Сестра моя, Королева моя

* * *

Богороща была тиха — так тиха, что Ингелия слышала собственное дыхание. Ветер тянулся откуда-то из-за стен, проскальзывал сквозь ветви и касался её лица, как чужие пальцы. Воздух здесь был другим — чистым, острым, лишённым запахов духов, специй, потных тел и расплавленного воска, к которым она привыкла за всю свою жизнь. Она вдыхала его, и он обжигал горло, словно она пила ледяную воду. Плащ — тяжёлый, подбитый мехом, который ей подобрали из сундуков Винтерфелла — укрывал её до подбородка, но холод всё равно находил щели: забирался под рукава, кусал щиколотки, ложился на колени влажной тяжестью.

Она сидела на корнях чардрева, подтянув ноги, и теребила кольца на пальцах. Серебро проворачивалось легко, скользило по озябшей коже. Одно — с рубином, подарок отца на именины. Другое — простое, тонкое — подаренное ей Криганом пол-луны назад в этой самой роще.

Чардрево нависало над ней, белое, как кость, вырезанное лицо смотрело вниз — пустые глаза, разинутый рот, тёмные потёки застывшего сока в уголках, похожие на давно высохшие слёзы. Она ждала чего-то. Сама не знала — чего. Что лицо моргнёт, что ветви шевельнутся не от ветра, что голос из древесины скажет ей: ты здесь правильно. Или: беги. Но роща молчала. Алые листья шелестели, горячие пруды дымились у корней, пар от них поднимался вверх и тут же таял в холодном воздухе, и больше ничего.

И всё-таки — что-то было. Не голос, не видение. Просто ощущение, глухое и странное, как будто она стоит на пороге комнаты, в которую ещё не вошла. Не то умерла и родилась заново. Не то уснула и видит сон, долгий, холодный, от которого невозможно проснуться. Она уже не могла сказать наверняка. Та девочка, что читала книги в библиотеке Красного Замка и боялась закрывать глаза по ночам, — была ли это она? Или кто-то другой, кто носил её лицо и её имя, но жил в другом, более тёплом мире? Ингелия сильнее сжала кольца и подняла глаза на лицо чардрева.

Дорога сюда заняла больше луны. Итрикс нёс её над Королевским трактом, и она не улетала далеко — кружила над обозом, который полз внизу по раскисшей колее. Повозки с её вещами, фрейлины, охрана, которой она доверяла — четырнадцать человек на весь караван. Королевский тракт был длинен, а рассказы о нём — ещё длиннее. Она слышала их с детства, от стражников, от слуг, от Эйнис, которая пересказывала их с азартом, будто это были приключения, а не предупреждения. Разбойники. Волки. Одичалые, которых никто толком не видел, но все упоминали. Она не могла бросить своих людей. Итрикс не понимал этого. Ему не нравилось ходить кругами. Он злился, рычал, иногда просто складывал крылья и падал вниз, в чащу, где ему вздумается, и тогда ей приходилось спать рядом с ним на голой земле, потому что он отказывался взлетать до утра. В первую такую ночь она чуть не расплакалась от страха и злости, когда поняла, что он не сдвинется с места. Земля была сырой. Плащ к рассвету пропитывался влагой и вонял дымом и псиной — мех сырел и начинал преть, и она просыпалась с ноющей спиной и листьями в волосах, с затекшей шеей и горьким привкусом сна во рту.

А потом она увидела стены. Тёмный камень, массивный и древний. Башни, дым над крышами. В сто девятом она видела этот замок только мельком — далёкое пятно, пока Итрикс нёс её к Волчьему лесу, подальше от лишних глаз. Тогда ей было не до замков. Тогда были только башня в чаще, хлеб в грубой ткани и серые глаза напротив. А потом, долгие годы, лишь письма и чернила вместо голоса. Вороны с алыми лентами, которых она ждала больше, чем аудиенций у отца. Видения, от которых она просыпалась мокрая и трясущаяся, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить фрейлин. Лёд. Тьма. Лицо в белом стволе. Каждую ночь одно и то же. Север не отпускал.

И вот она здесь, по-настоящему, не во сне и не в письмах... Но то, что она столько лет выстраивала в голове, наяву выглядело совсем иначе. Она помнила, как Итрикс вынырнул из облаков и внизу возникли стены, дворы, крыши, люди — и его тень накрыла всё разом, белая и огромная, скользнув по двору от ворот до башен. Внизу загремело. Даже сверху она слышала, как загрохотали щиты, как кто-то опрокинул бочки у кузни, как завизжала лошадь — одна, потом вторая, потом все разом, и их ржание смешалось с криками людей, которые бежали не к оружию, а просто бежали, потому что не понимали, от чего бежать. Стражник на стене бросил копьё и повалился на колени, закрыв голову руками. Какая-то женщина, прижимая к себе ребёнка, споткнулась о порог и упала, и двое мужчин перепрыгнули через неё, даже не оглянувшись. Кто-то кричал что-то про Иных, кто-то молился — она видела, как мужик у колодца стоял на коленях и бил себя в грудь. Они никогда не видели дракона. Северяне, выросшие на сказках о Долгой Ночи, увидели бледную хищную тень, падающую на них с неба, и решили, что пришёл конец. Итрикс заложил второй круг, и его рёв — протяжный, низкий, от которого у неё самой свело челюсть — прокатился над Винтерфеллом и заглушил всё остальное. И тогда она увидела его: одного человека, стоявшего неподвижно посреди двора, пока все вокруг разбегались. Плащ с меховой оторочкой, руки вдоль тела, голова поднята. Он даже не шелохнулся, когда тень дракона накрыла его.

Криган её ждал. Остальные — нет.

Тем не менее хозяева Винтерфелла к её прибытию были готовы — насколько это вообще было возможно. Итрикс сел у ворот замка на почтительном расстоянии, словно соблюдая какой-то негласный этикет, и ворота открылись. Но из них вышли только двое: Криган и ещё один мужчина — плотный, невысокий, с рыжеватой бородой, — которого ей потом представили как лорда Робарда Сервина. Они прошли вместе через ворота, и уже во дворе её ждали остальные: мейстер Люкан с цепью, позвякивающей на ветру; кастелян, служанки, пажи и личная гвардия лорда в серых плащах с нашитыми волчьими головами; его матушка, леди Джиллиан Гловер — тучная и статная женщина в белом платке, которая смотрела на неё оценивающе и молча; трое его кузенов — Бенджен, Брандон и Элрик, один другого моложе; а также лорд Медрик Мандерли, отец Миры, её фрейлины — он один улыбался, но улыбка выходила натянутой, как тетива перед выстрелом.

