Часть Первая
2
Бывали вы на моей Элзмир-роуд в Западном Блэчли? Да хоть и не бывали, наверняка
видели десятки точно таких же.
Все эти наводящие тоску улицы ближних и дальних пригородов. Везде как под копирку.
Длиннющие ряды однообразных сдвоенных домишек3
(по Элзмир-роуд их числится 212, наш
– номер 191), уныло, словно по шаблону казенных строений, и вообще безобразно. Оштука-
туренный фасад, пропитанная антисептиком калитка, изгородь из бирючины, зеленая входная
дверь. Названия жилищ на табличках либо «Кущи боярышника», «Лавровые рощи», «Цвету-
щий мирт», либо «Бель вю», «Мон абри», «Мон репо»4
. Не чаще одного раза на полсотни домов
встретится такой наглый вызов обществу, который демонстрирует субъект (кончит наверняка
в работном доме), покрасивший входную дверь не зеленой, а синей краской. Ощущение липкой гадости на шее меня буквально деморализовало. Интересно, как эта
штука может опустить. Весь гонор вышибает, будто оказался вдруг на людях с оторванной
подметкой. В то утро виделся я себе без прикрас. Словно со стороны глядел на самого себя,
идущего по улице, – толстого, красномордого, с фальшивыми зубами, скверно и вульгарно оде-
того. Джентльменом такому малому не притвориться. За двести ярдов видно, чем я занима-
юсь, – то есть не в точности страховками, но явно чем-нибудь торгую, что-то рекламирую. На
мне же просто униформа нашего племени: слегка потертый серый костюм «в елочку», синее
пальто за пятьдесят шиллингов, котелок, перчаток нет. И стиль у меня, как у всех, имеющих
процент с продажи, развязный, пошлый. В лучшие минуты, когда я выходной костюм надену
и сигару закурю, меня можно причислить к букмекерам или владельцам баров, а в худшие – к
тем, кто таскается по домам и навязывает пылесосы, но обычно оцените вы меня правильно.
Едва взглянув, скажете: «Выколачивает парень свои пять – десять фунтов в неделю». Матери-
ально и социально я, так сказать, типичный представитель Элзмир-роуд.
Шел я по улице фактически один. Мужчины успели уехать поездом 8.21, женщины тор-
мошились возле плит. А когда есть время пройтись по этим ближне-дальним пригородам и
настроение есть поразмышлять, так просто смех берет насчет всей здешней жизни. Ну правда,
что это, в конце концов, такое – улица вроде Элзмир-роуд? Тюрьма, тюремный коридор с
рядами камер. Шеренга сдвоенных полуотдельных казематов, в каждом из которых дрожит,
трясется бедолага «от-пяти-до-десяти-фунтов-в-неделю», чьи жилы тянет палач-босс, на чьей
шее сидит супруга-ведьма, чью кровь высасывают деточки-пиявки. Все это хрень насчет стра-
даний пролетариев. Я лично не особо их жалею. Скажите, попадался вам когда-нибудь чер-
норабочий, что ночами не спит – боится увольнения? Страдает работяга физически, зато
оттрубил смену – и свободен. Но в каждом из здешних отсеков горемыка, который не бывает
свободным никогда и лишь в коротких снах мечтает о том, как скинет босса в шахту и завалит
тонной угля.
Конечно, рассуждаю я сам с собой, кошмарный вывих нашего сословия, что мы вообра-
жаем себя владельцами чего-то очень ценного. Ведь девять из десяти на Элзмир-роуд в уве-
ренности, что дома, где они проживают, их собственность. Хотя и наша улица, и весь квар-
тал до Хай-стрит целиком в бандитских лапах домовладельческого общества «Сад Гесперид»,
принадлежащего строительной компании «Щедрый кредит». Вот эти «щедрые кредиты», надо
думать, умнейший современный рэкет. И мое страхование, я признаю, чистое надувательство,
но надувательство простое, откровенное. А шик таких строительных компаний – околпачить,
убедив жертву в оказанном ей величайшем благодеянии. Вы ее палкой по хребту, а она ручку
вашу лижет. Я бы увековечил «Гесперид» и всю эту систему монументом особого божества.
Дивный вышел бы идол, среди прочего – гермафродит. Верх до пояса – генеральный директор
фирмы, низ – родная милая женушка. В одной руке у идолища был бы ключ (от работного
дома, разумеется), в другой этот… ну как его? кривой кулек со всякими подарками?.. Ага, рог
изобилия, откуда фонтаном страховки, радиоприемники, вставные челюсти, пилюли, презер-
вативы и садовые катки.
