Стрелок

                                   СТРЕЛОК
                                           1
     Человек в чёрном ушел в пустыню, и стрелок двинулся следом. Эта пустыня, апофеоз всех пустынь, растянулась до самого неба, необозримую бесконечность по всем направлениям - белая, слепящая, обезвоженная и совершенно безликая. Только мутное марево горной гряды призрачно вырисовывалось на горизонте, и ещё и изредка попадались сухие пучки бес-травы, что приносит и сладкие сны, и кошмары, и смерть. Редкий надгробный камень служил указателем на пути. Узенькая тропа, пробивающая толстую корку солончаков, - вот всё, что осталось от старой столбовой дороги, где когда-то ходили фургончики и повозки. С тех пор мир сдвинулся с места. Мира пустел
     На стрелка накатило мимолётное головокружение, когда все внутри вдруг обрывается и мир кажется эфемерным, почти прозрачным. Оно быстро прошло, и, как и мир, по чьей тверди сейчас шел стрелок, он тоже сдвинулся с места. Стрелок шёл спокойно, не торопясь, но и не тратя времени даром. Вокруг его пояса обвивался бурдюк с водой. Бурдюк был почти полный и напоминал туго набитую колбасу. Стрелок много лет практиковался в кхефе и достиг, может быть пятого уровня. Будь он праведником из мэнни, он бы вообще не испытывал жажды; он бы тогда наблюдал за тем, как его тело теряет воду, бесстрастно невозмутимо, и увлажняет Л23 бы расщелины этого тела и тёмные глубины его пустот лишь тогда, когда разум подсказывал бы ему, что это действительно необходимо. Но он не был мэнни, и не поклонялся Человеку Иисусу, и уж никак не считал себя праведником. Иными словами, он был самым обыкновенным странником и ничего не знал наверняка, кроме того, что ему уже хочется пить. Хотя не так сильно, чтобы пить прямо сейчас. В каком-то смысле ему это даже нравилось. Так было положено в этом краю, краю жажды а всю свою долгую жизнь стрелок только и делал, что приспосабливался к обстоятельствам. Он это умел.
     Под бурдюком прятались револьверы. Его револьверы, что как влитые ложились в руку. Они перешли к нему от отца, который был ниже ростом и не таким крупным, и их пришлось утяжелить металлическими пластинами. Пара ремней, перекрещиваясь, опоясывала его бёдра. Две кобуры были промаслены так, что не растекались даже от жара этого беспощадного солнце. Жёлтые, тщательно отполированные рукояти его револьверов были сделаны из лучшей сандаловой древесины. прикреплённые к поясу крепкой верёвкой из сыромятной кожи, кобуры покачивались при ходьбе, тяжело ударяя по бёдрам. В этих местах синяя краска на джинсах стерлась (а ткань истончилась), и получились две светлые дуги, почти похожие на две улыбки. Медные гильзы патронов у него в патронташе вспыхивали и мерцали на солнце, отражая его лучи, как гелиограф. Теперь патронов осталось значительно меньше, чем было. Кожа кобур едва уловимо потрескивала.
     Его рубаха бесцветна, как дождь или пыль. Ворот распахнут, сыромятный шнурок свободно болтается в пробитых вручную дырках. Его шляпа давно потерялась. Как рог - тот, в который трубят, - который был у него когда-то; он потерялся давным-давно, этот рог, выпал из руки умирающего товарища, и стрелку не хватало теперь их обоих.
     Он остановился у пологой дюны (хотя песка в этой пустыне не было - один твердый сланец; и пронзительный ветер, что всегда пробуждался с наступлением темноты, поднимал только клубы несносной пыли, едкой, как чистящий порошок) я оглядел растоптанные угольки маленького костерка с подветренной стороны, с той стороны, откуда солнце уходит раньше. Такие вот мелочи - знаки, подобные этому, - лишний раз подтверждающие предполагаемую человеческую сущность человека в чёрном,- всегда доставляли ему несказанное удовольствие. Губы стрелка растянулись в подобие улыбки изъеденных жаром пустыне останках лица. Улыбка вышла болезненной, страшной. Он присел на корточки.
     Человек в чёрном жег бес-траву, а как же иначе. Бес-трава здесь – единственное, что горит. Горит очень медленно, блеклым масляным пламенем. Люди с приграничных земель говорили ему, что бесы живут даже в её огне. Они, люди с границы, жгли бес-траву, но не смотрели на пламя. Они говорили, что, если смотреть на пламя, бесы тебя околдуют и утащат к себе. А потом какой-нибудь другой идиот, который тоже засмотрится на огонь, увидит там тебя.
     Сожженная трава, ещё один символ вом идеографическом узоре, рассыпалась серая бессмыслицей под шарящей по кострищу рукой стрелка. Среди пепла не было ничего, лишь обгорелый кусочек бекона. Стрелок задумчиво его съел. Так было всегда. Уже два месяца он преследует человека в чёрном в этой пустыне, в нескончаемом однообразном чистилище пустоты, и до сих пор не нашел ничего: только эти гигиенично-стерильные идеограммы пепла костров. ни разу ему не попалось какой-нибудь банки, бутылки или же бурдюка (сам стрелок выкинул по дороге четыре штуки; просто выбросил, как змея сбрасывает отмершую кожу). Испражнений он тоже не видел. Наверное, человек в чёрном их зарывал.