С их первой и последней встречи Криган заметно окреп и возмужал. То был больше не юный лорд, каким она его запомнила, а взрослый мужчина — шире в плечах, твёрже в движениях, с руками, которые привыкли к мечу и поводьям. На лице его, хоть и молодом, уже проступили первые морщинки: меж бровями, на лбу и в уголках глаз. Ингелии подумалось, что он, верно, часто хмурится на людях и часто смеётся, когда их нет, потому что и те и другие морщины были одинаково глубоки.

Итрикса, конечно, пришлось оставить за стенами. Он не прошёл бы ни в одни ворота, да и сам чувствовал — его здесь не ждут. Когда она спустилась, он тут же отступил в сторону, подальше от людей, но не сводил глаз с замка, держа голову низко и настороженно. Ингелии стало от этого тоскливо, но она ничего не могла поделать и пошла к воротам, стараясь не оглядываться.

Двор она запомнила грязью. Накануне прошёл дождь и земля раскисла. Она чуть не упала, когда её южные башмаки, совершенно не приспособленные к этому, тут же промокли и заскользили по мокрым камням. Ноги намокли сразу, чулки противно прилипли к коже, и каждый шаг отдавался хлюпаньем. Ей потом сказали, что влага здесь — дело привычное, что дожди идут через день, а если не дожди, то туманы, и что она привыкнет. Она тогда в это не поверила.

Неловкость преследовала её весь день. При её появлении люди замолкали — не из уважения, а скорее от растерянности — и она чувствовала их взгляды в спину. Они были тяжелыми, как этот промокший плащ, пока шла по незнакомым коридорам рядом с Криганом, который единственный из всех вёл себя так, будто ничего необычного не происходит. Он говорил с ней ровно, показывал замок, называл имена, которые она тут же забывала, и ни разу не сбился в интонации, словно принимать у себя таргариенскую принцессу с драконом за воротами было для него делом привычным. Она же чувствовала себя чем-то ярким и неуместным — вроде южного цветка, воткнутого в каменную кладку.

Первый ужин в главном холле она запомнила тишиной. Его семья сидела за столом, и никто не знал, что сказать. Леди Джиллиан делала вид, что занята едой — отрезала крохотные кусочки мяса, долго жевала, не поднимая глаз. Кузены переглядывались. Лорд Сервин, единственный, кто пытался поддержать разговор, задал ей вопрос о дороге и, получив ответ, тоже замолчал. Еда была простой и тяжёлой — жёсткое мясо, которое приходилось долго жевать, давясь сухими волокнами, хлеб с коркой, от которой болели дёсны, каша из ячменя, от которой несло дымом и солью. Ингелия поймала себя на том, что считает глотки, чтобы запить эту кашу, и что кубок с вином опустел слишком быстро. Она ела, потому что не хотела показаться неблагодарной, но встала она из-за стола голодной, хотя заметил это, кажется, только Криган.

Комнату ей выделили небольшую — или, может, просто казавшуюся небольшой после покоев во дворце. Низкий потолок, узкое окно, шкуры вместо ковров, кровать с тяжёлым пологом, за которым гулял сквозняк. Она легла, укрылась чужими шкурами и слушала вой ветра за стеной, и живот её бурлил от голода, и вся она была чужая в этом чужом месте. Тогда ей пришла странная мысль: может, это и хорошо. Может, лучше так — когда на тебя смотрят холодно, но честно.

Шаги. Она услышала их раньше, чем увидела его — тяжёлые, размеренные, по мокрой земле. Криган вышел из-за деревьев и остановился в нескольких шагах от неё. Не сразу подошёл. Постоял, глядя на чардрево, потом на неё. Пар от его дыхания таял в воздухе.

— Ворон из Королевской Гавани, — сказал он наконец, и голос его был ровный, будничный. — Принцесса Эйнис устраивает турнир. В честь юного принца.

Ингелия почувствовала, как что-то дёрнулось внутри — коротко, привычно — и тут же улеглось. Эйнис. Турнир. Королевская Гавань. Она подумала о сестре, о том, как всё это от неё теперь далеко, и как странно, что она не чувствует тоски.

— Есть ли приглашение?

Криган кивнул. Его взгляд из-под сведённых бровей застыл на её лице — он словно взвешивал каждую перемену в её мимике.

Ингелия отмахнулась — коротко, пренебрежительно.

— Впрочем, конечно есть, — пробормотала она, снова отворачиваясь к белым корням.

Тишина накрыла их, плотная и вязкая, нарушаемая лишь редким потрескиванием сырых ветвей да далеким, глухим карканьем ворона где-то на границе рощи.

— Поедешь? — спросил Криган.

Она не ответила. Поднялась с корня медленно, придерживая плащ, чтобы мокрая ткань не потянула дёрн, и подступила к нему. Ближе, чем требовал разговор. Протянула руку и поправила ему воротник — там, где шерсть сбилась и обнажила полоску кожи на шее, мокрую от мороси. Его лицо было совсем близко — она видела мелкие капли влаги на скулах и в тёмных волосах. Ладони потянулись к его щеке. Его кожа казалась почти горячей после холодного воздуха. Она чувствовала, как бьется жилка у него на виске — быстро, часто, не в такт его спокойному голосу.

— Мне снилось, — сказала она тихо, и большой палец её скользнул по его скуле, ощущая жесткую щетину, — что в следующий раз я там буду с дочерью.

Что-то дрогнуло в его лице — не в глазах, а ниже, в уголке рта, где жёсткая линия губ сломалась и поползла вверх. Он хмыкнул — негромко, грудью.

— Дочери из одних только снов не берутся, — голос его стал ниже, и в нём скользнуло скрытое, почти лукавое тепло. — И одной ночи для этого мало.

Он наклонился и поцеловал её. Его губы были сухими и тёплыми, и от него пахло кожей, дымом и сосновой смолой и ещё чем-то терпким, мужским.

А потом он отстранился — мягко, но уверенно перехватил её запястья и опустил её ладони.

— Только сначала, — сказал он, и голос его снова стал тем, каким она его знала: ровным, тяжёлым, — придётся решить одну проблему.