Дело ведь в том, что и внеся последний взнос за наше жилье на Элзмир-роуд, мы не
становимся его хозяевами. Это ж не истинная собственность, фактически – аренда. Причем в
домах такого класса, если за наличность, наша площадь идет примерно по триста восемьдесят,
ну а с рассрочкой на шестнадцать лет цену поставили пятьсот пятьдесят. Сто семьдесят сразу в
чистую прибыль «Щедрого кредита», который, уж будьте уверены, имеет с нас гораздо больше.
В цену по триста восемьдесят входит и доход строителей, но наш «Щедрый кредит» под вывес-
кой «Уилсон и Блум» сам строит и себе гребет. Тогда один расход – материалы, но тут опять-
таки барыш, поскольку с вывеской «Брукс и Скаттерби» фирма сама себе продает кирпич,
плитку, двери, рамы, песок, цемент, да и стекло, наверное. Меня б не слишком удивило, что
под очередным названием ребята сами себе поставляют даже пиленый лес для оконных и дверных коробок. А в придачу (и это нас прямо сразило, хотя уж тут-то можно было предугадать)
«Щедрый кредит» не обнаружил склонности блюсти чистоту сделки. Жилье по Элзмир-роуд
возвели, оставив кой-какие участки пустыми, – не бог весть какая красота, зато детишкам
хорошо, есть где побегать, на этих самых «плановых лугах». В бумагах не значилось, но все-
гда подразумевалось, что луга так лугами и останутся. Однако же пригород Западный Блэчли
развивался: в 1928-м тут запустили фабрику «Повидла Ротвелла», в 1933-м – англо-американ-
ский завод цельностальных велосипедов, – а население прибывало, арендная плата повыша-
лась. Никогда не имел счастья лицезреть во плоти ни сэра Герберта Крама, ни кого другого
из шишек «Щедрого кредита», но так и вижу слюнки на их губах. Короче, вдруг явились зем-
лекопы и началась застройка луговых участков. В «Садах Гесперид» горестно взвыли, немед-
ленно была учреждена ассоциация защиты дольщиков жилья – куда там! Адвокаты Крама в
пять минут нас расколошматили, на «плановых лугах» выросли здания. Действительно красиво
нас обвели, и не откажешь – по заслугам старому Краму титул баронета, умен собака. Одним
мифом, одной только иллюзией, что мы живем в своих домах, имеем, так сказать, «свой пай в
стране», обращены мы, олухи несчастные из «Садов Гесперид» и прочих подобных ловушек,
в вечных и верных рабов Крама. Ну как же, господа «почтенные домовладельцы» – то бишь
все поголовно услужливые подлипалы-консерваторы. О нет, нельзя резать гусыню, несущую
золотые яйца! А факт, что никакие мы на деле не домовладельцы, что мы вообще еще на сере-
дине выплат и замучены постоянным страхом каких-то бед, каких-нибудь помех очередным
взносам, так этот факт лишь увеличивает наш рабский энтузиазм. Куплены с потрохами, и,
главное, куплены за свои же кровные денежки. Каждый болван, рвущий кишки, дабы вдвойне
оплатить эту кирпичную халупу и называющий ее «Прелестный вид», поскольку тут как раз ни
вида, ни тем более прелести, каждый жизни не пощадит в бою, спасая родину от большевизма.
Свернув с Уолпол-роуд, я пошел по Главной улице. Поезд на Лондон был теперь в 10.14.
Возле «Тысячи мелочей» припомнилось, что утром я наметил купить бритвенных лезвий. У
прилавка с мылом заведующий отделом, или как там его по чину, распекал продавщицу. В
такой час покупателей всякой дешевой ерунды не много. Если войти сразу после открытия,
так иной раз увидишь всех девиц, выстроенных в ряд и получающих утренний нагоняй лишь
для порядка, для рабочей формы на день. Говорят, торговые сети держат таких специальных
парней с полномочиями издеваться и оскорблять, которых посылают по магазинам взбадривать
девичьи коллективы. Заведующий был злобным недомерком, плечи квадратные и пики седых
усов. Он только что атаковал растяпу за провинность – видимо, за какую-то ошибку в сдаче, –
и зудел будто циркулярная пила:
– Нет-нет! Правильно сосчитать вам в тягость! Нет уж, не станете вы – правильно. Это
ж какой труд, надорваться можно! Да ни за что!
Не удержавшись, я взглянул на продавщицу. Малоприятны ей были сейчас, когда ее песо-
чили, взгляды немолодого толстяка с багровой мордой. Я тут же быстро отвернулся, притво-
рившись, что страшно заинтересован товарами на соседнем прилавке: кольцами для занавесок
или чем-то еще. А недомерок снова принялся зудеть. Из тех, что вроде стрекозы: отлетят и
внезапным виражом опять по вашу душу.
