Сестра моя, Королева моя

Дни, последовавшие за заседанием Совета, на котором решилась судьба короны, для большей части Красного Замка текли в привычной, праздничной суете. Двор готовился к торжествам в честь рождения принца Рейгара, и эта подготовка была сама по себе малой войной, где сражались не мечами, а самолюбием. Лорд-распорядитель, сир Аллар, седой и измученный человек, едва спал, пытаясь угодить всем. Его помощники носились по замку, согласовывая меню для трёхдневного пира, где, по слухам, должны были подавать не только лебедей в меду и зажаренных вепрей, но и диковинного павлина, чьё оперение после готовки должны были водрузить обратно на тушку, дабы поразить воображение гостей. Но и на этом празднества не должны были закончиться. Король Визерис, человек по натуре своей праздный и любящий пышность, не гнушался тратить добрую часть казны, когда речь заходила о радости его дома. В честь первого внука были объявлены и великий турнир, и королевская охота, сулившие своим размахом затмить даже торжества последних лет.

Герольды в библиотеке спорили до хрипоты, изучая генеалогические древа и сверяясь с реестрами. Посадить лорда Дарри ближе к королю, чем лорда Фрея, означало бы разжечь вражду. А пренебречь упоминанием  в приглашении младшего сына лорда Тирелла, недавно посвящённого в рыцари, было бы несмываемым оскорблением для всего Простора. Вороны, чьи клетки заполнили одну из башен, разносили по всему Вестеросу позолоченные свитки с приглашениями, и каждый из них был произведением искусства, скреплённым королевской печатью. Алара Златослов, всегда чуткая к подобной суете, позже сложила об этом ироничную балладу:

«Король ждёт внучонка, гудит весь удел,

Повар сотню уток ощипать успел.

Герольд ищет в книгах, кто чей вассал,

Чтоб лорд Блэквуд лорду Бракену в рожу не дал.

(Говорят, спор о том, чей герб — вороны Блэквудов или конь Бракенов — должен быть вывешен выше на турнирных шатрах, едва не закончился поножовщиной прямо в кабинете лорда-распорядителя. Сиру Аллару пришлось пообещать обоим, что их гербы будут висеть на одном уровне, но на противоположных концах ристалища.)»

Юные принцы и принцесса были в восторге от грядущего праздника. Говорят, юная Хелейна, всегда отрешённая, с воодушевлением рассказывала своим фрейлинам о «новом маленьком драконе, что прилетит с моря», а принц Эймонд требовал, чтобы ему сшили новый камзол, точь-в-точь как у его старшего брата Эйгона.

Но за этим фасадом показного благополучия уже проступали первые трещины. Принцессу Ингелию, тётю новорождённого, никто не видел со дня того рокового Совета. Стража у её покоев была незаметно удвоена, но сама она не появлялась ни на ужинах, ни на прогулках. Когда один из рыцарей в казарме в шутку спросил сира Гвейна, не оттого ли он так мрачен, что его госпожа променяла его общество на свои покои, тот лишь бросил на стол свой меч с глухим стуком и ответил, что с сего дня он более не состоит в её гвардии.

Вскоре даже самые недалёкие придворные начали замечать странности. Заседания Малого Совета, прежде собиравшиеся раз в неделю, теперь проходили ежедневно. Первыми тревогу забили лорды из ближайших к столице земель — Стокворты, Росби, Масси, — что прибыли на торжества раньше других. Они с недоумением отмечали, что король выглядит осунувшимся, с запавшими глазами, королева не покидает септы, а Десница мрачен, как сама смерть. А затем, в один из дней, вороны просто перестали летать. Приглашения больше не рассылались. Торжества, казалось, отменили, не объявив об этом.

Принцесса Ингелия на этих частых советах не появлялась. Одна из её служанок позже писала:

«...госпожа почти не ест. Великий Мейстер Меллос приходил сегодня утром, принёс ей чашу с маковым молоком. Мне так послышалось. Но она швырнула в него поднос, и чаша разбилась. Кричала, чтобы он убирался и больше не смел появляться с этим ядом. После этого вновь пришел сам король. Он кричал на неё, я слышала через дверь. И уходил всегда злой.»

Говорят, после одного из таких разговоров король Визерис вернулся в зал Совета другим человеком, и казалось, будто годы прибавились к его возрасту за один час. Он обратил свой гнев не на дочь, а на тех, кто был рядом, на столпы его власти. Он вопрошал лорда Стронга, как тот, будучи Десницей, допустил, чтобы подобный документ был заверен его печатью. Он с ледяным презрением смотрел на Великого Мейстера Меллоса, интересуясь, не нашло ли в Цитадели распространение новое учение, поощряющее дочерей идти против воли своих отцов.

Но что они могли ответить? Лорд Стронг, с невозмутимостью, что приличествует его рангу, лишь развёл руками и указал, что его долг — заверять законные волеизъявления, а не судить их. А мейстеры Цитадели в своем послании за своей печатью напомнили, что, хотя прецедента добровольного отречения наследника и не было, не существовало и закона, прямо его запрещающего. Более того, тот самый недавний теологический трактат «О природе власти», изданный с благословения Звёздной септы, связывал руки даже королю.

Да и что мог сделать король? Запереть её в башне? Она и так была почётной пленницей. Угрожать ей? Но чем можно угрожать той, что добровольно отказалась от величайшей власти в мире? И за всеми этими юридическими и моральными тупиками стояла одна, самая веская причина, которую никто не осмеливался произнести вслух, но о которой думали все. У неё был дракон. Все помнили ярость Итрикса, закованного в цепи. Повторить эту ошибку, когда королевство и так балансировало на лезвии ножа, означало бы собственными руками разжечь пожар гражданской войны.

Когда стало очевидно, что волю принцессы Ингелии невозможно ни сломить угрозами, ни отменить указами, вместо прежнего оцепенения по замку засуетились гонцы, а в покоях знати до поздней ночи горели свечи. Споры вспыхнули с новой силой, но велись они теперь не в тронном зале, а в тишине кабинетов, за плотными портьерами и под сенью ночи.

Сторонники традиций, и в особенности партия королевы Алисенты, восприняли отречение не как кризис, а как долгожданный дар судьбы. Для них логика была проста и неоспорима: если наследница, назначенная вопреки законам, уходит, порядок восстанавливается сам собой, и корона должна перейти к старшему сыну короля, принцу Эйгону, с кем та была обручена.

Говорят, в те дни из покоев королевы и башни Десницы во все концы государства полетели вороны. Письма, скреплённые личными печатями Хайтауэров, Ланнистеров и Стронгов, были осторожны в формулировках, но ясны по сути: они прощупывали почву, ища поддержки для «истинного наследника». Некоторые же придворные, чьё рвение опережало разум, уже тогда совершили опасную неосторожность. Слуги шептались, что лорд Джаспер Уайлд, встретив юного Эйгона в коридоре, поклонился ему ниже обычного и громко, дабы все слышали, назвал его «будущим королём», что было тут же подмечено и записано одним из клерков Десницы.

Но триумф сей был преждевременным. На следующее заседание Совета, лязгая доспехами и шурша шелками, явился лорд Корлис Веларион. Он прибыл на праздник, но попал на войну, и Морской Змей был к ней готов лучше других.

Если «зелёные» строили свои доводы на песке старой андальской традиции, то Корлис, с ледяным спокойствием, возводил свою крепость на граните королевского указа. Он напомнил Совету, что король Визерис уже однажды сделал выбор в пользу первородства, отвергнув мужскую линию в лице принца Деймона ради дочери. А после добавил, уже тише, что и внука своего, «чистейшей Валирийской крови», он тоже отказался как-либо утверждать в очереди престолонаследия.

«Если старшая дочь слагает с себя полномочия, — гремел его голос под сводами зала, — то, согласно той же логике, что посадила её на это место, право переходит не к брату, а к следующей по старшинству сестре. К принцессе Эйнис».

Аргументы Веларионов были весомы: Эйнис была взрослой, замужней женщиной, леди богатейшего дома и, что важнее всего, матерью здорового сына. На фоне восьмилетнего Эйгона, чьё правление означало бы долгие годы регентства (а значит — правления Хайтауэров), фигура Эйнис казалась многим лордам, особенно тем, кто опасался усиления Староместа, куда более предпочтительной.

И здесь, как историк, я не могу не отметить горькую иронию судьбы. Принцесса Ингелия, которую часто обвиняли в витании в облаках, оказалась права в своём холодном расчёте. Малый Совет действительно сам выложил эту дорогу. Отстаивая права Ингелии против Деймона годами ранее, утверждая, что воля короля выше традиций, а затем и откладывая обсуждение наследия Рейгара, они собственноручно выковали оружие, которое теперь обернулось против их кандидата.

Более того, партия королевы сама захлопнула этот капкан, когда настояла на помолвке принца Эйгона с принцессой. Ибо принца не обручают с узурпатором ради мира; его обручают с законной наследницей, дабы объединить притязания. Этим союзом они де-факто признали легитимность Ингелии и тот порядок наследования, что возвёл её на пьедестал. Теперь же их собственный меч был обращен острием против них. Заявить теперь, что Эйгон должен наследовать в обход старшинства, значило бы признать, что помолвка была фарсом, а их собственные действия последних лет — ошибкой. Они не могли отвергнуть Эйнис, не разрушив фундамент, на котором пытались построить будущее Эйгона.

Лучше всего эту ситуацию описал лорд Ларис Стронг. В обрывке письма, найденном много позже в архивах Харренхолла, сохранились такие строки, написанные его бисерным почерком:

«Забавно наблюдать за пастухами, что празднуют победу, глядя на пустую клетку. Они полагали, что намертво приковали волчицу цепями из долга и брачных клятв. Но они забыли старую истину леса: чтобы обрести свободу, истинный зверь отгрызёт себе лапу, не дрогнув. Они смотрят на окровавленный обрубок и сломанный капкан  — корону, что она оставила, — и думают, что охота окончена. Они не поняли, что она вырвалась не для того, чтобы зализывать раны в одиночестве. Она ушла, чтобы привести стаю.»