     А может быть, эти кострища - одна большая записка Высоким Слогом. По букве за раз. Кто его знает, что там написано. Держи дистанцию, дружище. Или, может быть: уже скоро конец. Или, может быть, даже: а вот попробуй меня поймать. Впрочем это уже не имело значения. Стрелка совершенно не волновало, о чем говорится в этих записках – если это были записки. Его волновало другое когда он пришел, это кострище уже остыло, как и все остальные. И всё-таки он приблизился к цели. Он знал это наверняка, хотя и не знал – откуда. Может быть, просто чутье. Хотя это тоже уже не имело значения. Он пойдёт дальше и будет идти, пока что-нибудь не изменится. А если даже ничего не изменится, он всё равно пойдёт дальше. Бог даст, будет вода, как говорят старики. Если Бог так решит, то вода обязательно будет – даже в пустыне. Стрелок поднялся, встряхивая пепел с рук.
     Больше никаких следов; ветер, острый как бритва, давно срезал те бледные отпечатки, что могли удержаться на твёрдом сланце. Вообще ничего. Ни испражнений, ни мусора, никаких указаний на то, где их могли закопать. Ничего. Только эти остывшие кострища вдоль древней торной дороги, ведущей на юго-восток, и неумолимый дальномер у него в голове. Хотя, разумеется, было ещё кое-что; притяжение юго-востока – это не просто движение в заданном направлении и не простой магнетизм.
     Он уселся и позволил себе отхлебнуть воды и бурдюка. Он подумал о том мимолётном головокружении, когда ему вдруг показалось, что он почти не привязан к миру. Интересно, что это значит. Почему в связи с этим головокружением ему вспомнился его рог и последний из старых друзей, которых он потерял, обоих, давным-давно, у Иерихонского Холма. Давно Ведь револьверы остались – револьверы его отца, – а это гораздо важнее, чем рог... или даже друзья.
    Или нет?
     Это был странный вопрос, тревожный, но поскольку ответ был один и вполне определённый, стрелок решил не ломать себе голову. Может быть, позже он ещё помыслит об этом. Но не сейчас. Он глядел пустыню и поднял глаза к солнцу, что спускалась теперь горизонту по дальнему квадранту неба, который – вот тоже тревожная мысль – располагается уже не совсем на западе. Стрелок встал, вытащил из пояса старые, изношенные перчатки и принялся рвать бес-траву для своего костра разложил костер в круге пепла, оставленного человеком в чёрном. В этом тоже была ирония, которая, как и романтика жажды, показалась стрелку привлекательной. Горькой, но привлекательной.
     Он не сразу достал свой кремень и кресало. Он дождался, пока последние проблески дневного света не обратятся в летучее марево на земле под ногами и в узкую ядовито-оранжевую полосу на черно-белом горизонте. он терпеливо сидел глядя на юго-восток, туда, где высились горы. Он ничего не ждал. Он не надеялся разглядеть тоненькую струйку дыма от другого костра или оранжевую искру пламени. Он просто смотрел, потому что так было нужно. И в этом тоже была своя горькая привлекательность. «Чтобы что-то увидеть, надо смотреть, понял, ты, недоумок, – говорил Корт. - Бог дал нам глаза, чтобы ими смотреть. Вот и открой свои буркалы.»
     Ну там, в горах, не было ничего. Да, он уже близок к цели, но лишь относительно близок. Ещё не настолько, чтобы в сумерках разглядеть дым или оранжевый проблеск костра.
     Он высек искру на охапку сухой измельченной травы, бормоча бессмысленные слова старого детского заклинания:
    - Искра, искра темноте, где мой сир, подскажешь мне? Устою я? пропаду я? Пусть костер горит во мгле.
     Вот странно: человек вырастет и забывает про детство с его ритуалами и ребяческими заклинаниями – многое теряется по дороге, но кое-что всё-таки остается, накрепко застревает в мозгах, вцепляется в тебя мёртвой хваткой, и ты несёшь этот груз всю жизнь, и с каждым годом он все тяжелее и тяжелее
     Он улёгся на землю наветренной стороны от костра так, чтобы дурманящий дым, навевающий грёзы, уносился в пустыню. Ветер разве что изредка поднимавший взвихренную пыль, дул спокойно и ровно.
     Немигающие звезды над головой светили тоже спокойно и ровно. Миллионы миров и солнц. Головокружительные созвездия, холодное пламя всех первозданных оттенков. Пока он смотрел, темно-лиловое небо сделалось чёрным. Прочертив огненную дугу над Старой Матерью, во тьме мелькнул и погас метеор. Огонь костра отбрасывал в ночь причудливые тени. Бес-трава медленно выгорала, создавая новый узор – не идеограмму, а простенькое перекрестье линий, навевающее смутный ужас своей чуждой бессмыслице определённостью. Стрелок выкладывал траву для кострища, не думая о каких-то художествах. Главное, чтобы хорошо горело. Но узор всё-таки получился. Он рассказывал о чёрном и белом. О человеке, который подправил бы перекосившуюся картину в незнакомом гостиничном номере. Костер горел медленным, ровным пламенем, и фантомы плясали в его раскалённой сердцевине. стрелок их не видел. Он спал. Два узора, плоды искусства и ремесла, слились воедино. Ветер стонал, словно ведьма, чье нутро разъедает рак. Его капризные порывы то и дело подхватывали дурманящий дым и, кружась, овевали стрелка. Так что он все же вдыхал дурман. И дурман творил сны, как едва уловимое раздражение творит жемчужину в устричной раковине. Иной раз стрелок стонал вместе с ветром. Но звёзды были равнодушны к его тяжким стонам, как они равнодушны к войнам, распятиям и воскресениям. и в этом тоже была своя горькая привлекательность.