– Правильно считать не для вас! Какое ж вам-то дело, если магазину убыток на два шил-
линга? Ну что такое два боба для вас? Пустяк вовсе. Нельзя даже просить вас озаботиться и
считать как положено. Нет-нет! Чтоб вам-то без хлопот, а остальное уж невелика важность.
Думать-то о других вы не привыкли, и зачем вам?
Продолжалось это минут пять, слышно было на полмагазина. Он отворачивался, отходя,
даря ей благодарную надежду, что отвязался наконец, и тут же опять налетал задать новую
порцию. Стоя поодаль, я украдкой поглядывал на них. Виновная – девчонка лет восемнадцати,
кубышка с круглым плосковатым лицом, которому не светит как-либо измениться к лучшему.
Ее трясло, просто трясло от муки. Она вихлялась, как под ударами кнута. Другие продавщицы изображали слепоту и глухоту. Мучитель, плотный маленький поганец из боевитых воробьев
(грудь колесом и руки за спиной, под пиджачными фалдами), – типичный старший сержант
с характерным только для этого ранга росточком ниже нормы. А замечали вы, как часто пала-
чами служить берут именно недомерков? Он был весь в поту, даже усы взмокли, и едва не
въехал в нее от рвения пронять разносом. И девчонка – по телу дрожь, щеки пылают.
Наконец он решил, что хватит, отступил важно, будто адмирал на командирской палубе.
Я подошел к прилавку с лезвиями. Усач знал, что каждое слово мне донеслось, девица тоже,
оба они понимали и то, что знаю я, что они знают. Но хуже всего для меня – девчонка напу-
стила вид, что ничего, мол, не случилось, и спесиво поджала губы, выражая умение барышни
из магазина «держать дистанцию» с мужской частью клиентов. Гордячка леди через полми-
нуты после того, как на моих глазах тряслась и пресмыкалась! Лицо ее еще горело, руки дро-
жали. Я спросил лезвий, она стала рыться в трехпенсовом подносе. В этот момент лютый
начальничек повернул к нам, и на секунду мы с продавщицей замерли, ждали – опять начнет.
Девушка вздрогнула, как собачонка, завидевшая хлыст. Но уголком глаза она косилась на меня,
явственно воспылав злобой ко мне, свидетелю ее мучений. Вот дела!
Забрав пакетик лезвий, я убрался. Шел и раздумывал: почему люди это терпят? Трусят,
конечно. Дерзко возразишь и тут же вылетишь. Повсюду так. Вот малый, например, в сосед-
ней бакалее, куда мы ходим. Двадцатилетний богатырь, румянец во всю щеку, бицепсы – ему
бы при кузнечном деле, а он в своей беленькой курточке, низко вам кланяясь из-за прилавка,
умильно ладони потирая: «Да, сэр! Точно так, сэр! Приятная погодка для этих дней. Чем могу
услужить вам, сэр?» Буквально просит, чтоб вы его пнули. Ясно – заказы, покупатели и «клиент
всегда прав». И на лице его печать смертного ужаса: ведь вы пожаловаться можете на недоста-
точно любезного, и тогда его в шею. Вообще, откуда ему знать: вдруг вы не покупатель даже, а
тайный ревизор компании? Ох, страшно! Рыбешки мы в море страха. Наша, наша стихия. Кто
не пришиблен страхом увольнения, тот боится войны, фашизма, коммунизма или еще чего-
нибудь такого. У евреев мороз по коже, как вспомнят Гитлера. Тут у меня мелькнуло, что
злобный поганец в магазине тоже, может, трясется, держится за место не меньше продавщицы.
Наверное, семью тянет и дома он, возможно, тихий добрячок, на заднем дворике огурчики
растит, дает жене командовать, а ребятишки его за усы треплют. Вы ж никогда не прочитаете
насчет испанских инквизиторов или тузов из русского ОГПУ без того, чтобы вам не расска-
зали, какой этот изверг был в частной жизни милый да сердечный, лучший из мужей и отцов,
канарейку свою обожал и прочее.
Девица от прилавка с мылом все смотрела мне вслед, когда я выходил. Убила бы меня,
если б могла. Просто возненавидела, да как! Сильней гораздо, чем своего начальника.
1- Неточная цитата: см. Третью книгу Царств, 3:26.
2-Ахмет Зогу (1895–1961), в 1928–1939 гг. король Албании.
3-Типичный для небогатых жилых районов дом на две семьи, с общей задней стеной и выходами на разные стороны.
4-«Belle vue», «Mon abri», «Mon repos» – «Чудесный вид», «Приют души», «Мое отдохновение»