Ингелия тихо, протяжно выдохнула. За её спиной, за стенами Винтерфелла, эта "проблема" каждое утро требовала всё новых туш.

* * *

Прибытие бывшей наследницы Железного Трона на Север в восьмую луну сто четырнадцатого года едва ли стало неожиданностью для лорда Кригана Старка. Поговаривали, что именно с этой вестью его заблаговременно известила леди Мира Мандерли, ближайшая фрейлина принцессы, покинувшая столичный двор ранее. Однако лорд Старк предпочёл сохранить сии сведения втайне: ни кастелян, ни капитан стражи не получили приказа готовить гостевые покои или пополнять припасы на кухне.

Следствием сего умолчания стала немалая суматоха. Когда в пасмурном небе над Зимним Городком описала круг исполинская белая тень, люди приняли её за дурное знамение. В письмах леди Джиллиан Гловер, матери лорда Старка, сохранились свидетельства о том, как лошади во дворе, опрокидывая телеги, рвали привязи у кузниц, а замковые прачки с криками валились прямо в грязь, разбрызгивая мыльную воду. Гарнизонные лучники, уже натянувшие тетивы, опустили оружие лишь после зычного окрика самого лорда Старка.

Годы спустя при южном дворе нередко находились охотники утверждать, будто в тот день Север явил своё истинно дикое нутро: лорд Старк якобы вышел навстречу дракону в полном одиночестве, не предложив гостье ни почётного караула, ни подношения хлеба-соли. Придворным по обыкновению свойственно преувеличивать чужеродные пороки, и Юг всегда с готовностью внимал байкам о северном варварстве — чем грубее сказка, тем слаще её пересказывать за бокалом дорнийского. Этим истершимся от времени слухам мы, впрочем, можем противопоставить скупые записи мейстера Люкана. Когда Итрикс тяжело опустился у замковых ворот, во дворе собралось немало людей. Встреча эта и впрямь разительно отличалась от столичных приёмов с их скрещёнными стягами и показным угодничеством, но в ней не было ни вражды, ни пренебрежения — лишь суровая сдержанность людей, встретившая гостью пристальными и настороженными кивками.

Брачные клятвы были принесены уже в девятую луну, с поистине северной поспешностью. Церемония прошла перед сердце-древом по суровым обрядам Старых Богов — шаг, который на Юге, без сомнения, сочли бы немыслимым, а иные и вовсе ересью, ибо он пренебрегал не только верой в Семерых, но и древними валирийскими обычаями дома Таргариен.

Сами обеты, как водится за Перешейком, вершились без участия септонов и долгих молитв, ограничиваясь кратким, словно удар кузнечного молота, обменом ритуальных слов. По обычаю Первых Людей, когда лорд Старк вопросил к чардреву: «Кто предстал пред Старыми Богами в сию ночь?», отвечать ему надлежало отцу невесты. Ждали, что делом этим озаботится кто-то из верных Старкам северных лордов, взяв на себя роль посаженого отца и представив «законнорожденную и благородную женщину». Каково же было изумление собравшихся, когда принцесса шагнула вперед и ответила Старку сама. У одних это вызвало невольную жалость — сколь бы высокородной ни была невеста, в этот миг она предстала пред Богами сиротой, которую некому было передать в руки мужа. Иные же лишь недовольно морщили носы, усматривая в этом отступлении от традиций лишнее подтверждение столичной инаковости.

Мейстер Люкан в своих записях отмечает, что невеста, облачённая в тёплые шерстяные платья, какие носят северянки, весь вечер тщетно пыталась согреться: от ледяного ветра, гулявшего по открытому двору, губы её посинели, а слова клятв тонули в завываниях надвигающейся бури. Замковые служанки позже клялись, что в ту ночь очаг в покоях их лорда и новой леди Винтерфелла растапливали трижды, а кубки с подогретым вином опустошались вдвое быстрее обычного.

Свадебный пир также не походил на роскошные празднества Красного Замка. Для столичного лорда подобная сдержанность могла бы показаться признаком невзрачности торжества. Но вопреки досужим слухам о молчаливых и угрюмых застольях Старков, в тот день у стен замка была устроена широкая ярмарка, которую обитатели Зимнего Городка встретили с искренним оживлением. В самом же Великом чертоге тем вечером гудели голоса — сюда съехались верные вассалы: Мандерли, Сервины, Толхарты, Карстарки... Кто-то прибыл засвидетельствовать почтение своему лорду, кто-то желал собственными глазами взглянуть на южную принцессу и её дракона, иные же просто искали повода размять кости перед долгой зимой и напиться бесплатного эля.

Только лорд Торрен Болтон не почтил пир своим присутствием, прислав вместо себя лишь ворона. В пергаменте владыка Дредфорта рассыпался в любезностях, сетуя на внезапную лютую лихорадку, приковавшую половину его домочадцев к постелям. И надо признать, эта страшная горячка действительно застала Дредфорт аккурат в те самые дни. Во всяком случае, именно таковы были слухи, пущенные донельзя вовремя. Смысл сего совпадения был ясен всякому, кто хоть немного разумел в вассальных хитростях: не все на Севере одобряли брак с девой, добровольно отрёкшейся от Железного Трона, и тем более — присутствие на их землях взрослого дракона.

О присутствии этого дракона вскоре прознали даже самые дальние деревеньки и отшельники за Волчьим Лесом. В те дни в размеренной жизни северян каждое новое известие звучало чуднее предыдущего. Свыкшийся с сытой столичной долей белый зверь страдал от непривычного ледяного ветра и сырости, а потому мучился неутолимым голодом. За первую же неделю Итрикс поглотил столько домашнего скота, что стюард, прежде чем явиться к лорду с отчётом, трижды перепроверял расчёты: три быка, дюжина овец и без счёта мелкой живности — больше, чем весь замковый двор съедал за полную луну, и вопрос о прокорме зверя сделался самым насущным при дворе Старков. Приближённые стюарда сетовали, что при подобных аппетитах в окрестных землях очень скоро не останется ни единого быка, овцы или даже тощего ягнёнка — и тогда, быть может, зверь примется за людей, ибо голод, как известно, не разбирает, чьё мясо перед ним.

Но можно ли укротить голод крови древней Валирии? Можно ли спорить с ним? Не успели в Винтерфелле столкнуться с одной напастью, как объявилась иная. Белый дракон долго кружил над башнями, выискивая место, где камень хранил бы спасительный жар, пока не приметил Первую Твердыню — древнейшее и давно покинутое людьми строение Винтерфелла. Там, под землёй, наверняка текли горячие источники, согревающие стены замка, и зверь, ведомый инстинктами, пожелал обратить эти чертоги в собственное логово.