2

Он спустился с последнего из предгорий, ведя за собой мула, чьи глаза, выпученные от жара, были уже мертвы. Три недели назад он миновал последний городок, а потом был только заброшенный тракт, да ещё изредка попадались селения жителей приграничья – скопления хижин, покрытых дерном. То есть когда-то это были поселения, но они давно превратились в отдельные хутора, где и обитали одни прокаженные и помешанные. Ему больше нравились полоумные. Один из них дал ему компас «Силва» нержавеющей стали и попросил передать эту штуку Человеку Иисусу. стрелок взял его самым серьезным видом. Если он встретит Его, он отдаст Ему компас. Вряд ли, конечно, он встретит Иисуса, но всякое в жизни бывает. Однажды он видел тахина – это был человек с головой ворона – и окликнул его, но несчастный уродец сбежал, прокаркав что-то похожее на слова. Может быть, даже проклятия.
Последнюю хижину, где были люди, стрелок миновал пять дней назад, и он уже начал подозревать, что никаких хижин больше не будет, но, поднявшись на гребень последнего иссеченного ветром холма, увидел знакомую низкую крышу, покрытую дерном.
Поселенец - на удивление молодой человек с взлохмаченными волосами цвета спелой клубники, что свисали почти до пояса, – с неистовой страстью пропалывал хилые кукурузные всходы. Мул издал жалобный хрип, поселенец вскинул голову; он взглянул на стрелка, словно прицелился. Оружие у него не было. Во всяком случае, на виду. Поселенец поднял обе руки в небрежном приветствии, снова склонился над своей кукурузой на ближайшей к хижине грядки и принялся вырывать и кидать через плечо бес-траву и зачахшие кукурузные стебли. Его длинные волосы развивались на ветру. Здесь ветер дул прямиком из пустыни, где нечему было его удержать.
Стрелок неспешно спустился с холма, видя за собой мула, который вёл бурдюки с водой он встал на краю кукурузной делянки, отхлебнул немного воды, чтобы во рту появилась слюна, и сплюнул на засохшую землю.
– Доброй жатвы твоим посевам.
– И твоим тоже, – отозвался молодой поселенец. Когда он разогнулся, у него в спине что-то явственно хрустнуло. Он смотрел на стрелка без страха. Его лицо – то есть та его малая часть, что просматривалось между космами и бородой, – было чистым, его не тронуло гниль проказы, а глаза, разве что чуточку диковатые, казались глазами нормального человека. Не дурика. – Долгих дней и приятных ночей тебе, странник.
– Тебе того же вдвойне.
– Это вряд ли. – Поселенец коротко хохотнул. – У меня ничего нет, только бобы и кукуруза, – сказал он. – Кукуруза задаром, а за бобы надо будет чего-нибудь дать. Мне их приносит один мужик. Заходит сюда иногда, но никогда не задерживается надолго. – Поселенец опять рассмеялся. – Боится духов. И ещё – человека-птицу.
– Я его видел. Человека-птицу, я имею в виду. Он от меня убежал.
– Ага. Он заблудился. Говорит, что он ищет какое-то место. Называется Алгул Сьенто, только он иногда называее его Синим Небом или Небесами. Я лично понятия не имею, где это. Ты не знаешь случайно?
Стрелок покачал головой.
– Ладно... он не кусается и никому не мешает, так что хрен с ним. А ты сам живой или мёртвый?
– Живой, – отозвался стрелок. – Ты говоришь, как мэнни.
Я был мэнни, но очень недолго. Быстро понял, что это не для меня; уж больно не компанейские, на мой взгляд, и вечно их тянет искать дырки в мире.
«Это точно, – подумал стрелок. – Мэнни – великие путешественники».
Ищем мгновение не молча разглядывали друг друга, а потом поселенец протянул стрелку руку.
– Меня зовут Браун.
Стрелок пожал его руку и назвал себя. И в этот момент тощий ворон каркнул на крыше землянки. Поселенец ткнул пальцем в ту сторону:
– А это Золтан.
При звуки своего имени ворон ещё раз каркнул и слетел с крыши прямо на голову Брауну, где и устроился, вцепившись обеими лапами в спутанную шевелюру.
– Драть тебя во все дыры, – отчётливо прокаркал ворон. – И тебя, и кобылу твою.
Стрелок дружелюбно кивнул.
– Бобы, бобы, музыкальней еды, – вдохновенно продекламировал ворон, польщенный вниманием, – чем больше сожрешь, тем звончей перданешь.
– Это ты его учишь?
– Сдаётся мне, ничего больше он знать не хочет, – отозвался Браун. – Я как-то пытался его научить»Отче наш». – Он обвёл взглядом безликую твердь пустыни. – Но, сдаётся мне, Отче наш– не для этого края. Ты стрелок. Верно?
– Да. – Он сел на корточки и достал кисет с табаком. Золтан перелетел с головы Брауна на плечо стрелка.
– А я думал, стрелков больше нет.
– Есть, как видишь.
– Ты из Внутреннего мира?
Стрелок кивнул.
– Только я там давно не был.
– Там ещё что-то осталось?
Стрелок не ответил и сделал такое лицо, что сразу стало понятно: что лучше не поднимать эту тему.
– Наверное, гонишься за тем, другим.