Осознание истинных масштабов произошедшего приходило к двору волнами, подобно приливу, что медленно, но верно затапливает берег. Едва улеглись первые страсти по самому факту отречения, как мейстеры указали на неизбежное следствие этого шага, которое в пылу споров упустили из виду многие, но только не королева Алисента.

Отрекаясь от титулов и прав наследницы, принцесса Ингелия слагала с себя и все обязанности, сопряжённые с этим статусом. А главной из этих обязанностей была помолвка с принцем Эйгоном. Брачный договор, скреплённый годами ранее, заключался не просто между Ингелией и Эйгоном, а между Наследницей Железного Трона и будущим королём-консортом. Не стало наследницы — рассыпался в прах и договор.

Эта новость не вызвала криков, но прошла по лагерю «зелёных» глухим гулом, заставив их перешёптываться в углах и обмениваться тревожными взглядами. Весь их план по объединению притязаний через брак развалился на глазах. Однако не все разделяли эту панику. Говорят, престарелый лорд Касвелл, человек, повидавший на своём веку немало смут, позже, в частной беседе у камина заметил:

«К чему этот плач? Считайте, что принцесса Ингелия умерла. Не телом, хвала Семерым, но как политическая фигура она мертва. Разве можно гневаться на богов за смерть невесты? Вдовец свободен для нового брака. Нам следует не скорбеть, а искать новую партию».

Но королева Алисента не обладала подобным философским спокойствием. Для неё крах помолвки стал последней каплей. Двери королевских покоев, прежде всегда открытые для неё, теперь захлопнулись — не по воле короля, но по её собственной. Она более не посещала супруга по вечерам, а детей своих стала забирать под любым благовидным предлогом, словно пытаясь оградить их от самого воздуха Красного Замка. За обеденным столом она отвечала королю односложно, глядя куда-то поверх его головы.

Развязка наступила на следующем заседании Малого Совета. Король Визерис, сидевший в кресле, ссутулившись, будто под невидимой тяжестью, наконец утвердил свою волю. Хроники гласят, что он не произносил долгих речей, лишь устало подтвердил неизбежное: закон и прецедент, установленный им же, не оставляли иного выбора. Коль скоро старшая дочь отреклась от своего права, бремя наследия переходит к следующей по старшинству.

Последующую тишину, наполненную вздохами не то облегчения, не то огорчения, разорвал сухой, скрипучий голос Джаспера Уайлда. Он поднялся со своего места, дабы озвучить вопрос, что был на уме у многих: статус супруга новой наследницы. Ибо принцесса Эйнис не свободна; она была женой сира Лейнора из дома Веларион, что делает его... королём-консортом?

Сей аргумент породил новую бурю, что не утихала несколько дней. Малый Совет превратился в горнило, где плавились амбиции и старые обиды. Лорд Джаспер Уайлд справедливо указывал на недопустимость положения, при котором, при живых принцах крови Таргариенов, государством фактически станет править лорд из вассального дома. Сир Тайланд Ланнистер, занимавший кресло Мастера над кораблями, энергично кивал, бормоча одобрения — злые языки утверждали, что он пёкся не столько о чистоте династии, сколько о собственном месте в Совете, которое при возвышении Веларионов неминуемо вернулось бы к Морскому Змею. Лорд Корлис, присутствовавший на заседании, слушал эти речи с каменным лицом, но в глазах его, как отмечали свидетели, горел огонь неуёмной гордыни. Он не желал уступать ни пяди того величия, что, как ему казалось, само шло ему в руки.

Разрубить этот узел выпало Деснице, лорду Лионелю Стронгу. Решение, вымученное им в течение трех дней и ночей в сообществе мейтера Меллоса, было призвано удовлетворить букву закона и усмирить гордыню Великих Домов, хотя, как показала история, оно никого не сделало счастливым.

Было постановлено и записано, что сир Лейнор Веларион, дабы не умалять величие короны, примет титул Принца-Консорта — звание высокое и почетное, но, как было особо оговорено в грамоте, не дающее права повелевать государством или восседать на Железном Троне. Это позволило многим вздохнуть с облегчением, ибо призрак прямого воцарения дома Веларион был изгнан, однако ж, по правде говоря, ясности и простоты в запутанную паутину грядущего правления это не внесло.

Тут же решилась и судьба принца Рейгара — младенец, рождённый Веларионом, должен был немедленно принять имя и герб Таргариенов, отринув отцовское наследие ради материнского. Более того, было оговорено, что воспитание будущего наследника должно проходить в стенах Красного Замка, под присмотром двора — условие, в котором прозорливые умы усмотрели не столько заботу, сколько желание держать будущего короля в почетном заложничестве. Для лорда Корлиса это было величайшим гамбитом: желая утвердить свою кровь на Железном Троне, он осознанно лишал Дрифтмарк прямого наследника, ибо носить два титула единовременно закон не дозволял. На этот размен — корону взамен родового гнезда — Морской Змей пошёл с холодной решимостью, чем вызвал глухой ропот среди своих вассалов, кои не желали видеть, как будущее их дома приносится в жертву столичным амбициям. Иные же были вынуждены смириться и искать утешение лишь в том, что юный принц будет возрастать в величии и безопасности Красного Замка.

Дабы скрепить этот хрупкий мир и окончательно связать враждующие ветви, был заключен и брачный договор. Принц Рейгар, едва научившийся дышать, был наречен будущим супругом принцессы Хелейны, дочери короля и Алисенты. Иные при дворе шептались, что король Визерис, подобно старому зодчему, пытается подпереть падающую стену той же балкой, что уже однажды треснула под тяжестью его надежд. Помолвка Рейгара и Хелейны до боли напоминала несостоявшийся союз Ингелии и Эйгона. Однако, если в прошлый раз разница лет была пропастью, то ныне года, разделявшие жениха и невесту, виделись мейстерам лишь малой канавой, которую время легко заровняет. Для партии королевы это была горькая уступка — признание того, что если их сын не сядет на трон, то пусть хотя бы их дочь разделит ложе с тем, кто сядет.

Сам же принц Эйгон, старший сын короля, в одночасье лишился не только невесты в лице принцессы Ингелии, но и определенного будущего.

Прежде его судьба была ясна: он должен был стать мужем королевы и её соправителем. Ныне же он превратился в "принца без назначения". Традиция дома Таргариен предписывала бы ему брак с сестрой, принцессой Хелейной, но та была отдана Рейгару. Таким образом, первенец короля, владелец золотого дракона, остался свободен для брачного союза. И хотя в тот момент это казалось малой деталью, мудрые мужи понимали: неприкаянный принц — это открытая рана на теле династии. Ибо теперь за его руку — и за его дракона — могли начать борьбу Великие Дома Вестероса, даруя "зеленой" партии не внутренний мир, а внешние армии, хоть этому, конечно, и не было суждено случиться.

Так завершилось это великое противостояние. Ни одна из сторон не покинула зал Совета с чувством полного триумфа, но шаткий мир был восстановлен.

Вскоре двор стал свидетелем того, как гнев королевы обратился на её собственную кровь. Шептались, что между Алисентой и её братом, сиром Гвейном Хайтауэром, произошла ссора, по силе не уступавшая бурям Штормового Предела. О чём именно кричали за закрытыми дверями королевских покоев, осталось тайной. Одни слуги утверждали, что королева обвиняла брата в слепоте и мягкотелости. Другие, более смелые в своих догадках, полагали, что Алисента узнала о той роли — вольной или невольной, — которую Гвейн сыграл в обретении Ингелией рокового трактата, и назвала это предательством дома.

Итог этой распри стал известен незамедлительно. Было официально объявлено, что сир Гвейн Хайтауэр, слагая с себя полномочия при дворе, отбывает обратно в Старомест.

Известно также, что Алисента в те дни отправила срочного ворона своему отцу, Отто Хайтауэру. Ответ пришёл на удивление быстро. И перемена, произошедшая с королевой после его прочтения, поразила многих. Её гнев, ещё вчера грозивший спалить Красный Замок, внезапно утих. Она более не устраивала сцен, не требовала невозможного от Совета и не сыпала проклятиями на слуг. На её лицо вернулась маска ледяного спокойствия и благочестия. Она вновь стала появляться на вечерних трапезах, улыбалась королю и с небывалой нежностью опекала детей. Она словно смирилась с неизбежным. Или же, как полагали те, кто помнил проницательный ум бывшего Десницы, получила новый план, столь же глубокий и безжалостный, как и предыдущий.

Хотя решение было принято в стенах Совета, оглашение его для остального королевства было отложено. Король Визерис, страшась смуты и, быть может, в глубине души надеясь на чудо, повелел хранить молчание до тех пор, пока не будет получен ответ от той, кого это касалось более всего.

Посему из Королевской Гавани под покровом ночи, без лишнего шума, отчалило быстроходное судно.

Тем временем на Дрифтмарке жизнь била ключом, но в покоях принцессы Эйнис царила тишина, нарушаемая лишь сдержанными шагами служанок. Хроники дома Веларион, написанные с подобающей учтивостью, гласят, что «молодость и сила крови дракона позволили Её Высочеству в кратчайшие сроки вернуться к обязанностям». Однако правда, скрытая за плотными шторами и шепотом слуг, была куда более суровой.

Роды, едва не стоившие Эйнис жизни, оставили на ее теле следы, которые мейстер Герардис позже в своих записях назвал «разрывами, не поддающимися полному исцелению». В те недели она действительно покинула постель, но каждый шаг давался ей с усилием, которое она скрывала за маской ледяного высокомерия. Фрейлины, стиравшие ее белье, знали, что послеродовое очищение не прекращалось дольше положенного срока, и принцесса, сгорая от стыда и ярости на собственную плоть, приказывала сжигать испачканные нижние юбки, дабы никто не увидел ее слабости.

