Глава 4
Утомленный луч солнца падал на ветхие страницы фолианта, пока Гермиона от усталости терла глаза.
Она в привычной библиотеке вновь сидит одна допоздна. Столы и стулья выглядят почти так же, как раньше, для всех тех, кто редко здесь бывал.
Но Гермиона чувствует их разницу.
Все по-другому.
Их трансфигурировали и восстановили, где-то магией, а где-то не обошлось без привычных рук. Их склеили, зашлифовали, укрепили. Но они все равно больше никогда не станут такими, какими когда-то были до войны.
Ее любимый стол укрывался в углу второго зала. Позади него открывалось окно.
Естественный свет днем и утром прекрасно освещал множество страниц, которые она читала. А под вечер лунные блики в Черном озере дарили библиотеке поистине мистическую атмосферу.
Это место было ее маленькой отдушиной и уголком спокойствия. Здесь в разных фолиантах являлись миры и добывались знания. Было так тихо и спокойно, понятно вокруг.
«Ох, моя девочка», — с болью в глазах на нее посмотрела мадам Пинс в самый первый раз, когда она сюда снова вошла. — «Так много книг сгорело».
И их не спасти.
Они навечно канули жертвами действий опьяненных властью. Они пали, как забытые герои, на поле чужой борьбы.
Наверное, только мадам Пинс и Гермиона так горевали о сгоревших книгах.
Да и это было глупо, в самом деле... Вокруг столько дел.
По утрам они все вместе восстанавливали Большой зал. Он больше всех впитал в себя ужаса, крови и пролитых слез над телами умерших.
Слишком странно будет завтракать вновь в нем.
Пока учебный год еще не начался и студентов, пришедших на помощь, было немного, они принимали пищу на кухне.
Профессора, директор МакГонагалл и несколько учеников — все сидели за небольшим столом, расширенным трансфигурацией.
Это напоминало Гермионе о войне. О штаб-квартирах Ордена. О месяцах в бегах, о вечном страхе, голоде и мраке.
Она была готова умереть.
Все... будто бы вело к тому самому завершению. Логичному. Понятному.
Исход.
Умереть на войне, сражаясь как герой. Исполнить свое предназначение ради высшего блага.
Но этого с ней не произошло.
Они... Гарри, она и Рон... выжили и остались.
С кровью на руках, с воспоминаниями о друзьях, лежащих бездыханными на груде черно-красного пепла. Заплатив цену. Повидав и испытав мольбу — ту самую о милости и о пощаде, о малейшем снисхождении. Познав жестокость. Обыграв судьбу.
Была ли эта игра справедливой?
Черта с два.
Она бы лучше отдала смерти себя, чем души маленьких детей, погибших в том роскошном зале.
Гермиона не сможет есть, не сможет видеть новоприбывших студентов на том месте, где лежали Луна, Колин, Фред, Хагрид и те, кто стали именами на мемориальном камне.
Она просто не сможет.
И ей ужасно жаль.
Месяц назад
Сипуха громко ухнула и опустилась к ней на подоконник.
Как и во все прошлые разы, Гермиона была уверена, Снейп ничего не прочитал.
— Прости, — жалостливо проговорила она, подавая своей красивой сипухе лакомство. — Знаю, ты не любишь летать к нему. Прости.
Гермиона не знала, что ей делать.
Добровольно Снейп не открывал, ее послания не читал, на контакт не хотел выйти.
А ей было так... сильно... так... невыносимо сильно нужно с ним поговорить. Объясниться и обсудить. Принести извинения. Сказать спасибо.
Будь проклято все.
Ей нужно с ним поговорить.
У Гермионы не осталось ничего и никого, она понятия не имела, что делать со своей бесцветной жизнью, и единственный, чудовищно малейший интерес, ее стремление, ее причина так безжалостно ее не подпускал.
Она была одна.
Посреди огромного мира в пепле, посреди болота — черного — и с руками в крови.
Ей нужно было что-то, кто-то, и она так хотела найти хоть толику, хоть каплю, хоть крупицу объяснений у этого человека.
Страшного и смертного, жертвенника, живого.
Снейп.
Его фигура была слишком... сложной.
И не то чтобы ей захотелось его разгадать. Просто...
Неясно.
Ей неясно ничего из того, что Гермиона имеет в этом мире.
