение заложило уши, эхом раскатился над водой. Она что-то прокричала Веймору, но слова утонули в грохоте крыльев. Чёрный дракон ответил низким, гортанным рёвом, от которого задрожали кости, и ринулся вниз.

«Смотри!» — лишь эта мысль пылала в её сознании, не нуждаясь в словах.

Веймор сорвался в отвесное пике, отчего казалось, будто само море несется им навстречу. Ветер выл в ушах яростную песнь, сплетая пряди её серебристо-белых волос в хаотичный, мерцающий ореол. Её вдавило в седло великолепной тяжестью, выбивающей дух из легких, а кожаный ремень больно врезался в бёдра. В последний миг, когда столкновение виделось неизбежным, Эйнис повела дракона на себя. Пике Веймора выровнялось в скользящий полет над самыми волнами. Брызги Узкого моря взорвались столпами ледяной взвеси по сторонам, на миг ослепив её. Она протерла глаза тыльной стороной перчатки, и её взгляд тут же нашел Деймона, ожидая узреть потрясение. На мгновение она представила себя не племянницей, не принцессой, скованной шелками и клятвами, но самой Висеньей, что явилась вновь, вся из огня, ярости и абсолютной власти.

Смех вырвался из его горла — грубый, неподдельный звук, затерявшийся на ветру. Кровавый Змей сложил крылья и последовал за ней. Он повторил её скользящий полет, брызги от Веймора, летящего впереди, окатили их обоих, и соль осела на губах Деймона. Он поравнялся с Эйнис, их драконы летели так близко, что кончики их крыльев почти соприкасались.

— Неплохо! — прокричал он сквозь рев ветра и драконов и погнал Караксеса вперед, к коварным пикам самой Драконьей горы.

Улыбка Эйнис превратилась в нечто, полное чистого, неприкрытого намерения. Лететь туда — одно. Нестись наперегонки — другое. Победить... вот что было нужно. Она прижалась к шее Веймора, её голос стал низким, гортанным приказом.

— Sōvēs! (Лети!)

Крылья Веймора тут же вырезали в воздухе резкий, немыслимый поворот. Он свернул с пути, проложенного Деймоном, и вместо этого устремился к гряде зазубренных шпилей, что тянулись к небу, словно костлявые пальцы. Проход, на который не отважился бы ни один здравомыслящий всадник, лабиринт из острого как бритва обсидиана и столбов раскаленного пара. Они пронеслись сквозь каменный лес со скоростью, от которой слезились глаза. Веймор подобрал одно крыло, перевернувшись на бок, чтобы проскользнуть в расщелину, едва ли превышавшую размах его крыльев; скала высекла сноп искр из его иссиня-черной чешуи. Эйнис ловко переносила вес тела, помогая ему вписаться в поворот, ее пальцы вцепились в седло так, что их свело. Порой казалось, что каждый следующий станет последним — но этого не случилось. Они вырвались с другой стороны, опередив Караксеса, и оказались на открытом воздухе над пепельными склонами вулкана. Прямо перед ними, на мысе, чернели зубчатые руины Обсидианового Гнезда.

Веймор, не сбавляя скорости, ринулся вниз, устремляясь к нему кратчайшим путем. Воздух снова засвистел в ушах, но теперь это было не падение, а целенаправленное снижение.

Эйнис выпрямилась в седле, с силой откинув с лица спутанные, влажные от морской взвеси волосы, её вымокшие одежды неприятно прилипли к телу. Веймор, тяжело дыша, раскинул крылья, гася скорость, и когти его с глухим скрежетом врезались в черный песок Обсидианового Гнезда. Она обернулась, чтобы встретить Деймона торжествующим взглядом, пока он вел Караксеса на посадку. Его дракон приземлился рядом с ударом, от которого дрогнула земля, подняв тучи обсидиановой пыли и пепла.

— Воля, дядя, — крикнула она, едва Караксес коснулся земли, и в её голосе звенела сила, не имевшая ничего общего с громкостью.

Деймон спешился первым, его движения были резкими, сдержанно-злыми. Он не смотрел на неё, смахивая с плеча дорогого кафтана налипший пепел. Его взгляд был устремлен на зазубренные шпили башни и её полуразрушенный вход, мрачно зиявший впереди.

Эйнис с трудом расстегнула застёжки сбруи. Ноги, затекшие и дрожащие от напряжения, едва удержали её, когда она сползла по боку Веймора на землю. Она сделала шаг и чуть не упала, но вовремя уперлась ладонью в горячую чешую дракона. В глазах стоял хмельной туман, смешанный с восторгом, а в ушах гудело.

— А? — выдохнула она, вытирая ладонью влажный лоб и широко ухмыляясь. — Говоришь, что я лучшая всадница? Не слышу. В ушах до сих пор ветер воет.

Деймон повернулся. Его взгляд был тяжелым и острым, как обсидиановая галька — прежняя улыбка вдруг куда-то делась.

— Лучшая всадница? Без спора. — Он медленно окинул взглядом ее с головы до ног, задерживаясь на разгоряченном лице. — Вот только иногда непонятно, ты летишь, чтобы лететь, или чтобы я на тебя смотрел.

Улыбка сползла с её лица. Хмель начал рассеиваться, сменяясь холодным раздражением.

— А ты смотришь, — парировала она, подходя ближе. — И не отрываешь глаз. Значит, представление того стоило.