На приёмах и даже малых пирах она чаще стояла, опираясь на стол или хватаясь за высокие спинки стульев, ибо сидеть на жестком дереве ей было невыносимо. Всё чаще она требовала не просто вина, а густого арборского золота, в которое, по её приказу, добавляли настойку мака для усмирения боли. К кубку она прикладывалась теперь не ради веселья, как бывало прежде, а как к единственному лекарству, позволявшему ей держать спину прямо.

Слуги шептались, что порой её тошнило прямо во время совещаний с казначеями, и она, резко обрывая разговор, выбегала прочь, ссылаясь на «духоту». Но стоило кому-то — будь то леди Лейна или сам сир Лейнор — предложить ей помощь или отдых, как Эйнис взрывалась яростью.

Более всего её, кажется, удручало то, что пришлось отложить уроки фехтования. Вид сира Харвина Стронга, что продолжал свои утренние упражнения во дворе, служил ей постоянным и болезненным напоминанием о собственной немощи. Говорят, однажды, не выдержав этого зрелища, она вызвала его к себе и, не объясняя причин, велела ему отправляться в Королевскую Гавань, дабы «передать личное послание Деснице и дождаться там её прибытия». Так, она собственными руками удалила от себя одного из немногих, кому, казалось, доверяла, лишь бы не видеть в его силе отражения своей слабости.

Несмотря на это, Эйнис, вопреки всем увещеваниям и мольбам мейстера Герардиса, вновь стала подниматься в небо. Рыбаки, выходившие в море, видели чёрную тень, проносящуюся над волнами с такой скоростью, будто всадница пыталась обогнать сам ветер. Ещё недавно в небесах Дрифтмарка кружили три фигуры — Караксес, Морской Дым и Веймор. Ныне же Эйнис летала в одиночестве. Было то раза три или четыре.

Седло дракона было переделано — обито дополнительными слоями мягкого войлока и меха. Драконохранители на Дрифтмарке позже рассказывали, что после этих полётов принцесса спускалась с дракона бледная, как полотно, с испариной на лбу. Её руки дрожали, когда она отстёгивала цепи, а на седле как-то раз остались тёмные, бурые пятна.

Говорят, после одного из таких случаев мейстер Герардис дважды обращался к лорду Корлису с выражением крайней обеспокоенности. Старый лекарь предупреждал Морского Змея, что несоблюдение покоя и насилие над плотью могут привести к тому, что чрево принцессы «иссохнет и уснёт навеки», лишив дом Веларионов надежды на других наследников.

Забота же о маленьком принце Рейгаре была всецело возложена на плечи кормилиц. Сама Эйнис навещала сына редко, и визиты эти напоминали осмотр гарнизона военачальником. Она проверяла, проветрены ли комнаты, чисты ли пелёнки, отдавала отрывистые приказы нянькам и уходила, порой даже не взглянув в колыбель. Старые служанки, повидавшие на своём веку многих матерей, качали головами, замечая в глазах принцессы ту особую, глухую тоску, что порой овладевает женщинами после разрешения от бремени. Говорили, что стены замка, даже такого просторного, как Высокий Прилив, давили на неё, а плач младенца вызывал не нежность, а странное, болезненное беспокойство, от которого она искала спасения в ледяной тишине облаков. Но вслух об этом, разумеется, никто говорить не смел.

Именно после одного из таких долгих полётов, когда Эйнис, разрумянившаяся от ветра, только спустилась с дракона, ей доложили о прибытии корабля из Королевской Гавани. Корабль не нёс королевских штандартов, будто стыдился своей миссии, но любой портовый зевака узнал бы в нём судно из столичной гавани. С его борта сошёл лишь один человек — не лорд в шелках, а простой гонец в дорожном плаще.

Принцесса Эйнис и сир Лейнор отправились к причалу сами. Эйнис не стала утруждать себя соблюдением этикета — она не пригласила посланника в замок, не предложила ему ни хлеба, ни соли, ни даже чаши воды. Её нетерпение было очевидно: она ожидала официального, пышного приглашения на пир в честь своего сына, золотой свиток с восковой печатью, который она могла бы торжественно вскрыть перед всем двором.

Она уже протянула руку, ожидая ощутить тяжесть пергамента. Но вместо этого гонец лишь поклонился ниже обычного и передал ей послание короля устно. Никто, кроме супругов, не слышал тех слов. Но все видели, как переменилось лицо Эйнис. Ожидание на нём сменилось недоумением, а затем — тёмной, безмолвной яростью. Не сказав гонцу ни слова, не отпустив его и не дав распоряжений, она резко развернулась на каблуках и стремительным шагом направилась прочь с причала, оставив свою свиту в полном смятении. Она шла одна, и гнев её был таков, что никто не посмел последовать за ней.

Сир Лейнор остался стоять на месте. Когда к нему с осторожностью приблизился капитан их стражи, сир Харвин, чтобы узнать, какие будут приказания, Лейнор лишь покачал головой и, впервые на памяти своих людей, не испустил какую-нибудь искромётную шутку.

Остаток того дня принцесса провела за закрытыми дверями своего кабинета. Слуги доносили, что она отказалась от ужина, но потребовала принести ей кувшин крепчайшего вина, не разбавленного водой. Даже леди Лейна, чья близость к невестке была всем известна, наткнулась на запертый засов и гробовое молчание в ответ на стук.

Двор Высокого Прилива, лишенный достоверных сведений, питался догадками. Одни шептались, что король тяжело заболел, а того и вовсе преставился. Другие предполагали, что Визерис отложил пир, оскорбив тем самым Веларионов. Третьи же, с оглядкой, поминали Порочного Принца, полагая, что гонец принес вести о его гибели или новом бесчинстве. Но все сходились в одном: весть была дурной, раз госпожа их, обычно столь владеющая собой, отреагировала столь бурно.

Но действия принцессы на следующее утро пресекли все разговоры, породив новые. Едва рассвело, Эйнис была уже в драконьем логове. Без свиты, без дорожных сундуков, одетая в потёртую кожу для полетов, она оседлала Веймора. Леди Лейна, выбежавшая во двор, уже спешила к Вхагар, намереваясь, по-видимому, пуститься в погоню или составить компанию, но была остановлена собственным братом. О чем они говорили, неизвестно, но Вхагар осталась на земле.

Куда направилась принцесса, никто не знал. Она отсутствовала три дня.

В портовых тавернах Спайстауна, где имя Жемчужной Королевы произносилось с уважением, её внезапное исчезновение обсуждали вполголоса. Говорят, один заезжий купец из Королевских земель, перебравший с элем, позволил себе отпустить грубую шутку о том, что «драконья кровь, видать, кислей материнского молока». Корабелы, как гласит байка, столь доходчиво объяснили ему ошибку, вышвырнув его в сточную канаву с разбитым носом, что тот покинул остров с первым же приливом. Местные же, обсуждая побег госпожи, лишь качали головами и ворчали, что «будь у них такой отец-король, они бы и сами улетели на край света».

При дворе же, где нравы были тоньше, а языки — острее, шептались о другом. Ходили упорные слухи, что Эйнис полетела искать принца Деймона. Одни считали, что она ищет у него совета, как у единственного, кто осмеливался идти против воли короля. Другие же, более циничные, полагали, что она, в пику отцу, намеревалась вернуть опального принца ко двору, ибо тот был единственным препятствием между ней и грядущими событиями.

Но те, кто знал её ближе всего — хранили молчание. Лишь много позже принцесса Рейнис, в разговоре с лордом Корлисом, якобы обронила фразу, что проливает свет на истинную причину: «Эта девочка не терпит двух вещей: когда её застают врасплох и когда игра идёт не по её правилам. А её отец умудрился сделать и то, и другое». Она не желала быть запасной наследницей, подобно тупой палице в арсенале, которую достают, когда ломается любимый меч. И то, что корона свалилась на неё не как завоеванный трофей, а как подачка из-за действий сестры, должно было уязвить её гордость сильнее любого оскорбления. Быть может, эти три дня она просто кружила над морем, в ледяном одиночестве, пытаясь усмирить не только бурю в своей душе, но и ярость от собственного бессилия.

Она вернулась на четвертый день, когда солнце стояло в зените. Веймор приземлился на скалы, и принцесса вошла в Зал Девяти так, словно ее отсутствие было лишь короткой утренней прогулкой, а не исчезновением, заставившим лорда Корлиса отправить на поиски полдюжины быстрых шхун. Она прошла к своему месту за высоким столом, потребовала обед и принялась обсуждать с казначеем закупку леса для верфи. Никто из присутствующих не посмел задать ей прямой вопрос, ибо послание короля было личным, его содержание оставалось «тайной» для двора, а задавать вопросы, на которые не хочешь услышать ответ, на Дрифтмарке не любили.

Слуги, прислуживавшие принцессе Рейнис, позже рассказывали, что «Почти Королева» сама пришла к невестке в тот же вечер. Разговор их был долгим и, судя по приглушенным голосам, непростым. Шептались, что Рейнис верно истолковала молчание столицы и настаивала на немедленном отплытии в Королевскую Гавань, дабы не упустить момент.

Однако после этого разговора ничего не изменилось. Эйнис делала вид, что всё ещё ждёт официального приглашения на пир. Она демонстративно обсуждала с лордом Корлисом, как перестроить западный причал, чтобы принимать больше кораблей, и даже сетовала на «нерасторопность столичных герольдов».

Это было неслыханное упрямство. Она знала, чего от неё ждут, но отказывалась делать первый шаг. Она вынуждала короля Визериса и его Совет выйти из тени и объявить о смене наследника всему Вестеросу. Она не желала принимать корону как милость, дарованную ей в личной переписке. Она требовала, чтобы её призвали к власти официально, как того требует закон, дабы никто и никогда не смог сказать, что она откликнулась на просьбу отца, а не на приказ своего короля.

Дни шли, и молчание Дрифтмарка становилось вызывающим. Старые вассалы дома Веларион, капитаны и лорды, привыкшие к жесткой дисциплине Морского Змея, начали недовольно переглядываться. Они помнили, кто здесь истинный лорд, и, при всем уважении к сиру Лейнору, полагали, что его супруга берет на себя слишком много, играя в гордую принцессу, в то время как решается судьба Семи Королевств. Шептались, что женское своеволие, пусть и драконьей крови, не должно ставить под угрозу отношения с Короной.