И возможно, только он — все тот же злой, все тот же ужасающий, профессор и шпион, предатель и герой — был единственным якорем, соединяющим ее разорванное тело с прошлым миром.
Но она ничего не могла. Не думала, что может — не позволено, — что это будет во всей ситуации прилично.
Годрик, как же иронично.
Она думает о правилах, о нормах? О двуличии?
Конечно, нет. На самом деле, Гермиона понимала, что она может войти. Может взломать замок, на его доме даже нет защитных чар, он даже не пытался.
Но как будто бы этот барьер... Эта незримая нить — не позволено — единственное, что действительно держало их дистанцию.
Она лишила Снейпа всего.
Смерти, денег и воли.
«Идиотка», сказанное ей в зале суда, в больнице, — истинное для нее определение.
Все правда.
Она идиотка, и она обречена.
Поэтому без объяснения причин, без понятных мотивов и бессмысленно она готовила сегодня для него рагу.
И она правда не могла понять, в чем смысл.
Две недели назад
— Сегодня холодно, — по-доброму Гарри сказал, оказываясь за спиной стоящей около входа в его отныне вечный дом закутавшейся в кофту Гермионы.
— Гарри, — обернулась она. — Прости, что я так неожиданно.
— Брось, — отмахнулся он и раскрыл дверь, безмолвно приглашая ее внутрь.
В гостиной было сыро, обезличено, темно.
Гарри редко ночевал в этом доме.
Он был занят и загружен. Напряжен.
Так много дел, оказывается, находится после войны.
Так много дел.
— Кикимер! — позвал Гарри, и перед ними вмиг появился пожилой эльф.
— Хозяин! — просипел Кикимер в низком поклоне.
— Подай обед на двоих.
— Как прикажете, хозяин.
Стоило эльфу исчезнуть, Гарри тяжело вздохнул и рухнул на диван.
— Прости, я просто так устал.
— Опять слушания? — поинтересовалась Гермиона.
— В Министерстве все поголовно сошли с ума, — снимая очки, он потер глаза и ненадолго сжал двумя пальцами переносицу. — Они пытаются разработать законопроект о контроле каждой волшебной палочки... — замялся он вдруг неопределенно, — у магглорожденных.
— Что?
Гарри шумно сглотнул.
— О чем ты говоришь?
— В Министертсве ходят слухи, что после падения Реддла некоторые магглорожденные объединяются и пытаются... отомстить.
— Когда... — в неверии уставилась на Гарри Гермиона. — Когда это произошло? Почему ты ничего мне не сказал?
— Я говорю сейчас, — ответил он. — Не смотри так, я сам не много знаю. Кингсли практически не посвящает меня. Я...
Громкий хлопок посередине зала прервал их.
— Обед подан, мой хозяин. Для вас и мисс грязно...
— Закрой рот, Кикимер, — Гарри на него огрызнулся. — Ты мне обещал не называть так Гермиону.
— Извините, хозяин. Кикимер накажет себя.
Эльф исчез чересчур поспешно.
— Гарри, объясни мне.
— Вот поэтому я не хотел об этом говорить, пока не выяснится все, — раздраженно он бросил. — Я сам не знаю толком ни о чем, Гермиона. Я говорю то, что слышал. Я не знаю, — Гарри выдохнул, явно пытаясь успокоиться. — Я не знаю.
Как же...
Как мерзко в этом новом мире без войны.
Никакой свободы не наступило. Безопасности и тишины со дня окончания боя не было.
— Я вообще... не должен был раскрывать эту информацию. Все слишком неопределенно. Никому не говори.
— Рон знает?
— Нет.
Она даже... не помнила, зачем пришла.
— Я очень хочу есть, — вставая с ветхого дивана, Гарри выдохнул. — Составишь мне компанию?
— Нет, я пойду.
Буквально несколько секунд и несколько взмахов ресниц, и Гарри отступил.
— Как знаешь, — тихо выдавил он, делая первый шаг в кухню.
Медленно отодвинув тот самый стул — на нем он всегда сидел на собраниях, — Гарри опустился за стол, взял ложку и зачерпнул немного супа.
Он сидел в свете ни капли не греющего солнца. Мужчина в тишине. Мужчина в одиночестве.
Он так вырос, так повзрослел. Война состарила его, хотя Гарри всего лишь... восемнадцать.