Мейстер Люкан записал, что в одну из ночей Винтерфелл содрогнулся. Гулкий грохот заставил обитателей замка в тревоге покинуть свои постели. Говорят, леди Джиллиан, выбежав на холод в одной сорочке и укутавшись лишь в меховую накидку, бранилась так, что стражники краснели и отворачивались. Стражники с факелами, сбежавшиеся к Первой Твердыне, обнаружили следы невиданной доселе силы: зверь выломал часть древней кладки у самого основания башни, тяжёлые выщербленные камни, казавшиеся незыблемыми со времён Первых Людей, были выворочены наружу, словно трухлявые пни — и под ними обнажилась чёрная, никогда не видавшая солнца земля, от которой тянуло сыростью и глубинным холодом, словно зверь отрыл могилу самому замку. К счастью, сама цитадель устояла, не обрушившись на головы незваному постояльцу. Виновник же сего переполоха, то ли почуяв людское недовольство, то ли просто потеряв интерес, расправил крылья и исчез в ночном небе.

Полагать, что до инцидента в Первой Твердыне обитатели Зимнего Городка питали к валирийской диковинке теплые чувства, было бы наивно. Однако именно вид вывороченных древних камней разом лишил северян былой сдержанности. Страх, прежде таившийся лишь в перешёптываниях прачек, разом обрёл голос. У кузниц и в тавернах зазвучали открытые сетования, и в словах их сквозила безжалостная простота: если сегодня зверь ломает стены, выстоявшие со времен Первых Людей, то что остановит его от куда более губительных деяний? И хотя всякий, от мальчишки-конюха до седого стражника, в тайне желал хоть раз в жизни поглазеть на грозного дракона, ни один не мыслил делить с ним свой дом.

Среди же суровых вассалов лорда Старка эти события разбередили куда более глубокие раны. Те лорды, кто крепче прочих держался традиций, начали многозначительно переглядываться, припоминая при каждом удобном случае, чья именно кровь течет в жилах новой леди Винтерфелла. Кровь Завоевателей, некогда лишивших Север его короны и принудивших Короля Севера преклонить колено. Шепотки о том, что присутствие Таргариенов за Перешейком никогда еще не оборачивалось для их земель благом, ползли по коридорам замка быстрее сквозняков. Находились, разумеется, и иные голоса — те, кто осторожно напоминал о давнем визите Доброй Королевы Алисанны, не принесшей Северу ни разорения, ни бед. Однако подобные речи пресекались на корню: большинство возмущавшихся были слишком молоды, чтобы помнить благодеяния полувековой давности, в то время как изувеченная башня стояла у них прямо перед глазами. Споры эти лишь обнажали истинную причину недовольства: для многих не имело никакого значения, что принцесса Ингелия произнесла брачные обеты пред ликом чардрева. В их глазах она оставалась чужой — девой королевских кровей, за спиной которой в любой момент могла вырасти воля Железного Трона и вся военная мощь Юга.

Стремясь сгладить последствия своего пребывания среди столь непривычного и порой враждебного быта, принцесса Ингелия решилась на поступок, который многим показался исполненным южной наивности. В её обозах, помимо прочего, скрывались сундуки с истинно южным богатством: тонкой работы украшениями, драгоценными каменьями и изящными безделушками. Однако за Перешейком, где истинная ценность измерялась полными амбарами да толщиной шерсти, эти сокровища не имели прежнего веса. Куда более веским аргументом стали золотые драконы — увесистые, не затёртые чужими руками монеты с чеканным профилем короля, которые приятно оттягивали кошель и звонко позвякивали при счёте. Этим золотом она пожелала не только полностью возместить стоимость сожранного скота и оплатить восстановление Первой Твердыни, но и испросила дозволения перестроить эти древние руины — либо возвести иные, — превратив их в полноценное логово для Итрикса.

Однако подобная щедрость не вызвала того благоговейного трепета, на который, вероятно, рассчитывала Ингелия. Идея добровольно возводить чертоги для южного зверя, чье присутствие и без того лишило Север покоя, казалась большинству лордов сродни безумию. Северные хроники обходят этот момент стороной, но слуги шептались, что лорд Криган, всецело разделяя настроения своих вассалов, ответил жене твердым отказом. Реакция же простых обывателей выдавала двойственность их натуры. В Зимнем Городке, разумеется, нашлось бы немало каменщиков, охотных взяться за работу ради невиданной доселе платы. Но по вечерам в тавернах всё равно раздавалось глухое ворчание: дескать, эти таргариеновские отпрыски свято верят, будто любую обиду и чужой страх можно заткнуть горстью звонких кругляшей. Прошло несколько дней, прежде чем вопрос решился сам собой. Древнюю кладку твердыни решено было восстановить в её первоначальном виде — каменщики, ворча, подбирали камни по цвету и размеру, чтобы новые не слишком выделялись на фоне старых, а вопрос о логове для дракона так и остался открытым. Впрочем, самого Итрикса с той самой ночи никто в Винтерфелле больше не видел.

Покуда одна Таргариен обживалась за Перешейком, другая торжественно прибывала в Королевскую Гавань. Как свидетельствуют дворцовые записи, прибытие это было обставлено с необычайной пышностью. В назначенный день воды Черноводного залива расцвели лазурью и серебром: казалось, весь блистательный двор Морского Конька в одночасье снялся с якоря, дабы заполонить собой Красный Замок. Вместе с Эйнис и её супругом сиром Лейнором на просторных каракках прибыла вся чета Веларионов: лорд Корлис, принцесса Рейнис, леди Лейна, а также их неисчислимая личная свита, знатные рыцари, прислужники и лекари. Прибыл даже племянник Морского Змея, сир Веймонд Веларион, со своей супругой и детьми. Но куда весомее смотрелись два взрослых дракона — Морской Дым и Веймор, сопровождавшие флотилию с воздуха.