Полагать, что Дрифтмарк или столичный двор пребывали в блаженном неведении относительно истинных причин задержки, было бы наивно. Стены Красного Замка, как известно, имеют уши, а секреты в нём удерживаются не лучше, чем вода в решете. Шепотки о «немыслимом решении» наследницы, просочившиеся через слуг, прачек и оруженосцев, перелетели через Черноводный залив быстрее любых кораблей. И хотя официально никто не смел произнести слово «отречение» вслух, опасаясь гнева короля, к тому моменту все — от лорда Корлиса до последнего юнги в порту — уже знали, что ветер переменился. Именно это знание делало молчание Эйнис столь невыносимым для окружающих: они понимали, что ждут не просто решения о поездке на пир, они ждут решения будущей королевы.

Именно в этот момент напряжения в Высокий Прилив прибыл новый вестник. Но на сей раз это был не королевский корабль, а одинокий ворон, несший письмо, скрепленное не печатью монарха, а личным, алым воском принцессы Ингелии. Она, должно быть, понимала свою сестру лучше, чем кто-либо при дворе, и уж точно лучше их отца. Поступившись гордостью, переступив через пропасть отчуждения, что разделила их в последние годы, она сделала то, чего Эйнис жаждала больше всего — обратилась к ней лично.

Письмо было доставлено в покои принцессы. Реакция Эйнис на это послание стала наглядным уроком для тех, кто пытался понять её натуру. Фрейлины свидетельствовали, что свиток пролежал на серебряном подносе до самого вечера. На следующее утро она использовала его как подставку для своей чернильницы. Принцесса Эйнис занималась своими делами: проверяла отчеты казначея, спускалась в порт, чтобы лично осмотреть поврежденный штормом корпус галеры, заказывала новые шелка из Лиса и гобелены из Мира. Она проходила мимо письма, бросала на него мимолетный взгляд и шла дальше, словно это был не срочный вызов, а прошение от какого-нибудь мелкого торговца.

На третий день печать была сломана. Что именно было написано в том письме — осталось между сестрами. Но, должно быть, слова Ингелии смогли пробиться сквозь броню гордости. На следующее утро, за завтраком, когда слуги разносили блюда, принцесса Эйнис, с невозмутимым видом отломив кусок хлеба, как бы невзначай поинтересовалась у сира Лейнора, отчего «Морской Змей» и другие корабли эскорта всё ещё стоят на якоре, а не готовятся к отплытию, ведь, по её мнению, давно пора королю узреть своего внука, и никакие приглашения для этого не нужны.

И хотя сундуки начали укладывать ещё загодя, после того завтрака сборы возобновились с новой силой. Высокий Прилив превратился в растревоженный улей: слуги сбивались с ног, грузя на корабли не только наряды и дары, но и, по особому распоряжению принцессы, бочонки с редкими винами и даже мебель, словно она собиралась не в гости, а на переселение.

Однако перед самым отплытием в покоях наследника разразился скандал, о котором шёпотом судачили все прачки замка. Говорят, принцесса Эйнис объявила о намерении лететь в столицу на Вейморе, взяв с собой и маленького принца Рейгара. Она утверждала, что «сын дракона должен познать небо раньше, чем ходить», и что «стыдно везти будущего короля, как тюк с товаром, на корабле».

Это заявление, сколь бы оно ни соответствовало её характеру, было воспринято в Высоком Приливе как опасное безумие. Мейстер Герардис и главная кормилица немедленно доложили об этом принцессе Рейнис и лорду Корлису. Старый мейстер прямо заявил, что ледяной ветер на спине дракона убьёт младенца вернее любого клинка, а удержать его в седле даже на мягчайшем войлоке будет невозможно. Реакция Морского Змея, как говорят, была быстрой и недвусмысленной. Он вошёл в её покои без стука и, не дав ей начать оправдания, холодно сообщил, что его внук и наследник — не игрушка для её рискованных забав, и что он отправится в Королевскую Гавань единственно возможным способом: на борту самого безопасного корабля его флота, в окружении лучших нянек и под защитой его гвардии. «Ни один капитан под моим началом не повел бы корабль в шторм с таким грузом, — сказал он, как отчитал бы самого заносчивого капитана. — А вы хотите устроить бурю собственному сыну». Слово лорда Корлиса было законом в его владениях, и даже принцесса королевской крови и будущая наследница, к которой он относился с добродушием, не могла ему перечить.

В назначенный день корабли дома Веларион, блистая на солнце сине-серебряными знамёнами, покинули Дрифтмарк. На борту флагмана находилась вся чета Веларионов со своей свитой. А высоко в небе, сопровождая корабли, парили два дракона: чёрный Веймор и серебристо-серый Морской Дым.

Пока флот Веларионов, подгоняемый ветром и амбициями, резал волны Черноводного залива, в Королевской Гавани разворачивалось действо, не имевшее аналогов в истории Семи Королевств. Процедура отречения для Вестероса была понятием столь же чуждым, как и снег в Дорне. Короли и наследники умирали, погибали в битвах или от яда, их свергали — но никто и никогда не снимал с себя бремя власти добровольно.

Когда глашатаи на площадях и герольды в тронном зале зачитали королевский указ, первой реакцией было не понимание, а оцепенение. Для большинства лордов, чье убеждение было выращено веками традиций, слова о «добровольном сложении прав» звучали как святотатство.

Среди знати началось брожение. Те лорды, что годами ранее преклонили колена перед принцессой Ингелией и поклялись защищать её права, чувствовали себя преданными и сбитыми с толку. Если та, кому они клялись, отказывается от клятвы, то что станется с их честью? Освобождает ли это их от обязательств? Сторонники королевы Алисенты не упустили момента, подливая масла в огонь сомнений, нашептывая, что «женская природа переменчива» и что «трон требует твердости, а не капризов». Сторонники же «черных» пытались сгладить углы, утверждая, что клятва давалась крови дракона, и эта кровь течет и в жилах принцессы Эйнис.

Но если лорды видели в этом политический кризис, то простой люд увидел в этом трагедию. Для черни, в чьих глазах монархи были фигурами полубожественными, идея о том, что принцесса может просто «уйти», была непостижима. В их понимании правитель покидает свой пост только в саване.

В Блошином Конце и в портовых тавернах мгновенно распространился слух, что «отречение» — это ложь, призванная скрыть страшную правду. Народ, успевший полюбить Ингелию за её недавние справедливые суды и внимание к их нуждам, решил, что их добрая принцесса мертва. Шептались, что её сердце пронзил кинжал убийцы, или что её тело сожрал её же собственный дракон, взбесившийся от колдовства, или что её замуровали в стенах Красного Замка.

Алара Златослов, чьи песни всегда были эхом улиц, записала в те дни такие строки, что распевали плакальщицы:

«Белая птица в клетке золотой,

Пела нам песни с доброй душой.

Сказали вороны: "Улетела она",

Но в небе пустом лишь висит тишина.

Не верь, брат, указам, не верь королям,

Белую птицу предали псам.

Нет больше света, лишь тени у тронa,

Плачь, Королевская Гавань, и стони!»

Улицы города погрузились в стихийный траур. Люди вывешивали на окнах выцветшие черные тряпки и зажигали поминальные свечи в септе, молясь за упокой души принцессы, которая была жива, но для них уже стала призраком.

Септон Венциан, взиравший на это с высоты духовного сана, видел в происходящем иную, теологическую катастрофу. В своих проповедях, записанных его учениками, он сокрушался:

«Власть — это не плащ, который можно снять, когда станет жарко. Это предназначение, обязанность, данная Семерыми. Отказаться от этого — значит отвергнуть их дар, плюнуть в лицо самим богам, что определяют наши судьбы. Народ плачет не по принцессе, народ плачет от страха, ибо если помазанник божий может отречься от своей сути, то на чем тогда стоит этот мир?»

Если простой люд оплакивал "ушедшую" принцессу, то великие лорды выражали свое недовольство иначе — языком этикета и кавалерийской скоростью отъезда.

Многие знатные гости, что уже прибыли в столицу или находились на полпути к ней, дабы чествовать рождение принца Рейгара, внезапно обнаружили неотложные дела в своих владениях. Лорд Редвин, чьи корабле уже стояли на якоре в Черноводной, внезапно вспомнил о грозящем урожаю винограда вредителе и отбыл на Арбор тем же вечером. Лорд Бракен, едва распаковав сундуки, получил "срочное донесение" о стычках на границе с Блэквудами и спешно покинул Красный Замок, даже не испросив прощальной аудиенции. Пиршественные залы, наскоро украшенные гербами и штандартами, начинали походить на постоялый двор после ярмарки — пустые и заляпанные грязью. Лорды, не желая открыто выступать против воли короля, отказывались своим присутствием легитимизировать хаос, царящий в престолонаследии.

Вскоре король Визерис ощутил на себе и иные последствия. Переговоры о расширении Королевского тракта на юге, что велись месяцами с лордами Простора, внезапно зашли в тупик. Камень, обещанный для строительства, задерживался, а золото, что должно было пополнить казну в виде пошлин, застряло где-то на дорогах. Казалось, старые вассалы, верные традициям, наказывали своего монарха единственным доступным им способом, напоминая, что корона держится не только на драконах и монаршей воле.

Однако самый тяжкий удар пришелся по человеку, чья рука скрепила роковой документ. Лорд Лионель Стронг, Десница Короля, исполнил свой долг перед законом, заверив волеизъявление наследницы, ибо не имел права отказать ей. Но в глазах двора, и особенно партии королевы, это стало непростительным предательством интересов стабильности.

