Часть Первая
1
Мысль эта у меня забрезжила в тот день, когда я получил свой новенький зубной протез.
Отлично помнится денек. Четверть восьмого я привычно выскочил из постели и успел
вовремя закрыться в ванной от детей. Скотское январское утро хмурилось грязно-бурым
небом. Через оконце ванной можно было сверху обозревать маленький, пять на десять ярдов,
обсаженный кустами бирючины травяной прямоугольник с плешью посередине – «садик», как
это у нас называется. Такие же садочки, те же кусты бирючины, та же трава позади всех домов
на Элзмир-роуд. Одно различие – где детей нет, там плешь не вытоптана.
Пока набиралась ванна, я исхитрялся брить щетину старым, затупившимся лезвием. Из
зеркала глядело мое лицо, а ниже, на полочке, в стакане с водой лежали зубы для этого лица.
Временная модель, которую дантист Уорнер дал мне носить до окончания работ над новой
челюстью. Ну, лицом я не так уж плох: румяная, с кирпичным колером физиономия из тех, что
в ансамбле с парой голубоватых глаз и блондинистой шевелюрой. Слава-те господи, ни седины
еще, ни лысины, так что, когда зубы во рту, выгляжу вроде бы и помоложе своих сорока пяти.
Пометив в уме купить лезвий, я залез в ванну, начал мылиться. Намылил руки (они у
меня такие, знаете, в веснушках до локтя), потом спинную щетку с ручкой взял тереть лопатки,
их иначе-то никак. Вот горе горькое: прибавилось на теле мест, куда не дотянуться. Честно
сказать, в полноту меня повело. Нет, я не то чтоб диво балаганное. Вес у меня всего фунтов
под двести, а вокруг талии последний раз измерил – сорок восемь дюймов, ну, может, сорок
девять, уж не помню. И не противный я, не «дико разжиревший», живот до колен не свисает.
Просто я так это, широковат слегка, объемистый. Знаете плотных резвых толстяков, бойких
симпатяг, которых награждают прозвищем Толстун или Бочонок, которые всегда и везде душа
общества? Так вот вам я. Меня обычно называют Толстуном: Толстун Боулинг. А по-настоя-
щему я Джордж, Джордж Боулинг.
Хотя тогда вот, в ванной, настроения не имелось общество веселить. Вообще подумалось,
что вечно я теперь с утра не в духе, хотя сплю хорошо, желудок в норме. Ясно, конечно, почему
– проклятые вставные зубы. Лежали на дне стакана и, увеличенные сквозь воду, скалились,
как в черепе. Паршиво чувствуешь себя, сомкнув голые десны, – весь ты какой-то смятый,
скукоженный, будто кислого яблока куснул. И потом, что ни говори, искусственная челюсть
– рубеж. Как удалят тебе последний зуб, так больше себя не надуешь, не почуешь красавцем,
шейхом голливудским. Оброс салом и сорок пять годков. Собравшись ноги намылить, осмот-
рел я свои телеса. Это все ерунда, что толстякам ступней собственных не увидеть, однако же
я, если прямо встану, то вижу только пальцы ног. Мылю я свой живот и думаю: да никто из
бабенок на тебя бесплатно лишний раз не глянет. И не особо, доложу вам, в тот момент я
жаждал женских взглядов.
Но что кольнуло – этим утром, казалось бы, мне точно радоваться. Во-первых, на службу
не идти. Старый автомобиль, в котором я «окучиваю» свой участок (тружусь по части стра-
хового бизнеса, агент «Крылатой саламандры»: жизнь, пожар, кража, кораблекрушение, двой-
няшки – страхуем все), этот автомобиль мой временно на ремонте, и хоть я собирался зайти
в лондонский офис скинуть очередные бумаженции, но на сегодня отпросился, чтобы покон-
чить с новыми зубами у дантиста. Ну и еще штука, насчет которой я уже просто голову сломал.
Вы понимаете, вдруг привалило мне семнадцать фунтов, о которых никто не в курсе, то есть
дома у меня никто. Откуда, сейчас расскажу. Парень один из нашей фирмы, Мэллорс, раздобыл книжку «Астрология и скачки» с объяснением, как разгадать влияние планет по цветам
на жокейской форме. А где-то там как раз должна была бежать Пиратская Невеста, лошадка
неважнецкая, зато жокей в зеленом, в том именно цвете, который по звездам тогда самый счаст-
ливый. Мэллорс, прямо свихнувшись со своей астрологией, несколько фунтов на эту лошадь
ставит и меня чуть не в слезах умоляет, чтобы я тоже. Так он приставал, что я в конце концов,
против обычных моих правил, рискнул, поставил десять шиллингов. И ведь дотрюхала Пират-
ская Невеста первой к финишу. Забыл точный расклад по ставкам, но мне лично досталось
семнадцать фунтов. Я как-то инстинктивно – сам от себя не ожидал: наверно, тоже житейский
рубеж – денежки тут же в банк и ни гугу. Раньше такого со мной не бывало. Хороший муж
и отец купил бы платье Хильде (Хильда – моя супруга), ботинки детям. Но я пятнадцать лет
прожил хорошим мужем и отцом, уже по горло.
Намылившись от головы до пят и немного ожив, я сел в ванну поразмышлять насчет
заначки – на что тратить. То ли, думаю, в уик-энд гульнуть с подружкой, то ли тихонечко тран-
жирить на радости вроде сигар, двойных стаканчиков. Прикидывая насчет женщин и сигар,
только я пустил воду погорячей, как по ступенькам перед ванной топот бизоньих стад. Детишки
прибыли! Двое ребят в доме размером с наш – это как пинта пива в полпинтовой кружке. По
двери барабанный грохот с воплем:
– Папулечка, пусти, мне надо!