Подобная демонстрация влияния, разумеется, пришлась по вкусу далеко не всем. В личной переписке многих придворных того времени, чудом избежавшей огня, сквозит одна и та же крамольная мысль: в кулуарах Красного Замка нашлось бы немало лордов, тайно моливших Семерых о том, чтобы в Узком море разразилась небывалая буря и навсегда поглотила эти горделивые корабли. Однако, к добру это или нет, их упованиям не суждено было сбыться. И главной причиной таких настроений был нрав вернувшейся принцессы. Одни были наслышаны о нём достаточно, другие же имели сомнительную возможность знать её лично, но все они сходились в одном простом и пугающем выводе — эта Таргариен не даст покоя никому, ибо за ней стоит сам Морской Змей.

И ожидания эти начали оправдываться с первых же дней. Возвращение принцессы Эйнис сопровождалось немалой суетой: в качестве своей резиденции она затребовала не иначе как бывшие личные покои покойной королевы Эйммы. Кастелян, говорят, схватился за сердце, когда узнал, что прежнюю мебель надлежит вынести вон, а на её место водрузить ту, что привезли с кораблей, ибо столичная, видите ли, недостаточно удобна для её высочества.

К явному неудовольствию обитателей замка, принцесса не пожелала вверять свой быт столичной прислуге. Вслед за ней Красный Замок наводнили не только личная гвардия — в серо-зелёных плащах, с морскими коньками на груди, они сразу невзлюбили королевских гвардейцев, и те отвечали им тем же, — но и собственные кормилицы для юного принца Рейгара, и даже дрифтмаркские повара. Такое соседство незамедлительно вылилось в череду мелочных, но яростных стычек. Если верить записям дворцового стюарда, кухонная челядь то и дело сходилась в непримиримых спорах о том, как именно надлежит разделывать оленью тушу и с какими травами её подавать к столу — дрифтмаркские повара сыпали в мясо какие-то сушёные водоросли, отчего королевские поварские морщили носы и божились, что есть это могут только рыбы. Привезенные же няньки одаривали столичных столь враждебными взглядами, что взаимная неприязнь стала неотъемлемой чертой даже на нижних ярусах замка — дошло до того, что детские горшки носили разными лестницами, лишь бы не встречаться в коридорах.

Впрочем, саму Эйнис эти бытовые распри не занимали вовсе. Складывалось впечатление, что возвращения в столицу, в самую гущу столичных интриг, она ждала давно и с немалым нетерпением. Отбросив заботы об обустройстве, принцесса немедленно обратила свой взор на государственные дела. И весьма примечательно, что первым, с кем она сочла необходимым установить твердое взаимопонимание, оказался лорд Лионель Стронг, ведь именно ему она и была обязана своим нынешним положением.

Однако назвать исход их встречи взаимопониманием было бы изрядным преувеличением. Первым же делом, коего возжелала принцесса, стала передача Городской Стражи под командование сира Харвина Стронга, что уже некоторое время пребывал в столице без определенного дела. Свое предложение она подкрепляла слухами о том, что со времен отбытия принца Деймона Золотые Плащи утратили былую дисциплину, а число бесчестных деяний на улицах Королевской Гавани лишь возросло. О том, какими путями подобные вести могли достичь Дрифтмарка, история умалчивает. Как бы то ни было, Эйнис настаивала, что за отсутствием принца Деймона не найдется фигуры более подходящей для этой должности, нежели старший сын самого Десницы.

Смею предположить, что в ту пору юная принцесса ещё слабо смыслила в тонкостях столичной политики, иначе её искреннее возмущение последовавшим промедлением объяснить решительно невозможно. В пылу своих амбиций она не видела — или, что более вероятно, не желала замечать — шаткости положения самого лорда Стронга. Его отказ диктовался отнюдь не упрямством, но осторожностью. Опасался ли лорд Лионель новых обвинений в возвышении собственного дома, или же попросту не желал видеть наследника Харренхолла во главе городской стражи — этого доподлинно не знает никто. Известно лишь, что встретив холодную учтивость Стронга, принцесса направилась за требуемым указом напрямую к королю-отцу.

В те дни по столице уже вовсю гуляли досужие сплетни о том, что король Визерис попросту страшится своей младшей дочери. Стражники у покоев шептались, что при каждом появлении Эйнис лицо короля каменеет, а пальцы начинают нервно теребить перстни. А Боуэн Торн, изрядно набравшись в казармах, как-то раз громогласно заявил, что Семеро обладают на редкость жестоким чувством юмора: назвать девочку Эйниссой, в честь самого слабого и податливого из монархов, только для того, чтобы вырастить в ней истинное воплощение его противоположности — воистину злая шутка.

Тем не менее, Великий Мейстер Меллос, ежедневно осматривавший короля и готовивший ему лечебные отвары, оставил в своих записях куда более тонкое наблюдение:

«Как солнце, дарующее тепло одному ростку и скрывающее свой лик от другого, предопределяет их цветение или увядание, так и свет отцовской любви формирует суть человеческую. Ибо там, где любовь богов или отца иссякает, пустоту непременно заполняет нечто иное».

Визерис вовсе не боялся Эйнис, как судачили кухарки и стража. Он был способен часами напролёт обсуждать с принцессой Ингелией валирийские предания и туманные пророчества, глядя на неё с неизменной теплотой. Но в младшей дочери, рождённой под бременем всеобщего разочарования, он не находил того света.

Зная о подобном холоде, принцесса тем не менее не сочла нужным отступить. В тот вечер она переступила порог королевских покоев. Дежурившие в коридоре гвардейцы позже клялись, что размеренная беседа подозрительно быстро переросла в обмен выпадами на повышенных тонах. В какой-то момент послышался глухой удар и жалобный треск — должно быть, не выдержало одно из хрупких строений той самой модели старой Валирии, над которой король бережно трудился все последние годы. Служанки, натиравшие полы в соседней галерее, перешёптывались, что Эйнис яростно требовала нужных ей назначений с тем же нажимом, с каким в далёком детстве требовала у отца корону.

Чем завершилась эта ссора — история умалчивает. Стража видела лишь, как спустя некоторое время двери резко распахнулись и принцесса молча покинула покои. Король же, по свидетельствам пажей, почувствовал себя дурно: он немедля повелел принести ему крепких успокоительных трав и послал стражника за королевой Алисентой.

Впрочем, эта дворцовая стычка быстро затерялась на фоне куда более масштабного события. Вся столица, от грязных подворотен до расписных залов Красного Замка, жила лишь одним ожиданием — приближался грандиозный королевский турнир.