– Да, – ответил стрелок и тут же задал неизбежный вопрос: –Давно он тут проходил?
Браун пожал плечами.
– Не знаю. Здесь время какое-то странное. И направление и расстояния – тоже. Больше, чем две недели. Но меньше двух месяцев. Тот мужик, который мне носит бабы, с тех пор приходил два раза. Так что, наверное, шесть недель. Хотя я могу ошибаться.
– Чем больше сожрешь, тем звончей перданешь, – вставил Золтан.
– Он тут останавливался? – спросил стрелок.
Браун кивнул.
– Ну, только чтобы поужинать, как и ты. Ты же, как я понимаю, поужинаешь. Мы посидели с ним, потолковали.
Стрелок поднялся, и ворон, протестующие каркнув, перебрался обратно на крышу. Стрелка охватила какая-то странная дрожь – дрожь предвкушения.
– И что он тебе говорил?
Браун удивлённо приподнял бровь.
– Да так, ничего. Спрашивал, бывает ли тут у нас дождь, и давно ли я здесь поселился, и не схоронил ли жену. Спросил, была ли она мэнни, и я сказал, да, потому что мне показалось, что он и так это знает. Болтал-то всё и больше я, что вообще мне несвойственно. – Он умолк на мгновение, и только вой ветра нарушал мёртвую тишину. – Он колдун, верно?
– Помимо прочего.
Браун серьезно кинул.
– Я сразу понял. Он вытряхнул из рукава кролика уже освежеванного и выпотрошенного. Прямо бери и клади в котёл. А ты?
– Колдун? – Стрелок рассмеялся. – Нет, я просто человек.
– Тебе никогда его не догнать.
– Ничего, догоню.
Они посмотрели друг другу в глаза, вдруг проникшись взаимные симпатии: поселенец на иссохшей его земле, овеваемой пылью, и стрелок на сланцевой тверди, уходящей в пустыню. Он достал свой кремень.
– На вот. – Браун вытащил из кармана спичку с серной головкой и зажег её, чиркнув по заскорузлому ногтю. Стрелок поднёс кончик своей самокрутки к огню и глубоко затянулся.
– Спасибо.
– Тебе, наверное, нужно наполнить свои бурдюки, – отвернувшись, сказал поселенец. – Там за домом – родник, прямо под скатом крыши. А я пока приготовлю поесть.
Стрелок направился на задний двор, осторожно переступая через кукурузные грядки. Родник оказался на дне вырытого вручную колодца, выложенного камнями, чтобы вода не подмывала почву, рассыпчатую, как пыль. Спускаясь по шаткой лесенке, стрелок рассудил про себя, что с камнями возни было минимум года на два: набрать, натаскать, уложить. Вода оказалась чистой, но текла медленно, так что долгое это было дело – наполнить все бурдюки. Когда он заканчивал со вторым, Золтан взгромоздился на край колодца.
– Драть тебя во все дыры. И тебя, и кобылу твою, – предложил он.
Стрелок вздрогнул и поднял глаза. Глубина футов пятнадцать, не меньше; Брауну ничего бы не стоило сбросить вниз камень, проломить стрелку голову и забрать все стрелково добро. Ни полоумный, ни прокаженный так бы не поступил; но Браун – не дурик и не больной. И все же Браун ему понравился, так что стрелок выбросил эту мысль из головы и наполнил оставшийся бурдюки водой. Бог захотел – появилась вода, а чего там ещё хочет Бог, с этим пусть разбирается ка. А его дело маленькое.
Когда стрелок вошёл в хижину, спустившись по лестнице (всё как положено: жильё устроено под землёй, только так можно схватить и удержать ночную прохладу), Браун сидел у крошечного очага и переворачивал в углях кукурузные початки, поддевая их деревянной лопаткой. Две побитые по краям тарелки уже стояли по обеим сторонам выцветшего одеяло мышиного цвета, растерянного на полу. Вода вода для бобов только ещё начала закипать в котелке над огнём.
– Я заплачу и за воду тоже.
Браун даже не поднял головы.
– Вода – дар Божий. А бобы приносит папаша Док.
Стрелок издал короткий смешок и уселся на пол, прислонившись спиной к стене. Он сложил руки на груди и закрыл глаза вскоре по комнатушке разнёсся запах жареной кукурузы. Браун высыпал в котелок пакетик сухих бобов, они громыхнули, как камушки. Слышалось изредка повторяющееся тук-тук-тук – это Золтан беспокойно ходил по крыше. Стрелок устал; бывало, в сутки он шел по шестнадцать, а то и вообще по восемнадцать часов, чтобы быстрей оказаться как можно дальше от того кошмара, что приключился в Талле, последний из деревень у него на пути. Причем последние двенадцать дней ему пришлось идти пешком; силы мыла были уже на пределе как он ещё жив – непонятно. Разве что в силу привычки. Когда-то стрелок знал одного человека, мальчишку по имени Шими. Так вот. У Шими был мул. Шими давно уже нет; никого больше нет. Остались лишь двое: сам стрелок и человек в чёрном. До него доходили какие-то смутные слухи об иных землях, зелёных землях за пределами этого края – их называют Срединным миром, – но верилось в это с трудом. Зелёные земли в здешнем пустынном краю – это как детская сказка.
Тук-тук-тук.