— О, стоило, — его голос был ровным, беззлобным, от этого — еще обиднее. — Зрелищно. И абсолютно бессмысленно. Лорды королевства будут дрожать... от смеха.

Он не стал ждать её ответа. Вместо этого он повернулся, его длинный темный плащ хлестнул по ногам, и пошел прочь от нее и их драконов, к черному зеву башни.

— Эй! — крикнула она ему вслед, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — Это все? Мы летели сюда, чтобы ты под конец надулся?

Деймон остановился у самой тени арки, но не обернулся.

— Мы летели, потому что ты захотела. Пошли.

Он скрылся внутри. Эйнис замерла на месте, сжав кулаки. Любопытство и злость вели яростный торг у нее в груди. Секунду — другую. Затем она плюнула в черный песок и резко шагнула к башне.

Внутри Гнезда мир исчез. Ветер стих, сменившись глубокой, древней тишиной. Воздух здесь был прохладнее, пахло сырым камнем и слабым металлическим привкусом, который мог быть кровью старых битв. Снопы света пробивались сквозь трещины, освещая пылинки пепла, что дрейфовали, словно ленивые духи.

Эйнис нашла его в главном зале руины, огромном пространстве, с одной стороны открытом небу, откуда открывался вид на штормовое море внизу. Она остановилась в нескольких шагах от него, взгляд устремлён на беспокойные воды, её поза была расслабленной, но в жилах все еще играл адреналин.

— Вообще-то, ты сам меня позвал — начала она, и её голос прозвучал вызывающе громко в каменной гробнице зала. — Решайся. То тебе скучно без моих трюков, то они тебе не по нраву.

Деймон стоял у края обрушившейся стены, все еще спиной к ней. Он слегка повернул голову, ровно настолько, чтобы поймать её отражение в осколке обсидиана, торчащем из стены.

— Я позвал? — он повторил её слова с тихой усмешкой. — А кто три дня кряду носился за мной, умоляя показать Гнездо? Кто скулил, что хочется полетать?

— Тебя просто задело, что я пришла первой.

Теперь он повернулся полностью. Холодные глаза впились в неё, а на губах играла медленная, безрадостная улыбка.

— Вечно ты смотришь, кто пришел первым. На кого обернулись. Что сказали. — Он сделал шаг к ней, его руки свободно свисали по бокам, само воплощение непринужденности, но глаза пылали. — Не твои амбиции делают тебя проблемой. А твоя наивность.

— О чем ты? — выдохнула она, сбитая с толку его переходом.

— О твоей игре, — отрезал он. — Ты говоришь о силе, о драконах... а сама играешь в их правила. В почтительность к сестре-королеве. В терпение к отцовскому миру.

Его слова вонзились в неё, как ледяные иглы. Она видела в его глазах не злость, а холодную насмешку, и это жгло сильнее любого крика. Ярость, тихая и безмолвная, закипела у неё внутри. Её лицо застыло, взгляд стал острым и тяжелым. Она шагнула вперед.

— Хах. Игра. — её голос сорвался на короткий, сухой смешок. — А у тебя-то какая игра, дядя? В вечного изгнанника? В обиженного принца?

Деймон отвернулся, медленно, обдуманно обходя зал по кругу, его сапоги шуршали по древней пыли. Он провел рукой по крошащейся, выложенной обсидианом стене, его пальцы проследили жилы вулканического стекла.

— А ты знала... — его голос прозвучал задумчиво, но в нём слышался скрытый восторг, — что драконьи сны вернулись к ней? Говорят, она по ночам кричит. Королева, которую разрывают изнутри её же видения... Разве это та, что должна править? Странно, что ты хочешь приковать свою судьбу к такому угасающему разуму.

Его слова задели нерв, который она тщательно похоронила и забыла. Образ Ингелии, бледной, с расширенными от неземного ужаса глазами, вспыхнул в сознании Эйнис. Воспоминание из далекого прошлого, мимолетный миг уязвимости. Но Деймон придал ему форму, дал ему ужасное имя. На долю секунды её самообладание пошатнулось. Тень чего-то — жалости или, быть может, страха — промелькнула на её лице, прежде чем её поглотил знакомый холодный огонь амбиций. Она заставила себя рассмеяться — короткий, резкий, лишенный всякого веселья звук странным эхом отразился в руинах.

— Она не «угасающий разум», — возразила она, и её голос вновь обрел стальную остроту. — Это... ключ.

— Ключ? — Деймон прекратил ходить и повернулся к ней, его голос стал тише и грубее. — Ты думаешь, сможешь водить за нос сестру, что дни напролет нянчится с выродками Хайтауэров? Которая визжит от восторга с Гвейном из зеленых плащей и утешает хмурого болвана Эйгона? — Его улыбка исчезла, сменившись выражением полного презрения. — Её воля — сопливая слюна. Ею вертят все, кто к ней ласков. А ты надеешься вертеть ею издалека? — Он фыркнул и вновь начал шагать. — А королевство? Пожарище, которое тебе и потушить-то не под силу.

Он видел, как она собирается парировать, но оборвал её резким жестом, словно смахивая назойливую мошку.

— Но не они станут твоим концом, — его голос, ставший громче, прозвучал почти весело. Он снова отвернулся от неё, двинувшись к краю обрушенной стены. — Дрифтмарк. Ты его леди. Красивый титул. Пока что, — он повернул голову, и его взгляд был полон почти что отеческой жалости. — Это не твой дом, Эйнис. Это стул Корлиса Велариона. И твоего... мужа. — Он выплюнул последнее слово, словно оно оставило во рту гнусный привкус. — Мальчишки, что думает лишь о турнирах да смазливых оруженосцах. И однажды, раньше, чем ты думаешь, Лейнору надоест притворяться. Или Корлис решит, что хватит кормить чужую кровь. И твой трон из песка... смоет одним приливом.