Алисента Хайтауэр, воспринявшая деяние Десницы как личную атаку, ныне нацелилась на лорда Харренхолла. И если поначалу шепотки гласили лишь о том, что «Десница выжил из ума», то вскоре они сменились куда более опасными обвинениями. Придворные из свиты королевы, словно по команде, вдруг «припомнили», что родовой замок Стронгов, Харренхолл, лежит в руинах и требует баснословных трат для восстановления. И тут же взоры двора обратились к фигуре сира Харвина Стронга, сына Десницы. Тот факт, что Костолом долгие месяцы был неразлучной тенью принцессы Эйнис на Дрифтмарке, а ныне, по удивительному совпадению, прибыл в столицу как раз накануне смены наследника, был истолкован самым циничным образом.

Пополз слух, ядовитый и липкий: уж не обменял ли лорд Стронг печать на золото, необходимое для починки хотя бы одной башни Харренхолла? Так честность была извращена и представлена как алчность, а лорд Лионель, человек прямой и честный, оказался крайним.

Он совершил ошибку, свойственную многим достойным людям, попавшим в змеиное гнездо политики. Ибо тот, кто упорствует в благородстве среди тех, кто благородством не отягощен, неминуемо прокладывает себе дорогу не к славе, а к гибели. Закон — это щит, но в яме со змеями щит лишь мешает двигаться.

Лорд Стронг еще носил титул Десницы, но всем было очевидно: его падение — лишь вопрос времени. Его голос в Совете терял вес, его предложения встречали ледяное молчание, а за его спиной уже не шептались, а говорили в полный голос. Политической фигурой он был мертв с того момента, как опустил печать на пергамент принцессы Ингелии.

Несмотря на волнения в народе и ропот знати, решение было принято. Дабы пресечь любые будущие споры о законности произошедшего, была созвана чрезвычайная ассамблея в тронном зале Красного Замка.

На сей раз это был не просто указ, зачитанный герольдом. Великий Мейстер Меллос лично составил новый документ — «Хартию Отречения и Утверждения Наследия». То был пространный свиток пергамента, испещрённый витиеватой вязью и скреплённый всеми печатями, какие только носили при себе члены Малого Совета. В нём слово за словом, со всей тщательностью, приличествующей делу столь великой важности, излагалась воля принцессы Ингелии и скрепляющая её королевская воля.

Церемония была короткой, но исполненной мрачной торжественности. Принцесса Ингелия, облачённая в простое тёмное платье, без гербов и украшений, в последний раз взошла на ступени Железного Трона. Перед лицом всего Малого Совета, лордов и леди двора и рыцарей Королевской Гвардии она вслух зачитала слова отречения, отказываясь от всех прав, титулов и притязаний, коими обладала по рождению и воле своего отца. Затем она приложила к хартии свою личную печать и поставила подпись. То же самое сделал король Визерис — рука его заметно дрожала, и воск на королевской печати вышел кривым. После них приложили печати все до единого члены Малого Совета.

Так, при свете дня и под взглядами трёх десятков свидетелей, Ингелия из дома Таргариен перестала быть наследницей Железного Трона.

Но если кто-то полагал, что, сложив с себя бремя наследницы, дочь короля обретёт покой, то он плохо знал нравы Вестероса. Она перестала быть будущей королевой, но осталась дочерью монарха и, что ещё важнее, наездницей взрослого дракона.

Её рука, освободившись от помолвки, вновь превратилась в самый желанный трофей на брачном рынке. По коридорам Красного Замка снова заскользили тени.

Особенно настойчив был лорд Тайланд Ланнистер. Говорят, на одном из пиров он, изрядно выпив, подошёл к королю и громко, дабы все слышали, заявил, что его брат, лорд Джейсон, «был бы не прочь утешить принцессу в её горе» и что «золото Утёса Кастерли способно залечить любые раны, даже те, что нанесены короной». Эта грубая шутка, балансировавшая на грани оскорбления, была встречена нервным смехом одних и ледяным молчанием остальных.

Впрочем, находились и те, кто воротил нос. Лорды, чьи сыновья ещё вчера считались бы недостойными её руки, теперь сами находили недостатки. В своих письмах они язвительно отмечали, что дева уже «перезрела» для первого брака, и что её «странный нрав» и «склонность к меланхолии» делают её не самой завидной партией. Один мелкий лорд из Простора якобы даже заметил, что «брать в жёны бывшую наследницу — всё равно что жить в замке, из которого выгнали прежних хозяев: никогда не знаешь, когда они вернутся требовать своё».

Ингелия же видела в этих торгах лишь подтверждение своих худших опасений. В черновиках документа, подготовленных писцами, титулование Ингелии было изменено. Там значилось: «...отныне именоваться леди Ингелией из дома Таргариен». Ходили упорные слухи, что эта формулировка была внесена по настоянию самой принцессы. Но король Визерис, увидев это, пришёл в ярость. Он лично вычеркнул эти строки, заявив, что отказаться от титула принцессы — значит отказаться от своей крови, а этого он не допустит никогда.

И ведь не зря, как я полагаю, Ингелия стремилась к этому. Став просто леди, она превратилась бы в фигуру куда менее значимую. Но, оставшись принцессой, она осталась и желанным призом, и вечной угрозой.

Так возникла странная двойственность, расколовшая двор даже в вопросе именования. Партия королевы Алисенты, прознав о желании падчерицы, с радостью ухватилась за него как за оружие. В их устах обращение «леди Ингелия» звучало с подчеркнутой, ядовитой вежливостью, напоминая всем о её падении. Верные же ей люди, а также те, кто чтил старые клятвы, продолжали упрямо именовать её «принцессой», превращая простой титул в акт политического протеста.

В разгар этой унизительной ярмарки женихов, сама принцесса, казалось, вынашивала собственные планы. Ибо дракон внутри неё, которого многие почли уснувшим, на деле лишь расправлял крылья для полёта, задуманного задолго до этих событий.

Вновь, как и пятью годами ранее, взор Ингелии обратился к Северу. То, что когда-то казалось юношеской блажью или отчаянным порывом, теперь обрело черты холодной неизбежности. Придворные шептались, что в её покоях вновь появились карты Волчьего леса и трактаты о Зимнем Городке, а фрейлины начали отбирать самые тёплые меха из её гардероба. Все знали, куда лежит её сердце, хотя вслух признавать это никто не решался, словно само упоминание Севера могло накликать беду.

Стены Королевских покоев в те дни вновь сотрясались от споров. Слуги, приносившие вино и дрова, доносили об обрывках фраз, полных горечи и решимости. Король Визерис, судя по всему, пытался удержать дочь, взывая к её благоразумию и остаткам долга, но его слова разбивались о стену её отчуждения.

Казалось, в этом всеобщем хаосе, когда внимание двора было приковано к грядущему прибытию новой наследницы, принцесса Ингелия обрела невиданную прежде свободу действий. А что самое поразительное — ей, кажется, перестали мешать. Полагаю, что в этом «внезапном» попустительстве не было никакой магии, а был лишь холодный расчёт партии королевы Алисенты. Вероятно, они рассудили, что бывшая наследница, добровольно удалившаяся в снега к дикарям, перестаёт быть угрозой куда надежнее, чем если бы она оставалась при дворе, служа знаменем для недовольных. И в этой тени всеобщего безразличия принцесса, как я смею предположить, и начала готовить свой отъезд.

Тем временем флот Веларионов, к удивлению многих, не пошёл прямым курсом на Королевскую Гавань. Вместо этого лорд Корлис, чья воля на море была законом, повел свои корабли дальше на восток, сделав крюк к Драконьему Камню. Никто не посмел усомниться в таком решении.

Часть кораблей, включая тяжелые боевые галеры, была оставлена на рейде, а на берег сошел новый штат слуг, кастелян и отряд гвардейцев в сине-серебряных плащах. Шаг этот вызвал немало пересудов, ибо гарнизон Драконьего Камня всегда был верен Таргариенам, и нужды в его замене не было никакой.  Однако прошло всё без единого возражения. Примечательно, что и принцесса Эйнис, чья острота языка была известна всему двору, на сей раз хранила молчание, приняв это решение как должное.

Впрочем, простой люд острова перемены не огорчили. По своему обыкновению, лорд Корлис привез с собой лекарей с Дрифтмарка и бочки с солёной рыбой и сушёными фруктами для местного рынка. Жители, которых больше заботит цена на хлеб и лечение хворей, чем цвет плащей на стенах, приняли эту щедрость с воодушевлением, особенно в столь смутное время.

Именно оттуда, из башни Морского Дракона, в сторону заката и вылетел одинокий ворон. Послание, которое он нёс, не было занесено в реестры, но, судя по тому, что последовало, оно предназначалось лишь для одной пары глаз.

Немногим позже принцесса Ингелия покинула столицу. Она не взяла с собой свиты и не объявила о целях своего полёта. Итрикс, с рёвом взмыв в небо, устремился на восток, к дымящейся горе в море.

У Драконьего Камня случилось то, о чём позже с восхищением рассказывали и моряки с дрифтмаркских кораблей, и дозорные на стенах замка. Едва белая тень Итрикса показалась на горизонте, с вершины дымящейся горы, словно сама тьма, сорвался в воздух огромный чёрный дракон. Веймор, могучий и стремительный, был куда крупнее и старше своего сородича. Два исполина сошлись в небе над проливом, и наблюдатели, затаив дыхание, ждали стычки. Однако вместо ярости драконы принялись кружить друг вокруг друга, подобно двум собакам, радостно узнающим старого товарища. Их перекликающиеся рёва не несли в себе угрозы, а напоминали приветственные клики. Они летели рядом, почти касаясь крыльями, а затем Веймор, заняв позицию чуть впереди и сбоку, словно почётный эскорт, повёл Итрикса к замку.

Когда принцесса Ингелия приземлилась на дворцовом плацу, её встретила лишь горстка слуг. Но всеобщее внимание было приковано не к ней. Едва его всадница соскользнула на землю, Итрикс, не давая остыть мышцам, вновь взмыл в воздух. Веймор последовал за ним. Два дракона, чёрный и белый, слились в едином танце на фоне багровеющего неба, уходя всё выше и дальше, пока не превратились в крошечные пятнышки, а затем и вовсе скрылись из виду, ведомые невидимым союзом.