Две недели, сказал Браун, максимум шесть. Но это неважно на самом деле. В Талле были календари, они там запомнили человека в чёрном. Потому что он исцелил старика. Самого обыкновенного старика, умирающего от травки. Старика тридцати пяти лет от роду. Если Браун не ошибался, получается, что человек в чёрном тех пор поутратил свое преимущество, стрелок сократил расстояние. Но пустыня ещё не закончилась. И пустыня еще обернётся адом.
Тук-тук-тук...
Одолжи мне свои крылья, птица. Я раскину их широко-широко, и меня унесёт восходящий поток.
Он заснул.

3

     Браун разбудил его через час. Было темно. Единственный проблеск света – тускло-вишневое мерцание угольков в очаге.
     – Твой мул приказал долго жить, – сказал Браун. – Прими мои соболезнования. Ужин готов.
     – Как?
    Браун пожал плечами.
     – Поджарен и сварен, а как иначе? очень разборчивый, да?
     – Нет, я про мула.
     – Просто лёг и не встал. Видно же, старый был мул. – он помолчал и добавил, как бы извиняясь: – Золтан клевал глаза.
    – Ага. – Этого следовало ожидать. – Ну да ладно.
     Когда они уселись у одеяла что служило здесь вместо стола, Браун ещё раз изумил стрелка, испросив краткого благословения: дождя, здоровья и просветления душе.
     – А ты веришь в загробную жизнь? – спросил стрелок, когда Браун выложил ему на тарелку три дымящихся кукурузных початка.
     Браун кивнул.
     – Сдаётся мне, это она и есть.

4

     Бабы были как пули, кукуруза – не мягче. Снаружи выл ветер, обдувая покатую крышу, свисающую до земли. Стрелок ел быстро и жадно, запивая еду водой. Он выпил целых четыре чашки. Он ещё не доел, как вдруг раздался стук в дверь, словно кто-то строчил из пулемёта. Браун встал и впустил Золтана. ворон перелетел через комнату и угрюмо устроился в уголке.
     – Нет музыкальней еды, – буркнул он.
     – Слушай, а ты не думал его съесть? – спросил стрелок.
     Поселенец рассмеялся.
     - Животные, умеющие говорить... их не едят, – сказал он. – Птицы, ушастики-путаники, бобы-человеки. У них мясо жёсткое.
     После ужина стрелок предложил Брауну свой табак.
     «Сейчас, – подумал стрелок. – Сейчас будут вопросы».
     Но Браун не задавал никаких вопросов. Он молча курил табак, выращенный в Гарлане долгие годы назад, и смотрел на догорающие угольки. Хижине стало заметно прохладнее.
     – И не введи нас во искушение, – выдал Золтан. Неожиданно, как откровение.
     Стрелок вздрогнул, как будто в него кто-то выстрелил. У него вдруг возникло уверенность, что всё это иллюзия, наваждение. Что человек в чёрном наслал на него свои чары и пытается что-то ему сказать. Посредством таких идиотских и бестолковых символов.
     – Знаешь такой городок, Талл? –спросил он.
     Браун кивнул.
     - заходил на пути сюда. И потом ещё один раз, чтобы продать кукурузу и хлопнуть виски. В тот год тут был дождь. Минут пятнадцать, наверное лил. Земля, веришь ли, словно раскрылась и поглотила всю воду. И уже через час снова стала сухой и белой. Как всегда. Но кукуруза... Боже мой, кукуруза! Было видно, как она растёт. Но это ещё ничего. Её было слышно, будто дождь дал ей голос. Хотя и безрадостный голос. Она как будто вздыхала и стонала, выбираясь из-под земли. – Он помолчал. – Зато уродилась на славу мне даже вроде как лишку было. Так что я взял и продал её. Папаша Док предлагал, давай, мол, я продам, чего тебе-то таскаться. Но он бы меня обжулил. Вот я сам и пошёл.
     – Тебе там не понравилось?
     – Нет.
     – А меня там едва не убили, – сказал стрелок
     – Как так?
     – Я убил человека, которого коснулась десница Божия. Только это был не Бог. а тот человек, с кроликом в рукаве. Человек в чёрном.
     – Он это специально подстроил. Заманил тебя в ловушку.
     – Твоя правда, за правду – спасибо.
     Они смотрели друг другу в глаза, сквозь полумрак. В этом застывший мгновении чувствовалась некая безысходное завершенность.
     «Сейчас будут вопросы».
     Ну Браун по-прежнему не задавал, никаких вопросов. Он мусолил свою самокрутку, пока от неё не остался дымящийся чинарик, стрелок похлопал по кисету, предлагая ещё, Браун только мотнул головой
     Золтан встрепенулся, собрался было высказаться, но смолчал.
     – А можно, я расскажу? – спросил стрелок. – вообще-то я не особенно разговорчивый, но...
     – Иногда надо выговориться. Ты рассказывай, а я буду слушать.
     Стрелок попытался подобрать слова, чтобы начать рассказ, но не сумел ничего придумать.
     – Мне надо отлить, – сказал он.
     Браун кивнул.
     – В кукурузу, ага?
     – Ясное дело.
     Он поднялся по лестнице и вышел в ночь. В небе мерцали звезды. Ветер бился, как пульс. Моча дрожащей струей пролилась на иссохшее кукурузное поле. Это он, человек в чёрном, заманил его сюда. Может быть, Браун и есть человек в чёрном. Может быть...
     Он отогнал от себя эти мысли, тревожные и бесполезные. Он может справиться с чем угодно, кроме одного: собственного безумия. Он вернулся обратно в хижину.
     – Ну что? Ты решил, наваждение я или нет? – спросил Браун.