– Обождешь! Нельзя сюда.
– Ну пап, ну срочно!
– Срочно брысь от двери. Дай принять ванну.
– Папу-у-ля! Мне на-а-до! Мне надо кой-куда!
Что тут поделаешь! Сигнал тревожный. Как полагается в таких домах, клозет у нас,
конечно, вместе с ванной. Я вытащил сливную пробку, наскоро обтерся, и, едва открыл дверь,
малыш Билли – мой младший, семи лет – пулей пронесся внутрь, на ходу ловко увернувшись
от подзатыльника. Я уже полностью оделся, искал галстук, когда обнаружил, что мыло-то с
шеи не смыл.
Жуткое дело – засохшее мыло на шее. Ходишь, будто клеем обмазанный, причем, если
не смыть, до вечера будет казаться, что весь ты в этой пакости. Настроение испортилось, вниз
я пошел, готовый никому не спускать.
Столовая у нас, как у всех остальных на Элзмир-роуд, комнатенка футов двенадцать на
четырнадцать, а то и меньше, в основном загроможденная японским дубовым буфетом с парой
пустых графинов и серебряной подставкой для яиц, подарком тещи нам на свадьбу. Женушка
угрюмо возилась около заварочного чайника, как всегда полная тревог и страхов, потому что в
«Новостях» объявили насчет повышения цен на масло или еще чего-то. Духовку она не зажгла,
так что, хоть окна были наглухо закрыты, стоял зверский холод. Нагнувшись, громко засопев
(мне теперь без сопения не нагнуться), я с довольно явным намеком чиркнул спичкой и зажег
газ. Хильда искоса метнула взгляд, которым она выражает недоумение от моей нелепости.
Хильде тридцать девять, в начале нашего знакомства выглядела она – точь-в-точь заяц.
Такая и сейчас, только совсем худющая, подсохла, в глазах вечный испуг, вечное беспокойство,
а если вконец расстроена, плечи горбом и руки скрестит на груди, как старая цыганка у костра.
Она из тех, кого жизнь пришибает предчувствием грозящих бед. Мелких бед, разумеется. До
войн, землетрясений, эпидемий, голода и революций ей никакого дела нет. Причитания у нее
– масло дорожает, газовый счет огромный, обувь детская сносилась, опять подходит срок за
радио в рассрочку. Со временем я понял: ей это прямо сласть – скрестивши руки на груди,
раскачиваться и нудить: «Джордж, это же очень серьезно! Ума не приложу, что делать! Где
взять денег? Ты, видимо, не понимаешь, как это серьезно!» В голове ее крепко засело, что
кончим мы в работном доме. Между прочим, если мы впрямь докатимся, ей будет там раз в
сто легче, чем мне, – наверно, даже испытает удовольствие от полной безопасности. Дети уже были внизу, успев молниеносно вымыться и одеться, что им удается всегда,
когда нет случая томить кого-нибудь за дверью ванной. Пока я садился к столу, они тягуче
препирались: «Да-да, ты!» – «Нет, не я!» – «Ты!» – «Нет, не я!» И могли все утро тянуть эту
волынку, если б я не велел немедленно захлопнуть рты. У нас лишь двое: семилетний Билли
и Лорна, ей одиннадцать. Чувство мое к ним специфическое. Частенько я даже их вид едва
терплю. А разговоры их вообще невыносимы. Они в той скучной поре младших школьников,
когда все мысли крутятся вокруг линеек, пеналов и у кого лучше отметки по французскому. Но
иногда, особенно когда они уснут, во мне совсем другое. Бывало, что я стоял возле их крова-
ток летними лунными ночами, смотрел на них, спящих, на их круглые рожицы, кудельки еще
светлей моих и ощущал что-то такое, про что в Библии говорится «взволновалась… внутрен-
ность… от жалости к сыну своему»1
. В подобные минуты я себя чувствую как сухой стручок
с семенами, который сам пенса не стоит, нужен лишь затем, чтобы вот этих малявок на свет
пустить, прокормить, вырастить. Ну, это изредка. Обычно-то свое отдельное существование
видится мне довольно стоящим, я чувствую, что есть еще силенки и еще много светит впереди,
и роль покорной загнанной скотины, дойной коровы для супружницы и ребятишек меня не
манит.
Завтрак прошел в почти полном молчании. Хильду грызло ее всегдашнее «ума не при-
ложу, что делать!», отчасти из-за новых цен на масло, отчасти потому, что кончались рожде-
ственские каникулы, а мы еще не уплатили пять фунтов за прошлый школьный семестр. Съев
яйцо всмятку, я намазал хлеб «Царским золотым мармеладом». Хильда жмется с провизией,
покупает дешевку вроде этой: пяток пенсов за фунт, на этикетке самым мелким шрифтом,
что продукт утвержденный, «с добавлением нейтральных фруктовых соков». Тут меня стало
разбирать, я довольно ехидно, как иногда умею, начал насчет того, где ж их выращивают, эти
самые «нейтральные фрукты», в каких таких удивительных странах, что за плоды чудесные и
прочее, пока Хильда не разозлилась. Не остроумие мое сочла тупым, просто ей всегда кажутся
грехом насмешки над экономией.
Я просмотрел газету – ничего новенького. От Испании до Китая люди крошат друг друга,
на вокзале нашли отрезанные женские ноги, свадьба короля Зога2
может не состояться. Нако-
нец, часов в десять, раньше, чем собирался, я вышел из дому. Дети убежали играть в городской
сад. На крыльце мерзко дохнуло сыростью, порыв ветра хлестнул по голой шее в засохшем
мыле, мигом дав ощутить, что одет я не по погоде и весь покрыт гнуснейшей липкой коркой.