* * *

Древние каменные залы Драконьего Камня возвышались вокруг, их тёмные стены были украшены изваяниями давно умерших драконов. В воздухе пахло солью и дымом — вечным ароматом крепости, что породила её предков. Эйнис сидела, выпрямившись, в кресле с высокой спинкой из почерневшего дерева, её серебряные волосы ниспадали на одно плечо, пока она баюкала маленький, извивающийся свёрток на руках. Младенец — Рейгар, хотя она редко произносила его имя вслух, — тихо возился, его крошечные пальчики сжимались и разжимались на богатой ткани её платья. Она не смотрела на него. Её глаза оставались прикованы к огню, трещавшему в очаге, и его пламя отбрасывало мерцающие тени на резкие черты её лица.

Вокруг них слуги двигались, словно тени — безмолвные, расторопные, с опущенными глазами. Две няньки парили совсем рядом, их руки подёргивались, словно от желания взять ребёнка. Но хватка Эйнис была крепкой, почти собственнической, хотя выражение её лица ничего не выдавало.

Казалось, Эйнис была глубоко в своих мыслях. Решение Ингелии отречься от трона — отречься от их семьи — грызло её, рана, которую она не признавала вслух. Был ли это страх? Слабость? Или какое-то неуместное чувство праведности? Губы Эйнис сжались. Если Ингелия думала, что побег убережет её от бури, назревающей на Юге, она была дурой.

Скрип тяжёлой дубовой двери вырвал её из задумчивости. Слуга проскользнул внутрь, растворившись в тенях, прежде чем поклониться так низко, что его лоб почти коснулся камня.

— Принцесса Эйнис, — пробормотал он, его голос был полон почтения. — Прибыла принцесса Ингелия.

На кратчайший миг пальцы Эйнис сжались на Рейгаре — едва заметное движение, исчезнувшее так же быстро, как и появилось.

— Впустите её, — сказала она, её голос был ровным и спокойным.

Тяжёлые двери широко распахнулись, и в покои вошла Ингелия. Она оставила свою стражу за порогом, и это был осознанный выбор — это была встреча сестёр, а не официальная придворная аудиенция. Сапфировая синева её платья отражала глубину её глаз, а серебряная вышивка ловила свет огня, словно далёкие звёзды. Её руки, легко сложенные перед собой, не выдавали напряжения, хотя тяжесть момента легла на её плечи невидимой мантией.

— Сестра, — она с почтением опустила голову, её голос был мягким, почти нерешительным. Её взгляд опустился на свёрток в руках Эйнис, и уголки губ приподнялись в лёгкой, нежной улыбке. — А это, должно быть, принц Рейгар.

Эйнис не сразу подняла взгляд, всё еще наблюдая за пламенем в очаге. В последний раз, когда они были вместе, слова превратились в клинки, и пропасть между ними стала ещё глубже. Как быстро время превратило их обеих в эти новые версии самих себя...

Затем раздался размеренный вдох. Эйнис медленно повернула голову, и её фиалковые глаза — холодные и острые, как лезвие ножа, — наконец встретились с глазами Ингелии.

— Ингелия, — её голос был тихим и немного сиплым. — Погляди, у него мои глаза.

Ингелия двинулась вперёд. Слуги склонили головы, когда она проходила мимо — кто-то из почтения, другие, возможно, скрывая презрение.

Когда она подошла ближе, свет огня открыл то, что смягчало расстояние. Некогда живые черты лица Эйнис осунулись, оно было бледным, как лунный камень, острые углы её скул слишком выделялись. Богатая ткань платья висела чуть свободно там, где некогда облегала изгибы материнства. От неё пахло молоком, лечебными травами и усталостью. Также, как от их матери когда-то.

Затем её взгляд упал на младенца. Его личико было безмятежным, серебряные ресницы трепетали на круглых щеках. Фиалковый цвет его глаз был неоспорим, волосы белы. Но нечто, будь то горбинка на носу или упрямый изгиб губ, показалось ей до боли знакомым. 

Она выдохнула, тихо, как в молитве, словно самой себе.

— Значит, это правда...

Голова Эйнис резко вскинулась, её глаза сверкнули.

— Что? — слово вырвалось резко и сухо.

Нечто — удивление? раздражение? — мелькнуло во взгляде Ингелии, пока она изучала внезапную, как ожог, реакцию сестры. Эта знакомая черта, этот неукротимый огонь, был почти утешительным в своей предсказуемости. Спустя все эти годы некоторые вещи оставались неизменными.

Не дожидаясь приглашения, она подошла к ближайшему креслу — высокому, из резного чёрного дерева — и опустилась в него с тихой грацией. Её пальцы рассеянно прошлись по подлокотнику, взгляд снова скользнул к младенцу.

— Я поняла в тот миг, когда он отдал яйцо, — сказала она почти шёпотом, и в её голосе было что-то нечитаемое — не обвинение, не триумф, а тихая уверенность.

Слова Ингелии повисли в воздухе, как удар, который лишь готовится обрушиться. Смысл их обжёг, не как щелчок кнута, а как прикосновение раскаленного железа — мгновение тишины, а затем адская боль. Спина Эйнис выпрямилась в струну, пальцы судорожно вцепились в пелёнку, хотя лицо оставалось высеченным из камня. Подразумеваемое — дерзость этого — обожгло её хуже драконьего огня. Словно она вынесла недостаточно. Словно её жертва, разорванное чрево, не были ценой за будущее этого ребёнка. А потакание слухам и собственным убеждениям — не то, чего ожидаешь от родной крови.

Резкий, сдавленный смешок сорвался с её губ. Затем, быстрым, почти яростным движением, она поднялась и буквально всучила младенца ближайшей няньке. Женщина поспешно, почти с испугом, приняла его.

— Вон, — отрезала Эйнис.

Толпа слуг мигом рассеялась; тяжёлые двери захлопнулись, наглухо запечатав тишину.

Ингелия смотрела, как пылинки от сквозняка оседают на ближайшем столике, пока звуки шагов слуг растворялись в коридоре. Когда все стихло, она заговорила снова, её голос приобрёл металлический оттенок неуместного спокойствия.

— Теперь тебе нужно быть осторожной, — тихо, но чётко произнесла она, поднимая взгляд на сестру. — Глаза всего двора обращены на тебя. Одну.

Королевская Гавань была змеиным гнездом, а Эйнис отсутствовала слишком долго. Ингелия годами дышала этим ядом, изучила его ритмы и ловушки. И теперь, с тяжестью престолонаследия на плечах, Эйнис предстояло войти в логово волков, которые уже вкусили кровь.

Смешок  Эйнис был резким и громким. Она отвернулась, её юбки зашуршали по каменному полу, когда она направилась к окну. Арка из вулканического стекла обрамляла бурное море, волны были такими же беспокойными, как кровь, стучавшая в её висках. Она скрестила руки на груди, впиваясь пальцами в рёбра, пытаясь заглушить тупую, пульсирующую боль внизу живота. Эта боль теперь была её новым, нежеланным спутником, и она позволяла себе выдавать её лишь лёгким подрагиванием ноздрей.

— Неужели? — её голос сочился притворной удивлённостью. — Не знала. Спасибо за ценный совет.

Ещё один спазм, острый и унизительный, заставил её сильнее вжать локти в бока.

— Напомнить тебе, — продолжила она, и её тон стал низким и опасным, — это ты отреклась. И именно поэтому я здесь. Как и на Дрифтмарке до этого.

Невысказанное обвинение повисло в воздухе: ты сбежала. Снова. И теперь мне приходится разгребать твой беспорядок.

Уголки губ Ингелии дрогнули в улыбке — не в той, что предназначалась для двора, а в более хрупкой и усталой. Она откинулась в кресле, её пальцы бесцельно скользили по прохладному дереву подлокотников.

— Боги, должно быть, смеются над нами, — произнесла она, и в её голосе звенела не злоба, а горькая ирония судьбы. — Они поменяли нас местами.

Хватка Эйнис ослабла, когда волна боли отступила, оставив после лишь тянущее нытье — вечное напоминание о цене, которую она заплатила. Она фыркнула, издав резкий, пренебрежительный звук, и зашагала по комнате тяжёлыми, быстрыми шагами, словно загнанный в клетку зверь.

— Ах, боги, — повторила она. — Всегда боги.

Её шаги пронесли её мимо очага, жар огня опалил кожу, подчёркивая ледяной холод внутри. Пути назад не было. Доска была расставлена, фигуры двинулись. И она — она будет играть, чтобы победить, в пекло всех богов и их шутки.

Она резко остановилась.

— Или, может, это твои решения привели нас сюда?

Взгляд Ингелии не дрогнул. Свет огня мерцал в её сапфировых глазах, окрашивая их в оттенки глубокого синего и золотого. Она тихо выдохнула, её пальцы замерли на подлокотнике.

— Не притворяйся. Ты всегда этого хотела. А теперь тебе даже не нужно пачкать руки.

Даже в детстве Эйнис горела амбициями, жаждой власти, которую Ингелия отказывалась принять как необходимость. Она видела, как глаза сестры загорались при рассказах о завоеваниях и огне. И теперь Железный Трон был её — не захваченный в битве, а подобранный, как брошенная на улице монета.

Эйнис замерла, руки упали и безвольно повисли по бокам. Она всё еще глядела на Ингелию, ища что-то — осколок той девочки, что когда-то бегала с ней по пляжам Драконьего Камня. Или, может, просто подтверждение тому, что они смотрели на мир с противоположных берегов реки.

На мгновение призрак прошедших лет промелькнул между ними. Те разы, когда Эйнис пыталась — своим собственным, корявым, несовершенным способом — проложить путь для них обеих. Союз с Веларионами, корабли, золото, власть, драконы, наследники... Инструменты, чтобы построить крепость, в которой они обе были бы в безопасности. Но Ингелия всегда видела лишь тяжесть стен, а не защиту, что они дают. Никогда не видела, как мир пожирает тех, кто не может укусить в ответ.

Она резко выдохнула, звук был похож на ломающуюся кость.