     Стрелок вздрогнул и на мгновение застыл на ступеньке. Потом не торопливо сошел вниз и сел на свое прежнее место.
     – Да вот пока думаю. А ты наваждение?
     – Если да, то я как-то не в курсе.
     Ответ не сказать чтобы особенно утешительный, но стрелок решил, что сойдёт и так.
     – Так я начал про Талл.
     – Растёт городок?
     – Его больше нет. Я убил всех, – сказал стрелок, про себя добавил: «А теперь я убью и тебя, хотя бы по той причине, что мне надо выспаться, а так мне придётся приглядывать за тобой. Как-то не хочется спать в один глаз». как он до этого докатился? И зачем тогда гнаться за человеком в чёрном, если он сам стал таким же, как его враг.
     Браун сказал:
     – Мне ничего от тебя не нужно, стрелок. Разве что вот: когда ты уйдёшь, мне бы хотелось остаться на этом свете. Я не стану тебя умолять сохранить мне жизнь, но это не значит, что мне неохота пожить ещё.
     Стрелок закрыл глаза. В голове все поплыло.
     – Скажи мне, кто ты, – хрипло выдавил он.
     – Просто человек. Вполне безобидный и не желающий тебе зла. И если ты все ещё хочешь рассказывать, я буду слушать.
     Стрелок молчал.
     – Ладно, я понял. Ты не успокоишься, пока я не попрошу тебя рассказать, – сказал Браун. – Вот я и прошу. Ты мне расскажешь про Талл?
     Теперь слова пришли сами. Стрелок даже сам поразился тому, как он легко подбирает слова. Он заговорил. Поначалу – какими-то вялыми, невыразительными рывками, но мало-помалу рассказ вылился в плавное, может быть, даже слегка монотонное повествование. В голове прояснилось. Его охватило какое-то странное возбуждение. Говорил стрелок долго, до поздней ночи. Браун слушал не перебивая. И ворон тоже.

5

     Он купил мула в Прайстауне, и, когда они пришли в Талл, мул был ещё полон сил. Солнце зашло час назад, но стрелок продолжал идти, ориентируясь поначалу близки городских огней в небе, а потом – на неестественно чистые звуки кабацкого пианино, на котором играли «Эй, Джуд». дорога заметно расширилась, как река, выбирающая в себя притоки. Вдоль дороги стояли столбы с искровыми фонарями, но их свет давно умер.
     Стрелок уже и не помнил, когда закончился лес. Теперь он сменился однообразным, унылым пейзажем прерий: безбрежные заброшенные поля, заросшие низкие кустарником и тимофеевкой, жалкие лачуги, зловещие, брошенные поместья, хранимые сумрачными, словно погруженными в тяжкие думы особняками, где, несомненно, водились демоны; покинутые всеми скособоченные хибары, откуда люди ушли либо по собственной воле, либо их вынудили уйти; редкую хижину поселенца, оставшегося на месте, выдавала разве что одинокое мерцание точечки света в ведьме по ночам, а днём – угрюмое, явно вырождающееся семейство, молча трудившееся на своем чехлом поле. Здесь в основном сели кукурузу и ещё – бобы или горох. Случалось даже, что какая нибудь отощавшая коровка тупо таращилась на стрелка сквозь прореху в ободранной покосившейся изгороди. Четыре раза мимо проехали почтовые кареты: две – навстречу, две – в ту же сторону, что и стрелок. В обогнавших его каретах почти не было пассажиров; в тех, что катили в обратную сторону, к лесам на севере, народу было побольше. Иногда попадались и фермеры на своих шатких повозках. Они старательно отводили глаза, чтобы не встретиться взглядом со странникомс револьверами.
     Унылый, уродливый край. С тех пор как стрелок покинул Прайстаун, дождь шел два раза, и оба раза как будто нехотя. Даже трава тимофеевка была жёлтой и вялой. Эта страна не для жизни: разве что быстро пройти её и забыть. И никаких следов человека в чёрном. Ну возможно, он сел в карету.
     Дорога изогнулась другой. Сразу за поворотом стрелок остановился и глянул вниз, на Талл. Городок расположился на дне чашевидной долины – поддельный самоцвет в дешёвая праве. Кое- где горел свет, в основном огни сосредоточились там, где звучала музыка. Улица вроде бы было четыре, три из которых шли под прямым углом к проезжему тракту, служившему одновременно и главной улицей городка. может, тут есть ресторанчик. Сомнительно, впрочем, но вдруг... Стрелок прикрикнул на мула: «Пошел!»
     Теперь дома вдоль дороги стояли все чаще, но почти все – по-прежнему необитаемые. Стрелок миновал крохотное кладбище. Заплесневелые, покосившиеся деревянные плиты утонули в буйно разросшейся бес-траве. А ещё через пять сотен футов стрелок поравнялся с изжеванным указателем с надписью: ТАЛЛ.
     Краска пооблупилась, так что разобрать надпись на указателе стало практически невозможно. Чуть подальше бы ещё один указатель, но стрелок так и не смог прочитать, что там написано.
     Дурашливый хор полупьяных голосов поднялся в последнем протяжном куплете «Эй, Джуд» – «Наа-наа-наа-наа-на-на-на... эй, Джуд...», – и два стрелок вступил в черту городка. Звук был мёртвым, как гудение ветра в дупле прогнившего дерева. и лишь прозаическое бренчание кабацкого пианино удержала стрелка от серьезных раздумий о том, уж не вызвал ли человек в чёрном призраков, чтобы населить ими этот заброшенный город. Эта мысль вызывало у него улыбку.