Эйнис почувствовала, как его слова вонзаются глубоко, отыскивая старые, невысказанные страхи. Она стояла недвижимо, лишь ногти впивались в ладони до боли. Возражения, отточенные и умные, рассыпались в прах перед этой голой, уродливой правдой. Ей было нечего сказать.

— И вот я спрашиваю тебя, — Деймон приблизился, его голос стал тихим и густым, как дым. — Кто за тебя вступится? — Еще шаг. — Король? Старый хмельной шут, что тонет в вине и призраках. — Еще шаг. Теперь он был так близко, что она чувствовала исходящий от него жар. — Сестра? Мягкосердечная дура, что разливается в жалости ко всем, кроме тех, кого должна защищать. — Его глаза впились в неё, не оставляя пути к отступлению. — Муж?.. Тот, кто даже твою постель предпочитает делить с кем угодно, только не с тобой?

Он выдержал паузу, дав ей прочувствовать всю горечь этого перечисления.

— Когда они придут за тобой — а они придут, — его шепот был подобен скрежету камня, — что у тебя будет? Красивые слова? Чью рука с мечом?

Он был прав. Седьмое пекло, он был прав. И от этой правды по коже пробежали мурашки — не страха, а странного, пьянящего ужаса. Её взгляд, всё ещё прикованный к его лицу, стал остекленевшим.

— Ты предлагаешь мне свой меч? — голос её сорвался, стал тише, но твёрже.

Деймон не ответил. Вместо этого он, словно потеряв к ней всякий интерес, с усталым видом отвернулся и отошёл к провалу в стене, глядя на море. Напряжение, сжимавшее воздух, лопнуло. Война, которую он только что положил между ними, вдруг стала тихой, неприбранной вещью, лежащей на полу.

— Когда король умрет, — сказал он ровно и без эмоций, — им придется выбирать. И тебе тоже.

Эйнис сделала шаг. Затем другой. Но злости уже не было — лишь холодная, кристальная ясность, застывшая в глубине живота. Она овладела ею, как должна была овладеть всем. Когда она встала рядом с Деймоном, её плечо намеренно коснулось его руки. Она смотрела на то же свинцовое море, но видела за ним иной горизонт.

— Королевство пока еще мечтает о мире, — её голос был ровным, почти негромким, но он прорезал шум волн и ветра. — Но ты уже знаешь мой выбор.

Деймон медленно повернул голову к ней, его лицо стало холоднее, решительнее. Он протянул руку, его пальцы смахнули с её щеки выбившуюся прядь волос, его прикосновение задержалось на мгновение дольше дозволенного.

— Мечты, — его голос был низким рокотом, приговором, вынесенным её сестре, королю, всей этой немощной породе людей. — Не мечты сделали нас королями, Эйнис. — Его взгляд опустился на её губы, затем снова поднялся к глазам, темным и напряженным. — Драконы.

* * *

Они вернулись к полудню, когда королевский двор уже давно отбыл от завтрака. Два дракона, черный и алый, спустились с небес так же тихо, как улетали. Их одежда была влажной от морского тумана, а волосы растрепаны ветром, но держались они с вызывающим спокойствием.

Хроники не сохранили ни единого слова, сказанного ими в то утро, ни их объяснений лорду Корлису и принцессе Рейнис. Но тишина, как это часто бывает при дворе, порождает больше слухов, чем самый громкий скандал. И слухи эти, подобно морским гадам, поползли из казарм стражи в покои фрейлин, а оттуда — в уши лордов.

Один из стражников, что нес вахту у драконьих загонов, позже клялся, что видел, как принц Деймон, едва коснувшись земли, резко отпустил руку принцессы, которую лишь мгновение назад почтительно помог ей сойти с Веймора. Они не обменялись ни словом. Принц развернулся и ушел прочь с таким холодным и отрешенным видом, будто они были заклятыми врагами, а не родней по крови.

Другой же слух, более скабрезный, был пущен одной из фрейлин при дворе. Она утверждала, что, помогая принцессе Эйнис переодеться, заметила на её плечах темные отметины, похожие на синяки от грубой хватки или, как кто-то ехидно добавил, от слишком крепкого сна на твердой скале.

Что из этого правда, а что — лишь злая выдумка, рожденная завистью и подозрениями, мы уже не узнаем. Впрочем, этим слухам не суждено было надолго завладеть вниманием двора. Ибо события, произошедшие в тот день, что должен был стать кульминацией королевского визита, затмили собой не только ночные приключения принцессы, но и весь предыдущий год интриг.

Турнир, устроенный в честь завершения визита, был задуман как праздник в честь единства дома Таргариен. Но он, по горькой иронии судьбы, превратился из веселого состязания в поле битвы, где оружием служили не только копья и мечи, но и знаки внимания.