— Почему мы с тобой такие разные? — вопрос прогремел, как обвинительный приговор. — Мы выросли вместе. Видели одно и то же. — Её губа скривилась, что-то среднее между разочарованием и смирением. — И как так вышло, что ты... такая ограниченная?

Ингелия осталась сидеть, её поза была расслабленной, но собранной, руки теперь аккуратно сложены на коленях. Оскорбление скатилось с неё, как вода с чешуи дракона. Она давно привыкла к колкостям тех, кто принимал доброту за слабость, а видения за наивность.

— Я не для того здесь, чтобы ссориться.

Челюсть Эйнис напряглась, её пальцы сжались в кулаки по бокам. Это её вечное, невыносимое спокойствие! Словно она уже знала какую-то скрытую истину, которую остальной мир был слишком слеп, чтобы увидеть. Это царапало нервы, как кинжал, который волокут по камню. Но она всё ещё была её сестрой. Всё ещё её кровью. Это, по крайней мере, была истина, которую не мог стереть ни один спор.

Она полностью повернулась к Ингелии, снова скрестив руки на груди.

— Тогда зачем ты здесь? — вопрос был ровным, лишённым прежней колкости, но не менее острым.

Ингелия слегка наклонилась вперёд, её руки крепче сжались на коленях — не от нервозности, а словно чтобы удержаться от потока невысказанных слов.

— Потому что, — её голос теперь был мягче, — хотела увидеть тебя. И своего племянника. Я слышала... Мне нужно было убедиться, что ты... — она запнулась, подбирая слова, — ... что ты в порядке.

Брови Эйнис изогнулись — немой, язвительный комментарий к этой сентиментальной чепухе. Как трогательно. Как бесполезно. Глухая боль в её теле, казалось, пульсировала в такт. Но она не озвучила эту мысль. Вместо этого она, наконец, двинулась, почти рухнув в кресло напротив Ингелии — стоять долго было всё ещё пыткой. Как и мягкие слова и признания, которых она на дух не переносила.

— Когда ты уезжаешь?

Эйнис всегда была острой, всегда на два шага впереди. Слухи об отъезде Ингелии еще не успели покинуть стены Красного Замка, но для неё это было так же очевидно, как восход солнца.

Ингелия тихо выдохнула, её взгляд на мгновение скользнул к огню, ища в нём ответа.

— Как только всё будет устроено, — ответила она. Неопределённость была намеренной, щитом от любопытных ушей и интриганов. Она не будет называть дат, не здесь, даже не своей сестре. Не тогда, когда у стен есть глаза, а тени шепчутся.

Эйнис наклонилась вперёд, оперевшись локтями на колени и чуть раздвинув ноги, поза была поразительно неженственной — пережиток разбойницы из портовых таверн. Лишь это положение хоть как-то глушило ноющее распирание внизу живота.

— И что дальше, позволь спросить? — слова звенели фальшивой, почти сладкой учтивостью, словно она уже знала ответ.

Север. Эта замёрзшая, бесплодная пустошь — плевок в лицо их наследию. Огонь и кровь, променянные на лёд и тишину. Это не имело смысла.

Она никогда не воспринимала всерьёз детские грёзы сестры о Старках. Блажь, думала она. Невинная глупость. Но теперь, с тяжестью отречения за плечами, реальность обожгла её, как удар хлыста. Отречься от их имени, их права по рождению, ради этих волков — этих горстки замшелых дикарей — было оскорблением, которое она едва могла постичь.

Её пальцы впились в собственную плоть сквозь ткань, челюсть сжалась так, что заныли виски. Ей нужно было, чтобы сестра сама произнесла свой приговор.

Лицо Ингелии осталось спокойным, хотя тяжесть ненависти сестры давила на неё, как каменная глыба. Она знала, как это должно выглядеть со стороны.

Но они не видели того, что видела она. Они не видели образов, что и по сей день настойчиво являлись ей в ночи. Только Криган — только Север — отвечал на зов, что звучал в её крови громче любого королевского указа. А единственный человек, который, возможно, понял бы её, Гвейн, был за многие лиги отсюда, но даже он не мог предложить того, что предлагал лорд Старк: спасение. Ирония не ускользнула от неё.

— А дальше, — сказала она, её голос был ровным, смиренным, — ты знаешь что.

На миг Эйнис надеялась — глупо, по-детски, — что Ингелия это опровергнет. Что она раскроет какой-то гениальный, коварный замысел. Но нет. Подтверждение, тихое и окончательное, оставило во рту вкус пепла.

Её смех был хрупким и сломленным. В нём не было веселья, лишь осколки ярости и отчаяния. Она не могла этого выразить словами. Не могла объяснить, насколько всё это было абсолютно, непоправимо безумно. Слова не шли — не те, что нужно, не те, что могли бы пробить броню слепоты.

— Ах, ты улетишь в туман и холод, — проскрежетала она, — сделаешь великий жест... и глупый. — Последние слова взвизгнули, её голос сорвался от новой, рвущей плоть судороги в животе.

Самообладание Ингелии дало трещину. Искра горячего, живого гнева и обиды вспыхнула в её сапфировых глазах, пальцы впились в дерево подлокотников. Свет огня поймал напряжённые мышцы шеи, лёгкую дрожь в подбородке, прежде чем она снова надела маску.

— Почему, — начала она, её голос приобрёл стальную твёрдость, — ты не можешь этого принять? Разве я не имею права выбирать, хоть когда-нибудь? — в словах была редкая для неё нотка — разочарование, мольба, скрытая под вызовом. Это не был крик, не вопль, но повышение тона было безошибочным.

Эйнис вскочила на ноги, её кресло с оглушительным грохотом отъехало по камню. В одно мгновение она оказалась рядом с Ингелией, её пальцы вцепились в плечи сестры с такой силой, что кости хрустнули. Глаза горели исступлённой яростью, граничащей с одержимостью.

— Как это можно принять! — проревела она, и слюна брызнула с её губ. — Неужели ты слепа? Думаешь, там с тобой будут обращаться, как с принцессой? Что ты будешь носить прекрасные драгоценности и шелка, и все будут кланяться новой леди, как будто ты одна из них? — её хватка стала калечащей, ногти вонзились в кожу. — Ты всегда будешь для них чужой. У твоих детей будет бледная тень нашей крови. А у их детей — вообще ничего.

Затем, так же внезапно, она отшатнулась. Осознание того, насколько она была близка к тому, чтобы ударить, укусить, растерзать, заставило её рухнуть обратно в кресло. Её руки взлетели к лицу, пальцы впились в кожу висков, словно пытаясь вырвать оттуда ядовитые мысли. Когда она заговорила снова, её голос был плоским, выжженным, как пепелище.

— Наша кровь — единственное, что даёт нам силу. И твоя станет её концом.

Ингелия не вздрогнула, когда Эйнис схватила её, хотя её дыхание сбилось — не от страха, а от чистой напряжённости момента. Она выдержала хватку, её глаза были прикованы к глазам сестры, принимая в себя всю её ярость, как море принимает шторм.

Вновь последовала тишина, прерываемая лишь треском из очага. Свет огня мерцал на лице Ингелии, открывая смятение эмоций — озадаченность, горечь и вдруг... странную, щемящую ясность. Её голос, когда она заговорила, был хрупким, как тонкий лёд, обременённый тяжестью догадки, ставшей уверенностью.

— Он ведь тебе так и не сказал, да?..

Откровение ударило её как ключ, поворачивающийся в замке. Она предполагала — нет, втайне верила, — что Эйнис знала о пророчестве, что её отказ был просто высокомерием, яростным неприятием всего, что выходило за рамки осязаемой власти. Но это? Её сестра сражалась в полном неведении. Визерис утаил от неё это знание. От всех. Сны, что мучили его ночами, опасность, что маячила на горизонте — всё это он доверил лишь ей.

Почему? Вопрос промелькнул в её голове, как тень. Потому что он считал её единственной достойной? Или потому, что в своём последнем акте жестокой иронии он знал, что только она вынесет это бремя, не сломавшись под его тяжестью? Сейчас это не имело значения.

Она рассмеялась — короткий, безрадостный звук, в котором не было ни злорадства, ни торжества.

— Боги, — прошептала она, глядя на сестру с новым, пронзительным пониманием, — он так и не сказал тебе.

Ингелия внимательно наблюдала за сестрой, видя, как в глазах сестры уже зарождается стена отторжения — отказ даже спросить, внять любому безумию, что могла бы изречь Ингелия. И, возможно, это было к лучшему. Некоторые истины — как драконы: слишком опасны для тех, кто не умеет с ними обращаться.

Если бы их отец хотел, чтобы Эйнис знала, он бы сказал ей. Но он этого не сделал. Он пришёл к Ингелии один, в тишине её покоев, с тяжестью сна, давившего на них обоих. И теперь это бремя было только её. Облегчение от этой уверенности окутало её, как плащ, холодный, но знакомый. Она сделала правильный выбор. А Эйнис никогда не поймёт. И потому — никогда не спросит.

Долгое мгновение она просто сидела, ощущая тяжесть этого одинокого знания. Было ли жестоко оставлять Эйнис в неведении? Возможно. Но Ингелия давно поняла, что пытаться навязать мудрость тем, кто не желает слушать, так же тщетно, как пытаться растопить Стену свечой. Эйнис найдёт свой путь, упрямая и непреклонная, как всегда. И она удержит трон, огнём и кровью, если понадобится. Это, по крайней мере, было несомненно.

Но мысль о том, чтобы расстаться вот так — в горьком молчании, — была невыносима. Прежде чем сомнения одолели её, она протянула руку, её пальцы легко, как паутина, коснулись запястья Эйнис.

— Эйнис, — её голос дрогнул, сбрасывая последние покровы равнодушия, — я хочу, чтобы мы... не теряли друг друга. Даже сейчас.

Эйнис долго молчала, не двигаясь, её взгляд был прикован к огню, словно ответы на её невысказанные вопросы могли скрываться в его углях. Будущее простиралось перед ней, путь, теперь высеченный в камне — не по её собственному замыслу, а по прихоти судьбы и отступлению сестры. Не гнев поселился в её груди, а тихое, усталое раздражение.