Задуманный как пышное торжество в честь юного принца Рейгара, этот турнир преследовал и иную цель, в которой изрядную долю занимал прагматизм. Для принцессы Эйнис эти дни должны были стать апогеем её восхождения. Миновали времена, когда она была лишь амбициозной супругой наследника Дрифтмарка; теперь, занимая место в королевской ложе, она готовилась получить титул Принцессы Драконьего Камня и принять официальные присяги верности от лордов Семи Королевств.

Когда герольды огласили списки присутствующих дворов, стало очевидно, что ожидаемый триумф вышел с изъяном, который трудно было не заметить даже с самой дальней галереи. Задуманная демонстрация сплочённости обернулась скорее смотром расколотых лояльностей — иные трибуны пестрели гербами, а иные зияли пустотой.

Многие из лордов явились по первому зову, сочтя за благо выразить почтение Короне. И что иронично, дом Хайтауэр прибыл во всём своём ослепительном великолепии, словно намереваясь затмить самих Веларионов. В качестве подношений они привезли чистейшие благовония и редкие масла из Староместа, а также бесценные фолианты из собраний Цитадели для личной библиотеки принцессы. Их многочисленная свита и подобная щедрость недвусмысленно демонстрировали, кому на самом деле принадлежит сила в Красном Замке, и служили явной опорой королеве Алисенте. Ланнистеры, чьим единственным представителем от Утёса выступал сир Тайланд, ответили на этот вызов сундуками золотых украшений с рубинами и преподнесли золотой кубок тончайшей работы, чья стоимость равнялась цене небольшого замка. Лорд Боремунд Баратеон прибыл лично, хотя и весьма осмотрительно оставил своего наследника дома. Вокруг ристалища пестрели стяги Веларионов, Талли и Блэквудов, виднелись гербы лордов Тарли из Рогова Холма и Леффордов из Золотого Зуба, гордых Дарри и сумеречных Дарклинов. Долина Аррен ограничилась дипломатичным посольством, к которому, однако, примкнул суровый Гунтор Ройс. Официально он прибыл чествовать юного принца, но кулуарные шепотки гласили иное. Почти незаметно для многих в тени столичной жизни отошла к Семерым леди Рея Ройс, законная супруга Деймона Таргариена. Присутствие сира Гунтора было продиктовано насущной необходимостью уладить вопросы наследства и упредить любые притязания Порочного Принца на земли Рунного Камня. Самого Деймона при дворе не видели очень давно — с тех самых пор, как принцесса Ингелия вернула короне украденное им драконье яйцо. Считалось, что он бесславно отбыл воевать на Ступени, однако свежие слухи гласили, что Порочный Принц не просто узнал о кончине постылой жены, а уже успел явиться в Долину и властно заявить свои права на её замок, тем самым вынудив сира Гунтора спешно искать защиты у престола. Что же до верных короне лордов Росби, Стоквортов и Масси, то им и вовсе не пришлось никуда ехать: они все еще оставались в Королевской Гавани с момента уезда принцессы Ингелии.

Намного красноречивее оказались имена отсутствующих. Прямой отказ явиться для принесения клятвы новому наследнику всегда балансировал на тонкой грани, за которой начиналась государственная измена, потому благородные мужи обставляли своё отсутствие с безупречной почтительностью. Впрочем, как язвительно шутили в те дни в столичных тавернах, многим лордам попросту наскучило гнуть колени. В самом деле: сегодня ты приносишь нерушимую клятву одной принцессе, а наутро она с легкостью отказывается от своих прав; где гарантии, что и вторая вскоре не последует её примеру? Иные, самые откровенные, говорили ещё проще: драконы на Севере, драконы в столице — пусть сначала разберутся между собой, а мы посмотрим.

Хайгарден, всегда чуткий к переменам ветра, прислал лишь вежливое поздравление и младших кузенов лорда Тирелла — мальчишек, которые только и умели, что краснеть да путаться в шпорах. Хозяева Простора предпочли остаться в тени своих великих вассалов — Хайтауэров, чье влияние при дворе ныне затмевало блеск золотых роз. Лорды Бракен и Редвин, столь поспешно покинувшие столицу ранее, не удосужились вернуться. Первый вновь сослался на всё не стихающую вражду с соседями, которую те самые соседи в лице Блэквудов отрицали и к торжествам прибыли — а явившись, громко сетовали, что их земли мирны и тихи, а стало быть, лорд Бракен либо лжёт, либо сам же эту вражду и раздувает, но кто ж ему поверит; а второй, с прежней изысканной вежливостью сетуя то на вредителя урожаю, то на дерзость морских разбойников, предпочёл остаться в Арборе.

Но поистине оглушительным звоном отозвалось пустующее место лорда Старка. Официальной причиной отсутствия северян стал ловко пущенный слух о том, что принцесса Ингелия якобы понесла и не перенесёт долгого пути. Впрочем, истинная суть этого отсутствия была ясна каждому проницательному уму. Для Винтерфелла это был красноречивый политический жест: Старки уже принесли свою клятву, и владычица, во имя которой она давалась, ныне пребывала за их собственными высокими стенами. Как тонко подмечали при дворе: зачем истинному северному лорду повторять дважды то, что уже было сказано единожды?

Для принцессы Эйнис подобное читалось как откровенная насмешка и прямой вызов её новому статусу. Не смягчили её гнева и щедрые дары, присланные из Винтерфелла в честь рождения принца Рейгара — шкуры белых медведей, моржовые клыки да янтарь, который северяне ценят на вес золота, а в столице считают безделушкой. По свидетельствам служанок, принцесса даже не взглянула на подношения — велела отнести в кладовую и задвинуть подальше, чтоб не мозолили глаза. Слуги шептались, что она в ярости требовала от отца немедленно призвать строптивых северян к ответу. Король Визерис, однако, верный своей привычке укрываться от любой бури за стеной показного благодушия, лишь примирительно отмахнулся. Король искренне не понимал причины подобных подозрений, напоминая, что Ингелия, будучи Таргариен и ныне Старк, остаётся её родной сестрой, а значит, сомневаться в лояльности Севера нет ни малейших оснований. Говорят, он даже пошутил, что если все северяне такие же упрямые, как их новый лорд, то пусть уж лучше сидят дома, чем портят праздник своим кислым видом. Так корона, дабы не признавать собственной слабости и не портить праздник, предпочла сделать вид, что милостиво прощает лорду Кригану его отсутствие из-за семейных забот.