Состязания начались с "Морского Вызова" — зрелища, что должно было заставить западных и южных лордов, привыкших к конным ристалищам, позабыть о сшибках и обратить взор на истинное богатство Веларионов. Королевский двор, расположившись на специально возведенном деревянном помосте, украшенном знаменами, наблюдал за быстрыми галеонами, что соревновались в скорости и маневренности в заливе, а ставки на исход гонок достигали небывалых высот. Затем последовала более грубая забава — битва на бревне, где лучшие моряки, смеясь и бранясь, сбивали друг друга в холодную воду залива. Зрители, смеясь и восхищаясь ловкостью Веларионов, видели в этом лишь развлечение, но лорд Корлис, сидевший рядом с королем, принимал их восторги с ледяной, царственной учтивостью, демонстрируя: его люди сильны не только в управлении кораблем, но и в рукопашной схватке.

Главное действо, однако, развернулось ближе к полудню на широкой песчаной косе, где ветры Узкого Моря служили дополнительным испытанием. Здесь был устроен турнир по пешим поединкам. Накануне, как того требовал обычай, герольды дома Веларион провели проверку гербов: щиты всех рыцарей, желавших биться, были выставлены в Большом Зале Высокого Прилива, и каждый мог убедиться в благородстве и праве участников.

Как часто бывает на турнирах такого масштаба, когда на кону не только слава, но и щедрые призы от королевской семьи, находились те, кто пытался обойти строгие правила посвящения в рыцари и проверку родословных. В тот день вывели вон человек пять или шесть одного – за то, что доспехи его были ржавы и склепаны кое-как, другого – за пьяный дебош прямо в очереди.

Но запомнился лишь один.

Он представился как рыцарь дома Касвелл, но герольдмейстер Малкольм, чьи глаза за долгие годы службы выучились читать в щитах не только символы, но и душу их владельца, тут же уличил его. Он задал пару вопросов о землях и обычаях Простора. Парень, коренастый, загорелый и обветренный, с руками, привыкшими к работе, а не к перчаткам соколиной охоты, отвечал уклончиво. Тогда герольд велел ему описать родовой замок Касвеллов.

«Серый, из дикого камня, с запада дует», – выпалил тот.

Повисла тишина, а затем кто-то фыркнул. Горький Мост был выстроен из белого известняка и славился своими виноградниками на южных склонах.

Когда его щит с кентавром отобрали, парень не сробел. Напротив, он плюнул на каменный пол и начал буянить, привлекая внимание собравшейся знати.

«Да я дрался в таких местах, где ваши оруженосцы ссутся от страха в свои шёлковые штаны! Где за право трахнуть дочку трактирщицы нужно выбить зубы троим её братьям!» — кричал он, пока стражники силой тащили его к выходу.

Именно в этот момент мимо, направляясь к оружейным палаткам, проходил сир Кристон Коль. Самозванец, увидев его, замер на мгновение, а затем выкрикнул уже без прежней ярости, но с какой-то леденящей душу искренностью:

«Сир Кристон! Я видел, как вы бились на Утёсе Кастерли. Вы... вы словно сама Смерть в доспехах. Я ваш самый большой поклонник!»

Сир Кристон, как отмечают хроникёры, лишь брезгливо поморщился и продолжил путь, не удостоив самозванца ответом. Инцидент был сочтён исчерпанным, а имя самозванца, записанное прежде в списках, — было стерто из памяти на фоне грядущих великих событий.

И вот, в день турнира, у края ристалища, глашатай зычным голосом выкрикивал имена бойцов, определенных жребием, а герольд, стоявший рядом, указывал на их гербы, вывешенные на большом деревянном щите, дабы даже неграмотная чернь могла различать своих фаворитов. Первые часы были отданы отборочным поединкам, где молодые рыцари и искатели славы сходились в быстрых схватках. Маршалы турнира, назначенные лордом Корлисом, строго следили за соблюдением правил, дабы не допустить лишней крови или смертей, способных превратить праздник в траур.

После большого перерыва на ристалище вышли те, чьих имен ждал весь двор. Начались полуфинальные бои. Первыми на песок вышли два рыцаря, носивших белый плащ Королевской Гвардии: Лорд-Командующий сир Кристон Коль и капитан гвардии сир Гвейн Хайтауэр. Перед началом поединка, как того требовал обычай, бойцы подошли к королевской ложе, дабы испросить фавор у дам. Сир Кристон преклонил колено перед королевой Алисентой — жест, ожидаемый от человека, всем обязанного дому Хайтауэров. Он прикрепил к своему шлему ее зеленую ленту.

Сир Гвейн, брат королевы, к изумлению всей придворной свиты, прошёл мимо сестры и опустился на колено перед принцессой Ингелией. Наследница, как говорят, на мгновение замерла, её глаза расширились, но затем, с едва заметной, холодной улыбкой, медленно отвязала от своего рукава алую ленту и вручила её рыцарю. Говорят, лицо королевы Алисенты в тот миг стало подобно ледяной маске. Поединок был стремительным и безжалостным. Сир Кристон, чья ярость была холодна и отточена, как клинок, не стал затягивать церемоний. Парировав первый же выпад Гвейна, он в контратаке обрушил на него всю свою мощь и к третьему выпаду выбил меч из руки противника.

Второй полуфинал свел на ристалище принца Деймона и сира Харвина Стронга. Харвин, прозванный Костоломом за свою недюжинную силу, подошёл к ложе и, густо покраснев, с подобающим почтением испросил фавор у принцессы Эйнис. Та, со смехом, бросила ему свой платок цвета морской волны. Принц Деймон же, с присущим ему высокомерием, лишь усмехнулся, даже не удостоив ложу взглядом, — намёк достаточно ясный, чтобы его поняли все. Их бой был столкновением двух стихий: несокрушимой, но прямолинейной силы Костолома и змеиной хитрости Порочного Принца. В конце концов, опыт и хитрость взяли верх над грубой мощью. Деймон, устав уворачиваться, пропустил Харвина вперёд и в момент его решающего выпада подсек его, использовав инерцию могучего рыцаря против него самого. Не успев сгруппироваться, Костолом рухнул на песок под грохот собственных доспехов.