     На улицах были люди. Не много, но были. Три дамы – все три в чёрных брюках и одинаковых блузках с высокими стоячими воротниками – прошли мимо стрелка по другой стороне дороги, подчёркнуто глядя в сторону. Их лица как будто плыли над неразличимыми под свободной одеждой телами, точно большие бледные шары с глазами. Мрачного вида старик в соломенной шляпе, крепко сидящей на самой макушке, наблюдал за ним со ступеней крыльца заколоченной бакалейной лавки. Худющий портной, занятый с поздним клиентом, мгновение прервал работу и проводил стрелка взглядом; он даже поднёс к окну лампу, чтобы получше разглядеть. стрелок кивнул. Ни портной, ни клиент не кинули в ответ. он буквально физически ощущал, как их взгляды впились в кобуры у него на бёдрах. Пацан лет тринадцати девчонка – толи его сестра, толи подружка – перешли через улицу, помедлив в какую-то долю мгновения. Прошли, поднимая ногами пыль, зависавшую в воздухе маленькими облачками. Здесь, в городке, фонари работали, но это были не электрические фонари; их стёкла давно потускнели от толстого слоя масляного нагара. Кое- где фонари были разбиты. Была тут и платная конюшня, которая держалась, наверное, только тем, что через городок проходил маршрут почтовых карет. сбоку от входа в конюшню трое мальчишек молча сидели на корточках возле поля для игры в шарики, начерченного в пыли, и смолили самодельные папиросы и кукурузных обёрток. Их длинные тени пролегли через дворик. У одного была шляпа со скорпионьим хвостом, лихо заткнутым за ленту. У второго –бельмо на вздутом, вылезающем из орбиты глазу точках на левом.
     Стрелок провёл мимо них мула и заглянул в сумрачные глубины конюшни. единственная лампа еле-еле коптила. В её рассеянном свете вздрагивала и плясала тень – долговязый нескладный старик в комбинезоне, натянутом прямо на голое тело, поддевал громадными вилами большие охапки сена и размашисто, с уханьем, переваливал их на сеновал.
     – Эй! – окликнул его стрелок.
     Вилла дрогнули, и хозяин раздражением обернулся.
     – Себе поэйкай!
     – У меня мул.
     – Хорошо тебе.
     Стрелок швырнул в полутьму золотой. Тяжелую, неровно обточенную по краям монету. Она сверкнула и глухо звякнула о старые доски, посыпанные сечкой.
     Хозяин вышел вперёд, наклонился, поднял золотой, подозрительно покосился на стрелка и, на мгновение задержав взгляд на его портупеях, кисло кивнул.
     – Надолго его оставляешь?
     – На ночь, на две. Может, больше.
     – У меня нету сдачи.
     – Сдачи не надо.
     – Стрелянные денежки, – буркнул хозяин.
     – Что?
     – Ничего. – Хозяин подхватил уздечку и повёл мула в сарай.
     – И почисти его хорошенько! – крикнул стрелок вдогонку. – Приду – проверю!
     Старик даже не обернулся. Стрелок вышел к мальчишкам, что сидели у поля для шариков. Он ещё раньше заметил, что они наблюдают за их перепалкой со старым хрычом. Причём наблюдают с презрительным интересом.
     – Долгих дней и приятных ночей, – сказал стрелок, пытаюсь завязать разговор.
     Нет ответа.
     – Вы, ребята, здесь, что ли, живёте? В городе?
     Нет ответа. Но парень со скорпионьим хвостом на шляпе, похоже, кивнул головой.
     Один из мальчишек вынул из рта лихо скрученную папироску из кукурузной обертки, зажал в кулаке зелёный шарик – кошачий глаз – и пульнул его в круг на земле. Шарик ударил в «квакушку» и выбил её за пределы поля. Парнишка поднял свой камушек и приготовил к новому «выстрелу».
     – Где тут можно поесть? – спросил стрелок.
     Один из них, самый младший, соизволил-таки поднять голову. уголок его рта украшала здоровая блямба простуды, но глаза у него были вполне нормальные и пока что бесхитростные и наивные. Впрочем, в таком тухлом месте эта наивность долго не протянет. Он смотрел на стрелка с плохо скрываемым удивлением, очень трогательным и одновременно пугающим.
     – У Шеба бывают бифштексы.
     – Это в том кабаке?
    Мальчик кивнул:
     – Ага.
     Взгляды его товарищи сделались вдруг колючими и враждебными. Мальчишки, похоже, придётся дорого заплатить за то, что он говорил с чужаком так дружелюбно.
     Стрелок поднёс руку к полям своей шляпы.
     – Благодарствую, парни. Было приятно узнать, что в этом городе есть ещё люди, у которых хватает мозгов, чтобы связано складывать звуки в слова.
     Он поднялся на дощатый настил из зашагал вниз по улице к заведению Шеба. за спиной у него прозвучал звонкий презрительный голос кого-то из тех, двоих. Совсем ещё детский дискант:
     – Травоед! И давно, интересно, ты дрючишь свою сестру. Чарли? Травоед!
     А потом – звук удара и плач.