Ей всегда казалось это таким... горьким и печальным.
Есть за большим столом одному.
Но все они непозволительно и необъятно одиноки — как оказалось. В том самом мире без войны. В нем не осталось места для привычного — мечтаний и стремлений, тех иллюзий, о которых грезили юные разумы в разгары страшных ночей. Вопреки.
В последний раз взглянув на друга, Гермиона взяла летучего пороха и вошла в камин.
***
В Хогвартсе каждый вечер горели огни.
Сотни золотых фонарей, взмывающих неспешно вверх.
Дань памяти погибшим.
Гермионе нравилось сидеть на подоконнике на седьмом этаже.
Неясно почему, но именно здесь ей хотелось... затеряться.
Вид на хмурую Шотландию здесь открывался свысока. Золотые деревья медленно прощались с летом, наступала осень.
Совсем скоро сюда явятся ученики. И новые учителя, не успевшие приехать на помощь в реконструкции.
Гермиона здесь уже две недели, и вот все, что она поняла, — она не знает, что ей делать дальше.
В тот день, после визита к Гарри, она вернулась домой и села за свой стол.
Такой же большой и пустой — за каким сидел Гарри.
Мимо нее прошел Живоглот, и даже он не захотел остаться рядом.
В тот день Гермиона плакала одна.
В своем маленьком доме, который она купила на деньги от продажи дома родителей, которых больше нет.
Которых она так хотела спрятать и обезопасить, но не вышло.
Как же иронично было получить известие о смерти Моники и Венделла.
Как иронично, как больно.
Северус Снейп, которого она спасла, тоже не хочет жизни.
Гарри занят и устал, у Рона умирает отец, Джинни слишком сломлена сама.
Она никому не нужна.
Никто не нужен никому.
Все... одиноки. Все... погибли.
На той чертовой войне все вместе они были убиты и навеки погребены.
Их души, детство, мечты, юность и наивность.
Жизнь.
Их жизни там. Где-то среди гниющих тел соратников, где-то рядом с объятиями в тот последний миг.
Пульсирующий шрам на предплечье заныл, Гермиона смахнула слезы.
Бело-серая жидкость струилась из опухших воспаленных букв.
Грязнокровка.
Грязнокровка.
Грязнокровка.
Не важно, за что боролись они.
Не важно, есть Волдеморт или его нет.
Все всегда будет так.
Она навсегда не чиста. И ей до конца жизни видеть это.
Свет садящегося солнца отразился от воды.
Кувшин стоял на большом столе, за которым тихо восседала Гермиона.
И наверное, это должно было произойти давно.
Но до этого дня момента подходящего не наступало.
Громко.
Звон стекла о пол был слишком, даже чересчур.
Эти мельчайшие осколки разлетелись по полу, попали ей под ноги.
Следует сказать Живоглоту, чтобы он не подходил, но не сейчас.
В ее ладони был осколок. Мерзкий.
У нее в глазах стояли слезы, а на губах застыл безмолвный крик.
Гермиона впивалась в это грязное клеймо, в кривые буквы.
Она резала и резала, пыталась их содрать.
Гной смешивался с кровью, боль была все ярче.
Но Гермиона все продолжала, продолжала, продолжала, пока не закрылись от ужасно жгучих слез глаза.
В тот день она проснулась спустя время.
Рядом с ее телом в луже крови истошно мяукал Живоглот.
В тот день она, наверное, не хотела так глупо умирать.
Она хотела лишь... избавиться от... грязной крови.
Как же по-детски. Как же нелогично.
Гермиона смогла пережить войну.
Она заставила жить других, она... спасла Снейпа.
Почему?
Ну почему?
В насмешку над ее невероятно жалкой жизнью шрам от ножа Беллатрисы еще больше вспух.
Ее попытки избавиться были тщетны.
Буквы даже не повредились, след не сошел.
Она сделала только хуже.
«Идиотка».
В голове вновь возник голос... тот.
И как по мановению судьбы в ее окно влетела птица.
На том самом большом и одиноком столе, за которым она сидела вечером, появилось до боли знакомое письмо.
То самое, которое однажды подарило Гермионе веру.
И то самое, которое однажды подарило Гермионе мир.
«Школа чародейства и волшебства Хогвартс».
От директора Минервы МакГонагалл для Гермионы Грейнджер».