Финальный поединок турнира был предварён долгим и торжественным объявлением, на ристалище остались двое: сир Кристон Коль и принц Деймон Таргариен. Герольды провозгласили титулы и заслуги каждого участника, дабы никто в толпе не усомнился в значимости зрелища.

Первым на песок арены вышел принц Деймон. Его латы из черной стали были подбиты алым, а на щите красовался трёхглавый дракон его дома. Толпа встретила его оглушительным гулом — одни приветствовали королевскую кровь, другие — его славу бесстрашного воина.

Его противник, сир Кристон Коль, не уступил в зрелищности. Его доспехи цвета морской глубины и плащ из белого шелка представляли собой воплощение суровой мощи. Когда герольд назвал его «Защитником Короля», рёв толпы удвоился — здесь был любимец простого народа, воин, выкованный в битвах, а не рождённый в пурпуре.

Соперники вновь подошли к королевской ложе. Сир Кристон, как и в предыдущих раундах, преклонил колено перед королевой Алисентой и получил от неё зеленую ленту. Принц Деймон же на сей раз обратился к принцессе Ингелии.

Присутствующие отметили, что принцесса на мгновение замерла, но затем, с обычной для неё сдержанностью, протянула ему алую ленту. Принц принял её и повязал на руку выше локтя.

Оба рыцаря заняли свои позиции и по сигналу маршала начался бой на мечах. И здесь проявилась вся разница их натур. Принц Деймон атаковал с яростью дракона — его удары были стремительны, атаки — дерзки. Он искал брешь, пытался сломить оборону напором. Сир Кристон же был подобен крепостной стене. Он не отступал, но и не бросался вперёд. Каждый его парирующий удар был точен и расчётлив; он будто изучал манеру боя принца, экономя силы.

Исход первой схватки остался неясен. Ни один не добился перевеса, и после долгой и утомительной серии обменов ударами маршалы, видя истощение бойцов, дали знак к перерыву. Говорили, что лорд Корлис, наблюдавший с трибуны, заметил: «Наконец-то размялись. Теперь начнётся настоящая битва».

Когда бойцам было предложено выбрать орудие для следующей схватки, именно принц Деймон, ко всеобщему удивлению, потребовал булавы. По рядам знатных лордов прокатился удивлённый гул, и многие переглянулись. Все присутствующие знали, что тяжёлая булава – излюбленное и грозное оружие сира Кристона. Этот выбор многие сочли то ли высшей степенью дерзости, то ли безрассудства.

Изначально их схватка напоминала прежнюю: оба бойца действовали осмотрительно, оценивая силу и манеру друг друга. Первые удары были почти церемонны – пробные, отстранённые. Но стоило Колю нанести первый по-настоящему мощный удар, раскрошивший край щита принца, как битва перешла в иную фазу.

Звон булав, пробивающих сталь, был слышен далеко за пределами арены. На доспехах обоих остались вмятины, а песок под их ногами был усеян блёстками сколотой эмали и позолоты. Говорят, главный маршал не менее трёх раз бросал вопрошающий взгляд на королевскую ложу, ожидая знака остановить это побоище. Но Его Величество Визерис сохранял каменное спокойствие, не подавая ожидаемого сигнала.

Вскоре преимущество сира Кристона стало очевидным. Его удары, наносимые с каменной уверенностью, один за другим находили свою цель. Доспехи принца Деймона приняли на себя больше ударов, он отступал под неумолимым натиском, и его ответные атаки становились всё более отчаянными и менее точными. Чаша весов склонилась на сторону Защитника Короля.

Именно в этот момент сир Кристон, использовав промах противника, нанёс тот самый сокрушительный удар булавой в плечо принца. Звук был столь отчётлив, что его слышали в первых рядах – глухой, влажный хруст, более красноречивый, чем любой крик.

Принц Деймон рухнул на одно колено. По его лицу, видному в забрале, пробежала гримаса невыразимой боли. Маршалы сделали шаг вперёд, готовые остановить бой – по всем законам турнира, одного такого попадания было достаточно. Однако, прежде чем прозвучал рог, принц поднялся на ноги. Говорят, в его глазах не было ни покорности, ни страха – лишь чистая, обжигающая ярость.

Деймон, пренебрегая болью и правилами, ринулся вперёд. Он больше не целился в доспехи – он бил куда придётся, пытаясь сокрушить противника любой ценой. Сир Кристон, вынужденный защищаться от этого шквала, отвечал той же монетой. Их схватка превратилась в жестокую, грязную свалку на песке, где булавы использовались уже не для показа мастерства, а для нанесения максимального урона. Возбуждённый ропот прошел по трибунам – зрители понимали, что становятся свидетелями чего-то большего.

Под грузом нарастающей боли и явного проигрыша, принц Деймон, отступая, в отчаянии нанес низкий удар булавой по колену сира Кристона. Раздался характерный звук, и Коль, с подавленным стоном, рухнул на песок. Деймон, не теряя темпа, нанес еще один удар, на этот раз по шлему противника, оглушив его.