Сам турнир, однако, отнюдь не был похож на унылое действо. Напротив, для простого люда и гостей, далеких от придворных дел, праздник выдался на редкость шумным, многолюдным и пёстрым, вполне под стать королевскому размаху. Лишь искушенные в интригах лорды замечали легкий налёт пустоты, витавший над ристалищем. Эта нехватка именитых имён породила досадный для распорядителя игр нюанс: дабы списки выступающих не выглядели откровенно скудными, распорядителю приходилось то и дело выводить на песок одних и тех же молодых рыцарей по несколько раз — те уже к третьему заезду еле держались в сёдлах, но публика, не посвящённая в тонкости, хлопала и свистела, не замечая подмены. И тем не менее, состязания шли чинно, без пьяных вызовов и кровных ссор, а сама принцесса Эйнис, взирая на поле из своей пышной ложи, казалась вполне довольной.

Особое оживление в те дни вызвали начальные сшибки, когда право копья представлялось людям меньшего десятка: межевым рыцарям и отпрыскам малых домов. Именно тогда внимание толпы привлек некий Таинственный Рыцарь, чьим единственным гербом служил грубо намалёванный на щите сломанный чёрный якорь. Свидетельства очевидцев гласят, что выступал он поразительно грязно, без малейшего уважения к рыцарским традициям, однако противника за противником сбивал с неукоснительным успехом.

Достоянием столичных пересудов стала его схватка с сиром Доннелом Хайтауэром. Вместо того чтобы честно разбить древко о центр щита, как того требовали приличия, обладатель якоря применил уловку, более уместную в абордажной схватке, нежели на турнирном поле. В последний миг он сместил остриё, зацепив самый край щита юноши — и инерция скачущих коней довершила остальное. Сира Доннела вышвырнуло из седла боком, словно куль с мукой.

На мгновение над ристалищем повисла тишина: нога Хайтауэра застряла в стремени, и его тело нелепо перевернулось в воздухе, прежде чем сапог наконец соскользнул с железа. Юноша рухнул в пыль лицом вниз, оглушённый не столько ударом, сколько позором — ударь его честно, он хотя бы мог держать голову, а тут пришлось валяться, собирая зубами песок. Дестриэ сира Доннела, не получив ни царапины, испуганно умчался к барьерам, волоча поводья, и конюхи потом долго его ловили, бранясь сквозь зубы. Сам же Хайтауэр остался лежать неподвижно под свист и улюлюканье толпы — простой люд всегда рад поглумиться над знатным, когда тот оказывается в дураках.

Точно так же, используя хитрость вместо грубой силы, этот неизвестный одолел и наследника Стокворта: он не бил в цель, а расчетливо выбивал само копьё из рук противников, лишая тех возможности нанести ответный удар. Стокворт-младший потом долго тряс ушибленной кистью и клялся, что это подло, но подлость эта, увы, не противоречила писаным правилам. Никто не мог назвать случившееся прямым нарушением — он ни разу не коснулся лошадей и не метил в незащищённые места. Но каждый рыцарь знал: этот незнакомец явился не за славой, а за победой любой ценой. И цена эта, судя по всему, включала в себя право навсегда остаться неизвестным, ибо доброго имени таким не заработаешь.

Победное шествие таинственного рыцаря прервалось лишь тогда, когда против него выехал сир Харвин Стронг, могучим ударом наконец выбивший нечестивца из седла. Как шептались позже служанки Красного Замка, принцесса Эйнис, казалось, ничуть не была возмущена подобным попиранием правил: напротив, жестокая прагматичность рыцаря с якорем пришлась ей весьма по нраву. Говорят, она даже послала людей узнать имя этого дерзкого бойца — спускали гонцов к шатрам, но те вернулись ни с чем.

Однако подлинное потрясение ожидало столичную публику на исходе турнирного дня, когда тени над песком начали удлиняться. К вечеру случилось то, от чего так отчаянно пытался уберечься лорд Гунтор Ройс. Прежде чем солнце окончательно скрылось за горизонтом, небо над Королевской Гаванью разорвал пронзительный рёв Кровавого Змея. Караксес заложил крутой вираж прямо над ристалищем, и в одно роковое мгновение всё торжество замерло. Тысячи голов вскинулись к небесам — кто в благоговейном изумлении, кто в нескрываемом недовольстве. Порочный Принц, в последний раз покинувший столицу с грандиозным скандалом, эффектно возвестил о своем возвращении.

Тонкие знатоки дворцовых интриг, равно как и позднейшие мейстеры, с высоты лет отмечают: любое появление принца Деймона неизменно сулило лишь новые, еще более громкие потрясения. Тем не менее, сам он сошел с дракона и предстал перед двором с таким видом, будто и не было никаких былых распрей или украденных им драконьих яиц. Свое долгое отсутствие он объяснял собравшимся лордам с присущей высокомерной небрежностью. Он пространно рассуждал о государственных делах на Ступенях, «коими никому иному заниматься сил нет», недвусмысленно намекая, что хоть и сложил свою островную корону, все равно был полноправным Королём. Принц уверял, что ни за что не отвлекся бы от своих суровых ратных трудов, коли бы не столь великое событие в доме его брата. По крайней мере, именно так передает эту сцену септон Венциан, который, как мы знаем, всегда относился к Порочному Принцу с изрядной долей предвзятости.

С этого мгновения все взоры двора и простого люда оказались намертво прикованы к Деймону Таргариену, напрочь позабыв о чествуемой принцессе Эйнис. Придворный этикет, однако, взял своё: дабы не нарушать хрупкий порядок празднований и не признавать слабость, король Визерис повелел продолжить торжество, словно появление Порочного Принца было лишь частью задуманного представления. Турнир и пиршества протекли своим чередом, но теперь над ними незримо нависала жуткая тень Кровавого Змея.

Следом за турниром, как и предписывали обычаи, последовали королевская охота и нескончаемые пышные пиры. Проходили они со свойственным короне поистине безудержным размахом: королевская казна не жалела золота — вино лилось рекой, мясо подавали целыми тушами, и даже псам под стол перепадало столько объедков, сколько иной крестьянин не видел за год, а все присутствующие лорды как один усердно делали вид, что именно так всё и должно быть, словно не замечая пустующих стульев за высокими столами. Король Визерис, отмахнувшись от прежних ссор и обид на дочь, был, по всем свидетельствам, совершенно искренне и безмятежно рад. Ни для кого не было секретом, что ему изрядно польстило появление долгожданного внука, который к тому же будет носить традиционно валирийское имя и истинные цвета дома Таргариен.