Прикосновение Ингелии было чужим, но не нежеланным. Слова — эти наивные, детские слова — были тёплыми так, как Эйнис не ожидала. Она наконец подняла глаза, встретив взгляд сестры без гнева, но и без мягкости.

— Нельзя управлять тем, в кого влюбляешься... — произнесла она тихо, почти нерешительно, и старая строчка из песни, которую они вместе обнаружили в пыльных свитках своей юности, прозвучала как клятва и как оправдание одновременно. Строка, что когда-то заставляла их смеяться, теперь была тяжела от смысла. Это было признание — выбора Ингелии, её собственного запутанного сердца, путей, по которым они не могли идти вместе. И молчаливая просьба — не суди мои выборы, как я не стану судить твои.

На мгновение свет огня поймал серебро их волос, сплетая их в призрачное единство, прежде чем тени поглотили их и всё, что осталось несказанным.

* * *

Вскоре после этого белая тень Итрикса вновь скользнула над башнями Красного Замка. Но на сей раз возвращение Ингелии не вызвало ни вопросов, ни пересудов. Двор, казалось, смирился с её волей и был поглощён подготовкой к прибытию новой наследницы. Иные при дворе утверждали, и не без оснований, что партия королевы Алисенты не только знала об отлучке, но и тайно содействовала ей, видя в удалении бывшей наследницы в снега окончательное решение своих проблем. Но, как и многое в те дни, это осталось лишь догадкой.

О чувствах принца Эйгона, в одночасье лишившегося не только невесты, но и единственного друга в стенах замка, история умалчивает. Хроники и письма придворных на удивление скупы на детали тех дней. Книги учёта Мастера над монетой не содержат ни единой записи о расходах на её отъезд, будто он и не финансировался из казны. Известно лишь из счетов королевских портных, что Ингелия в спешном порядке затребовала пошив дорожных костюмов из плотной шерсти и мехов — и, что примечательно, не только для себя, но и для всех своих фрейлин. Также было отмечено, что её ближайшая доверенная особа, леди Мира Мандерли, вновь таинственно исчезла со двора, едва успев появиться. И, наконец, канцелярией лорда-распорядителя был отдан приказ подготовить к дальнему пути обоз из четырёх крытых повозок и двух дюжин вьючных лошадей.

Что примечательно, никто из гарнизона Красного Замка или Королевской Гвардии не вызвался сопровождать этот обоз. Лишь рыцари из свиты принцессы, те, кто присягал ей лично, а не Короне, седлали коней. И среди них заметно отсутствовал сир Гвейн Хайтауэр.

О последней встрече принцессы Ингелии и сира Гвейна не сохранилось ни одного достоверного свидетельства, лишь обрывки слухов. Говорят, они встретились в конюшнях, когда принцесса осматривала лошадей для своего обоза. Разговор их был долгим, но тихим, лишённым и гнева, и слёз. Они стояли у стойла её любимого жеребца, и их голоса были едва слышны за фырканьем животных и звоном сбруи. Конюх уверял, что какой-то момент Ингелия жестом указала на снаряжённых лошадей, словно предлагая разделить путь. Но сир Гвейн, стоявший перед ней без доспехов, в простом дорожном плаще, лишь медленно покачал головой.

Тем же вечером, не дождавшись даже заката и не простившись с сестрой-королевой, Гвейн Хайтауэр покинул Королевскую Гавань, повернув поводья на юг, к родному Староместу. Он уезжал в сопровождении лишь двух оруженосцев, без герольдов и без знамён.

А глухой ночью, когда во всём замке не спали лишь сменные караулы, из ворот Красного Замка выкатилась иная процессия. Четыре крытые повозки в сопровождении небольшого конного отряда направились к Королевскому тракту. Стража у ворот, мельком увидев королевскую печать на пергаменте, пропустила их без единого вопроса, полагая, что в одной из повозок покоится сама принцесса. Однако, как впоследствии выяснилось, повозки везли лишь её фрейлин и сундуки с пожитками.

Сама же Ингелия избрала иной путь, совершив поступок, который знатоки этикета сочли бы вопиющим нарушением всех приличий, но который как нельзя лучше подходил её натуре. Она не стала дожидаться света дня и прощальных церемоний. Она уходила так же, как жила последние годы — в одиночестве.

Однако, прежде чем покинуть замок, она совершила один визит, о котором не было известно никому, кроме одной старой, полуслепой няньки. Та, дремавшая на стуле у дверей покоев юного принца Эйгона, позже клялась, что видела, как в комнату бесшумно скользнула высокая тень в тёмном плаще. Гостья не разбудила мальчика. Она лишь постояла у его кровати, вглядываясь в спящее лицо, а затем положила на прикроватный столик запечатанный свиток. Говорят, обнаружив его утром, принц не понёс письмо матери и не отдал мейстеру. Напротив, с ревнивой бережливостью, он спрятал его — возможно, в потаённой нише за изголовьем или на дне сундука с детскими сокровищами. Весь следующий день он был необычайно тих, и тайна этого письма так и канула в лету, сохранённая им как последний дар ушедшей сестры.

Вскоре после этого часовые на стенах заметили, как со стороны Драконьей Ямы в небо бесшумно, как призрак, поднялась бледная тень.  Итрикс, сделав единственный прощальный круг над спящим городом, резко набрал высоту и растворился в облаках, унося свою всадницу прочь от золочёных клеток, ржавых корон и дома, что перестал быть ей домом.

Королевская Гавань проснулась обезглавленной. Старая наследница исчезла, а новая ещё не прибыла. Флот Веларионов, несущий принцессу Эйнис, сира Лейнора и всю надменную пышность Дрифтмарка, всё ещё рассекал воды Черноводного залива. В эти несколько дней в Красном Замке воцарилось странное, зыбкое безвременье. Ступени у подножия Железного Трона пустовали, Совет выжидал, а лорды, задрав головы, смотрели то в небо, где исчез белый дракон, то на море, откуда ждали появления чёрного.

Так, под вечный ропот волн и пронзительный свист в расправленных драконьих перепонках, завершилась одна эпоха и, не успев перевести дух, уступила место другой, чьё лицо было скрыто дымкой грядущих бурь.

Когда я только приступал к сему труду, я в наивности своей искал причины бед в пороках отдельных мужей или в пагубных страстях женщин. Ныне же, оглядываясь на события сто четырнадцатого года, я вижу иную, куда более безликую и оттого ужасающую истину. Ибо не злая воля тирана и не благородство праведника вращают судьбы королевств. Само Государство есть великое и тяжёлое Колесо, но это не колесо повозки, что везёт к процветанию. Это — мельничный жёрнов, что перемалывает кости. А может, оно и вовсе есть ненасытный зверь, чьё ржавое сердце — Железный Трон, и питается он не верностью, но кровью тех, кто осмеливается на нём сидеть. Мы полагаем, что правим, но на деле мы лишь прикованы к спицам этого колеса, и оно неумолимо тянет нас за собой в бездну.

Принцесса Ингелия Таргариен, отказавшись от тяжести короны, обрела ту свободу, коей жаждал её дух, но заплатила за неё цену, что покажется иному непомерной. Она покинула очаг, что был её по праву крови, и ушла в северный мрак, и то, что она оставила позади, стало не миром, а полем для новой битвы.

Принцессе Эйнис Таргариен, чья воля была остра, как валирийская сталь, а ум — гибок, как пламя, судьба вложила в её руки то, к чему она всегда, в глубине души, стремилась — величие власти. Но приняла она этот дар не как сладкий плод, а как железное ярмо. Ибо корона — это не сияющий ореол, но тяжкий обруч, что давит на чело, и порядок, коему она ныне должна служить, есть та неумолимая скала, о которую разбиваются даже самые высокие волны амбиций.

Дом Веларион, подобно морскому валу, вознесся к самому подножию Железного Трона. Но в своем триумфе они намертво приковали себя к мачте судна, чей курс ныне проложен в самое сердце грядущей бури. Дом Хайтауэр же, казалось, отступил в тень, лишившись залога своего могущества. Но полагать, что Зеленый Маяк угас — есть величайшее заблуждение. Ибо корни, пущенные Староместом в трещины Красного Замка, проросли слишком глубоко, чтобы иссохнуть от одной неудачи. И на место одного ушедшего Хайтауэра неизбежно встанет новый, ибо такова природа лозы, обвивающей камень: она всегда тянется вверх, освещая себе путь не к истине, но к господству.

Таков непреложный закон бытия: одно решение, рождённое в страхе, стало семенем клятвы. Клятва взрастила гордыню, гордыня выковала обиду, а обида неизбежно обернулась предательством. Ныне, когда прежние фигуры сметены с великой доски судьбы, новые уже занимают свои места, влекомые той же роковой инерцией. Ибо история, подобно природе, не терпит пустоты, а хаос, коего так страшатся мудрые, для иных есть не пропасть, но лестница, по ступеням которой всегда найдётся кому взобраться.

В своих летописях мейстеры привыкли мерить эпохи датами великих битв, полагая, что мир царит, пока мечи остаются в ножнах. О, сколь же они слепы! Ибо где пролегает та незримая черта, за которой заканчивается благоденствие и начинается гибель? Долгое лето Дома Таргариенов ещё длится, и до первого удара грома пройдут годы. Но воздух уже пропах грозой, и хотя драконы ещё не терзают друг друга в небесах, души их всадников уже облачились в незримые доспехи. Игра не окончена; она лишь вступила в ту сумеречную пору, когда тени становятся длиннее самих людей, а цена каждого неверного шага — не корона, а вечное проклятие.

———

Возьму небольшой перерыв, чтобы обдумать детали продолжения, ибо далее заготовки текста у меня отсутствуют, да и некоторые обстоятельства изменились. Но я очень хочу продолжить эту историю, есть интересные идеи.

Буду рада отзывам тех, кто осилил такой объем и структуру! Думаю, вторая часть не будет уступать размерами первой.

Всем спасибо!  Тгк:vvignar