На мгновение принц замер, он окинул взглядом трибуны, будто ожидая признания своей победы. Однако сир Кристон, даже будучи оглушенным, проявил невероятную выдержку. В момент, пока внимание Деймона было отвлечено, Коль, превозмогая собственную боль, сумел нанести ответный удар по ноге принца.

Деймон с криком рухнул рядом. Оба рыцаря лежали на песке, но подняться, чтобы продолжить бой, смог лишь один — сир Кристон Коль. Он встал на одно колено, затем на ноги, тяжело опираясь на свое оружие.

И тогда прозвучал рог маршала, возвещающий об окончании поединка. Победа была присуждена Колю.

Услышав это, принц Деймон, все еще лежавший на земле, в ярости крикнул: «Меч!». Его оруженосец, находившийся у края арены, бросился к нему с Темной Сестрой. Деймон выхватил валирийский меч из ножен, и на мгновение над ареной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Принц занес клинок, но было уже поздно. Маршалы тут же указали ему на нарушение, а рог прозвучал вновь, подтверждая окончание боя. Стиснув зубы, принц был вынужден вернуть меч. Он поднялся без помощи и, хромая, покинул арену под смешанные крики толпы — одни ликовали, другие выражали разочарование, что зрелище завершилось, так и не дойдя до кровавой развязки.

Поражение принца Деймона стало главной темой для разговоров на пиру, устроенном в тот вечер в честь завершения королевского визита. Сир Кристон Коль, провозглашенный чемпионом турнира, занимал почетное место за столом Королевской Гвардии, принимая поздравления от других рыцарей. Сам же принц на пиру так и не появился. Говорили, что рана, нанесенная ему булавой Коля, оказалась серьезнее, чем казалось на первый взгляд, и мейстеры запретили ему покидать покои. Другие же, более циничные, шептались, что гордость Порочного Принца была уязвлена куда сильнее, чем его плечо, и он просто не желал представать перед двором в роли побежденного.

Как бы то ни было, его отсутствие позволило королю Визерису вздохнуть с облегчением. Пир прошел в атмосфере показного примирения, и на следующий день королевский флот отбыл с Дрифтмарка, оставив позади и горький привкус соперничества, и сладость побед.

Королевский двор вернулся в привычную колею интриг Красного Замка. Принцесса Ингелия вновь погрузилась в свои книги и редкие выезды на охоту, принцесса Эйнис осталась на Дрифтмарке, а принц Деймон, едва оправившись от ран, вернулся в столицу. Тишина, что последовала за этим, была обманчивой, как штиль перед бурей.

Тишина, однако, была чужда натуре принца Деймона. Для человека, чья жизнь была чередой битв, интриг и полетов на драконе, мирное существование в стенах Красного Замка было подобно заточению. Война на Ступенях еще шла, но отправиться туда он не мог — раненое плечо еще заживало, не позволяя всерьез упражняться с мечом, а визиты на Дрифтмарк, по слухам, прекратились. Лишенный дела, Порочный Приц отдался тем утехам, что всегда были ему по душе: вину, азарту и женщинам.

Его все реже видели при дворе, но все чаще — в самых злачных уголках Блошиного Конца. Он проводил ночи в игорных домах и тавернах, где его собутыльниками были не лорды, а наемники, городские стражники и прочий сброд, ценивший звонкую монету и дерзкую шутку выше благородного происхождения. Именно из этих притонов и поползли по городу новые, скабрезные слухи о принце.

Говорили, что он, выбирая себе компанию на ночь в борделях на Шелковой улице, отдавал предпочтение девицам с волосами цвета платины или серебра. Один из его тогдашних приятелей, наемник по имени Кровь, много лет спустя, уже сидя в темнице, хвастался сокамерникам:

«Бывало, принц щупал ту или иную девку, да вдруг отшвырнет: "Не то, пахнет чесноком и черноземом". А потом уставится на ту, что подороже да помоложе, с серебром в косе, и тащит её наверх. Всех шлюх в городе, клянусь, перебрал. Но монету всегда платил исправно».

Правдивы ли эти россказни или нет, мы не узнаем. Но именно в одну из таких пьяных ночей, в таверне, полной дыма, дешевого эля и чужих ушей, бесчинства его пересекли черту. Говорят, кто-то из стражников в шутку напомнил ему о поражении на турнире от сира Кристона. Деймон, чьи глаза уже застилала винная дымка, впал в ярость.

Он вскочил на стол, едва не опрокинув кубки, и громогласно заявил, что "безродный дорнийский выскочка" победил лишь потому, что бой остановили, а будь у него в руках Темная Сестра, он бы "выпотрошил этого белого плаща, как рыбу". Но на этом он не остановился. Когда кто-то из толпы выкрикнул что-то о "Жемчужной Королеве" Дрифтмарка, принц расхохотался.
«Жемчужная Королева?» — проревел он, по словам свидетелей. — «Я учил эту девочку летать, когда вы еще под стол пешком ходили! И поверьте, она усвоила не только уроки полета... А что до её мужа, так тому и не снилось, чему я её научил!»
Он не договорил, но его пошлая ухмылка и жест, которым он сопроводил свои слова, не оставили сомнений в их значении. Этой пьяной тирадой принц Деймон одним махом оскорбил Лорда-Командующего Королевской Гвардии, намекнул на свою связь с племянницей и публично унизил её мужа, лорда Дрифтмарка. Он бросил тень на честь дома Веларион и растоптал хрупкий союз с Короной, и сделал это с таким презрением, будто намеренно поджигал фитиль войны.