Принцесса Эйнис, в своей неизменной привычке разжигать пламя веселья повсюду, где бы она ни находилась, также не изменяла былым традициям. Иные строгие нравом леди вполне могли бы сказать — и говорили — что принцесса ведет себя изрядно праздно и даже дерзко. Несмотря на статус молодой матери и самого младенца, который теперь повсюду следовал за ней в окружении хлопотливых кормилиц, она ни в чём себе не отказывала: всё так же азартно играла в кости, делая такие ставки, что иные лорды хватались за кошельки; пила вино — так что после каждой пирушки служанкам приходилось проветривать покои, потому что запах веселья въедался в шторы; и громко хохотала, заставляя людей в соседних залах оборачиваться. Примечательно, впрочем, и то, с кем именно она делила свое время. Свидетели тех дней отмечали, что принцессу можно было увидеть исключительно в компании мужа, сира Лейнора, и людей с Дрифтмарка. Она более не искала общества своих старых придворных друзей.

Те самые юноши и девушки, с которыми Эйнис когда-то разделяла беззаботные детские годы в замке, ныне шли каждый своей стезей: многие из них уже вступили в брак, и, что куда важнее, большинство из них теперь преданно служило кормящей их руке — дому Хайтауэр. Так, Джоселин Стокворт, чьё звонкое девичье легкомыслие принцесса, должно быть, помнила лучше собственного, ныне чинно носила тяжелые парчовые платья леди Касвелл — и при встрече с Эйнис приседала в таком глубоком реверансе, что казалось, вот-вот переломится пополам, но ни разу не улыбнулась. Ни для кого не было секретом, что этот весьма выгодный союз устроила сама королева Алисента. Ещё более горьким для Эйнис, как передают фрейлины, оказалось отчуждение сира Оуэна Костейна. Ещё в сто двенадцатом году, будучи безусым пажом, он со смехом крал для неё лимоны с королевской кухни и горячо клялся носить её ленту до гроба. Теперь же, благоговейно посвященный в рыцари самим лордом-командующим Кристоном Колем, юноша служил капитаном замковой стражи и ревностно сторожил покой Красного Замка. Даже леди Рослин Росби, долгие годы остававшаяся для принцессы верной опорой, отныне представала в её глазах не более чем шпионкой, ведь не так давно её отец получил от короны прибыльный пост мастера над портом — после этого Рослин перестала приходить на женскую половину, ссылаясь то на мигрень, то на дела, то на внезапную занятость, и Эйнис перестала её звать. Неудивительно, что в подобной отравленной сомнениями атмосфере никто уже и не надеялся увидеть принцессу Эйнис подле королевы Алисенты или своих единокровных братьев.

Вскоре после завершения торжеств лорды стали разъезжаться по своим владениям. С отъездом гостей выветрился и сам дух празднества, оставив после себя лишь тягучее, глухое раздражение. В стенах Красного Замка вновь воцарилась напряженная тишина, изредка прерываемая шепотками за спиной короля. Особого внимания двора удостоился принц Деймон, чье непринужденное присутствие всё чаще вызывало немые вопросы: ради чего он задержался и долго ли король будет терпеть его подле себя? Порочный Принц, впрочем, проявил немалую изворотливость: демонстративно сглаживал острые углы в беседах с Визерисом и откровенно льстил брату, восхищаясь его первым внуком. Ко всеобщему изумлению, Деймона теперь видели в замке куда чаще, нежели в злачных притонах Блошиного Конца. Иные придворные благодушно полагали, что принц наконец-то остепенился, в то время как другие ехидно судачили, что он всего лишь возобновил свои ухаживания за принцессой Эйнис — ибо «кому, как не ему, знать, что титул Принцессы Драконьего Камня пахнет властью куда слаще, чем любая шлюха из борделя».

Этим слухам быстро нашлось опровержение. В те дни Эйнис действительно проводила много времени в небесах, но компанию в полетах ей неизменно составлял сир Лейнор — благо оба их дракона теперь находились в столице. Истинным же объектом внимания Порочного Принца, как вскоре стали судачить придворные, оказалась леди Лейна Веларион. Деймона всё чаще замечали подле неё: и на званых ужинах, где он сам подносил ей вино и поправлял стул, и во время неспешных прогулок по садам — садовники потом клялись, что видели, как он срывал для неё розы. Ходили слухи, что он даже преподнёс ей в дар богатое ожерелье — говорят, с изумрудами величиной с голубиное яйцо, и леди Лейна потом целую неделю вертела шеей, чтобы все его разглядели. На это стремительное сближение Морской Змей, по свидетельствам слуг, взирал со свойственным ему ледяным равнодушием.

Тем временем королева Алисента, не желая мириться с присутствием Деймона, всё настойчивее требовала от Визериса окончательного решения по вопросу наследства Рунного Камня. В конечном итоге король вынес справедливое и единственно возможное решение в пользу дома Ройсов. И если Долина встретила эту весть ликованием, то Порочный Принц, говорят, пришел в состояние холодного гнева, хотя на публике и сумел сохранить спокойствие.

Что до Рейгара, то заботы о юном принце Эйнис с легкостью вверила многочисленным нянькам и кормилицам. В своем кабинете она появлялась лишь затем, чтобы в перерывах между увеселениями вновь начать досаждать королю какими-нибудь внезапными требованиями: то она настойчиво напоминала о необходимости достойно наградить сира Харвина Стронга, то вдруг заводила речь о том, что столичному порту требуется срочное расширение. В остальное же время принцесса предавалась исключительно полетам и праздной жизни.

Именно на фоне этой суетливой повседневности, пропитанной интригами и недомолвками, и произошло событие, вновь лишившее двор покоя. Юный принц Рейгар, которому минуло лишь пять лун от роду, внезапно занемог. Дотоле крепкий младенец начал стремительно чахнуть на глазах: он отказывался от молока — кривил губки и отворачивался, даже если кормилица меняла грудь; пугающе много спал — да не просто спал, а лежал пластом, словно мёртвый, и только дыхание выдавало в нём жизнь; день ото дня он становился всё слабее. К нарастающему ужасу двора и злорадному шепотку некоторых скрытых недоброжелателей, ни знахари, ни умудрённые опытом мейстеры Красного Замка так и не смогли с уверенностью сказать, что за неведомая хворь поразила первого наследника принцессы Эйнис.