История эта разлетелась по столице быстрее чумы. Уже к утру следующего дня об этом шептались в каждом уголке Красного Замка, от кухонь до покоев Малого Совета. То, что прежде было лишь недоказанным слухом, теперь обрело вес почти официального заявления, сделанного одним из главных лиц королевства.

Как свидетельствуют записи Великого Мейстера Меллоса, следующее заседание Малого Совета началось с доклада лорда Корлиса. Морской Змей, ссылаясь на их недавний разговор с королем на Дрифтмарке, вновь поднял вопрос о необходимости решительных действий на Ступенях, где пираты Триархии, оправившись от поражения, снова начали тревожить торговые пути.

Но не успел он закончить, как его прервал лорд Джаспер Уайлд, Мастер над Законами и верный сторонник королевы. С притворным сожалением в голосе он заметил, что, прежде чем обсуждать «заморские авантюры», стоит, быть может, обратить внимание на дела куда более насущные, «бьющие прямо в сердце королевства». Он с отвращением пересказал слухи о ночных похождениях принца, подчеркнув, что его хвастовство «позорит репутацию не только его самого, но и — по несчастному стечению обстоятельств — наших верных союзников».

Король Визерис, как говорят, лишь раздраженно отмахнулся. Он заявил, что его брат не впервые несет пьяную чушь, и что он не намерен «разбирать сплетни из придворных борделей на своем Совете».

Именно в этот момент, когда лорд Уайлд уже готов был отступить, в наступившей тишине прозвучал голос принцессы Ингелии. Она, до этого молча сидевшая рядом с отцом, тихо, но отчетливо произнесла: «Забавно. Но мой дядя, как правило, только в хмельном угаре правду и говорит».

Для всех присутствующих её слова прозвучали как удар грома. Наследница, всегда такая сдержанная, не утверждала, не обвиняла — она лишь посеяла семя сомнения, и это семя упало на благодатную почву. Говорят, лицо Визериса побагровело, и он, не в силах сдержать гнев, в гробовой тишине прервал заседание, заявив, что разберется с этим делом лично.

Слово короля было исполнено в тот же день. Поскольку многие из Золотых Плащей все еще смотрели на принца Деймона как на своего истинного командира, на поиски были отправлены люди, чья верность не вызывала сомнений — гвардейцы под началом сира Кристона Коля. Они отыскали принца в игорном притоне под названием "Крысиная нора", где тот, судя по всему, еще не проснулся с ночной попойки. Его не повели, а скорее потащили в Красный Замок, не дав времени даже оправиться от похмелья. В тронный зал он явился в том же виде, в каком его застали: в грязной рубашке, от которой разило дешевым элем и бордельным потом.

Аудиенция, как говорят, проходила за наглухо запертыми дверями. Король Визерис выгнал из зала всех, даже белых плащей своей гвардии, оставшись с братом один на один. Но стены замка, как известно, помнят все, и то, что предназначалось для двоих, вскоре стало пищей для сотен ушей.

Слуги, что "случайно" протирали пыль в соседних коридорах, позже пересказывали обрывки яростного спора. Они слышали, как король, срываясь на крик, вопрошал, «доколе ты будешь вонять этим дерьмом, позоря нашу кровь?». Он кричал, что Деймон из всего делает кровавый спектакль, и что если уж ему так не терпится спиться, пусть делает это где-нибудь подальше от столицы, где его не увидят глаза послов и лордов.

Ответ Деймона, как утверждали те же слуги, был дерзким и пропитанным ядом. Говорили, он со смехом ответил, что правда, в отличие от королевского вина, не всегда бывает сладкой, и что он, по крайней мере, не боится называть вещи своими именами. Какие еще оскорбления прозвучали в тот час, осталось тайной. Но итогом этого разговора стал приказ короля: Деймон должен был покинуть Королевскую Гавань и отправляться куда угодно, лишь бы его духу не было в столице. Принцу было велено оставаться в своих покоях до утра. Но Деймон Таргариен никогда не следовал чужим приказам.

На рассвете следующего дня он покинул замок, но не один. С ним ушла почти сотня Золотых Плащей — самые отпетые головорезы, верные ему еще со времен его командования. И ушел он не с пустыми руками. По пути он заглянул в сокровищницу и, приставив клинок Темной Сестры к горлу перепуганного хранителя, забрал одно из трех драконьих яиц — то самое, черное, как обсидиан, что нашли его племянницы годами ранее. И, словно издеваясь над братом, он снова проигнорировал его волю. Как и много лет назад, он направился на Драконий Камень — где его, к слову, без сопротивления и даже радостно приняли.

Дерзкий поступок принца Деймона поверг двор в состояние, близкое к панике. Кража драконьего яйца, символа будущего дома Таргариен, и захват Драконьего Камня, родовой твердыни наследников, были не просто оскорблением, а прямым вызовом власти короля.

Король Визерис, как говорят, бушевал в своих покоях, сокрушая все на своем пути, но Малый Совет, в ужасе перед призраком междоусобной бойни, убедил его действовать сперва силой слова, а не меча. Вопрос о том, кто возглавит делегацию, стал предметом яростных споров.

Говорят, лорд Бисбери, Мастер над монетой, человек осторожный и склонный к компромиссам, предложил отправить на Драконий Камень Великого Мейстера Меллоса, сменившего на этом посту Рунцитера лишь год назад. Расчет был прост: старый мейстер был наставником обоих принцев, и, возможно, его слово могло бы достучаться до Деймона.

Но эта идея была встречена насмешками со стороны более воинственных членов Совета. Лорд Джаспер Уайлд язвительно заметил, что «посылать мейстера к строптивому дракону — все равно что послать ягненка уговаривать волка соблюдать пост». Он и другие настаивали, что посланник должен олицетворять не просьбу, а непоколебимую волю Железного Трона. В итоге, после долгих прений, было принято считавшееся единственно верным решение: делегацию возглавит сам Десница Короля, лорд Лионель Стронг. Его слово — слово короля, и отказ ему будет равносилен объявлению мятежа.

В качестве военного эскорта Десницу сопровождали сир Аррик Каргилл из Королевской Гвардии и два десятка рыцарей из личной гвардии короля. Возглавлял же весь отряд, как и подобало его рангу, сам Лорд-Командующий, сир Кристон Коль. Этот выбор, несомненно, был тонким ходом королевы Алисенты.

Но все эти ухищрения оказались напрасны. Прибыв на Драконий Камень, делегация обнаружила ворота крепости наглухо запертыми. На стенах не было видно ни единой живой души. На призывы Десницы выйти для переговоров никто не ответил. Они простояли под стенами до самого вечера, под пронизывающим морским ветром, пока голос герольда, зачитывавшего королевский указ, не охрип. Замок молчал, словно вымерший. Единственным ответом им был рев Караксеса, что доносился из драконьего логова на склоне горы — насмешливый и угрожающий.

Униженная и оскорбленная делегация, во главе с первым министром королевства, вернулась в Королевскую Гавань ни с чем. Провал этой миссии поставил короля Визериса в безвыходное положение. Применить силу означало начать войну. Не делать ничего — означало расписаться в собственном бессилии.

Малый Совет погрузился в состояние смятения и бессильной ярости. Споры о том, как поступить далее, длились весь следующий день, не принеся никаких плодов. Предложение лорда Бисбери отправить флот и блокировать Драконий Камень было отвергнуто как прямое объявление войны, а идея послать вторую, более представительную делегацию, была высмеяна лодром Уайлдом, заявившим, что «посылать второе посольство — это все равно что просить вторично ударить себя по щеке».

Принцесса Ингелия, как свидетельствуют записи, оставалась молчаливой наблюдательницей на протяжении всех этих дебатов. Лорды видели лишь её сдержанность, но, как позже шептались её фрейлины, в покоях она не находила себе места, то и дело подходя к окну. Вид униженного двора и её отца, доведенного до ярости, не приносил ей удовлетворения. Напротив, ею, судя по всему, овладело леденящее душу прозрение: именно её слова, брошенные в зале Совета, стали тем топором, что обрубил последние нити, удерживавшие мир. Эта мысль не парализовала её, а, как ни странно, придала ей ту самую решимость, которой ей так не хватало.

Развязка наступила вечером. Когда принцесса вернулась в свои покои, её уже ожидал гонец — то был человек в ливрее дома Веларион, весь в дорожной пыли. Он не передал ей письма. Вместо этого он, склонившись, прошептал ей на ухо несколько слов, предназначенных лишь для неё. Что именно он сказал, осталось тайной. Она отпустила гонца, и, не сказав ни слова своей свите, стремительной, почти бегущей походкой покинула покои, направившись к Драконьей Яме.

Солнце уже садилось, окрашивая небо в кровавые тона, когда она вошла под своды огромного купола. В Яме шла вечерняя кормёжка. Драконохранители, грубые и обветренные люди, таскали окровавленные туши овец к пещерам, где в полумраке гремели цепи. Несколько драконохранителей суетились у логова Итрикса, а рядом с ними стоял некий полный человек в сером облачении, с чашей в руке. Его лицо было незнакомо, но на пальце Ингелия заметила кольцо с печаткой, какие носят аколиты Цитадели — простой свинцовый ободок. Что делал в час кормёжки в логове больного дракона посланник из Староместа, осталось вопросом, на который не нашлось честного ответа.

Принцесса не стала задавать вопросов. Её гнев, сдерживаемый годами, нашел выход. Она потребовала, чтобы все, кроме неё, немедленно покинули Яму. Когда один из хранителей, пытаясь возразить, сослался на приказ короля, Ингелия, как свидетельствуют очевидцы, резко оборвала его, выпрямившись во весь рост, а её глаза, как у всех Таргариенов в гневе, приобрели пугающий фиолетовый оттенок. Она не повысила голоса — лишь сообщила ему, что если цепи не будут сняты к тому времени, как она сосчитает до десяти, его голова, как и головы всех его людей, к утру будут украшать пики на стенах Красного Замка.

Этого было достаточно. Перепуганные хранители бросились исполнять волю принцессы. Спустя мгновение, под оглушительный лязг и грохот, тяжелые оковы, что держали Итрикса, рухнули на каменный пол.

Едва Итрикс почувствовал свободу, как его скорбный рык превратился в в всесокрушающий рев, возвещавший о его освобождении. На глазах у замерших стражей и драконохранителей, принцесса Ингелия без помощи взобралась ему на спину. С могучим взмахом белоснежных крыльев, что подняли тучи пыли, Итрикс взмыл в воздух и, пробив закатное небо, устремился на восток. В сторону Драконьего Камня.