     У входа в кабак горели аж три керосиновая лампы, по одной из каждого боку и ещё одна – прямо над покосившейся двустворчатой дверью. Пьяный хор, распевавший «Эй, Джуд», уже выдохся, и пианино бренчало теперь какую-то другую старую балладу. Голоса шелестели, словно рвущиеся нити. Стрелок мгновения застыл на пороге, глядя в зал. На полу – слой древесных опилок. У колченогих столов – плевательницы. стойка – обычная доска, укреплённая на козлах для пилки дров. За ней – заляпанное зеркало, в котором отражался тапер, непременно сутулый, на своем непременно вертящемся табурете. У пианино не было передней панели, и было видно как деревянные молоточки скачут вверх-вниз, когда эта хитрая штука играет. Барменша – светловолосая женщина в грязном голубом платье. Одна бретелька оторвана и подколота английской булавкой. Человек этак шесть – надо думать, всем местные – скучковались в глубине зала, где методично нажирались и лениво проигрывали в «Не зевай». Ещё с полдюжины посетителей сгрудились у пианино. ещё четверо или пятеро – у стойки. И какой-то старик со всклокоченными седыми космами спал, повалившись на столик у самых дверей. Стрелок вошёл.
     Все, кто был там, внутри, обернулись к двери. Все как один. Взгляды упёрлись в стрелка и его револьверы. На мгновение в помещении воцарилась почти полная тишина, только рассеянный тапер, ничего не заметив, продолжал бренчать на своем пианино. А потом женщина за стойкой поморщилась, и все стало как прежде.
– Не зевай, – сказал кто-то из игроков в углу и побил червонную тройку четверкой пик, сбросив все свои карты. Тот, чья тройка ушла, смачно выругался, сдвинул деньги на середину стола, и карты сдали по новой.
Стрелок приблизился к стойке.
– Мясо есть? – спросил он.
– А то. – Женщина смотрела ему прямо в глаза. Когда-то она была даже красива, но тех пор всё изменилось. Мир сдвинулся с места. Теперь её лицо поистаскалось и отекло, а на лбу красовался лиловый изогнутый шрам. Она его густо запудрила, но это нехитрая уловка не скрывала рубец, а скорее привлекала к нему внимание. – чистое мясо, хорошее. От доброй скотины. Только оно денег стоит.
Чистое, значит. От доброй скотины. Усраться можно, подумал стрелок. да то, что лежит у тебя в холодильнике, наверняка бегала шести ногах и глядело тремя глазами, леди-сэй.
– Давай, значит, мне три бифштекса и пиво.
И снова – едва уловимый сдвиг в атмосфере. Три бифштекса. Рты наполнились слюной, языки впитали её с неторопливым и сладострастным смаком. Три бифштекса. Где это видано, чтоб человек ел по три бифштекса зараз?!
– С тебя пять быксов. Быксы-то есть?
– В смысле, доллары?
Женщина за стойкой кивнула, так что она, вероятно, имела в виду баксы.
– Это как, вместе с пивом? – спросил стрелок, улыбнувшись. – Или за пиво платить отдельно?
Женщина не улыбнулась в ответ.
– Ты сперва покажи мне деньги, а потом будет пиво.
Стрелок выложил на стойку золотой. Все взгляды как будто прилипли к монете
Прямо за стойкой, слева от зеркала, стояла маленькая переносная печка с тлеющими углями. Женщина нырнула в какую-то каморку за печкой и вернулась уже с куском мяса, уложенным на бумажку. Отрезав три тоненьких ломтика, А наш вернула их на решетку над углями. Поднявшийся запах сводил с ума. Стрелок, однако, стоял с непробиваемо равнодушным видом, как бы и не замечая, что происходит вокруг: чуть сбившийся ритм пианино, заминку в игре картежников, косые взгляды завсегдатаев.
Мужик, подбиравшийся к нему сзади, был уже на полпути к своей цели, когда стрелок увидел его отражение в зеркале. Почти совсем лысый мужик. Его рука судорожно сжимала рукоять огромного охотничьего ножа, прикреплённого к поясу на манер кобуры.
– Сядь на место, – сказал стрелок. – Не нарывайся, приятель.
Мужик замер на месте. Его верхняя губа непроизвольно приподнялась, как у оскалившегося пса. На мгновение все затихло. А потом лысый вернулся к своему столику, и всё опять стало как прежде.
Пиво подали в стеклянном бокале, правда, слегка надтреснутом.
– У меня нету сдачи, – вызывающе объявила барменша.
– Сдачи не надо.
Она сердито кинула, как будто её взбесила эта откровенная демонстрация финансового благополучия, пусть даже и крайне выгодная для неё. Она, впрочем, взяла его золото, а ещё через пару минут на тарелке сомнительной чистоты появились бифштексы, так и не прожаренные по краям.
– А соль у вас есть?
Она извлекла из-под стойки солонку. Соль слежалась в комки, и стрелку пришлось раскрошить её пальцами.
– Хлеб?
– Хлеба нет.
Он знал, что она ему врёт, и знал, почему она врёт, и решил не настаивать. Лысый таращился на него, выпучив синюшные глаза; его руки то сжимались в кулаки, то вновь разжимались на растрескавшемся, вышербленом столе. Ноздри размеры на раздувались, впивая запах мяса. Ладно, хоть так. За понюхать деньги не берут.
Стрелок приступил к еде. Он ел спокойно, не торопясь и как будто не чувствуя вкуса– просто разрезал мясо на маленькие кусочки и отправлял их в рот, стараюсь не думать о том, как могла выглядеть так корова которую он сейчас ест. Барменша сказала, что мясо чистое. Ну да, как же! А свиньи выплясывают каммалу под Мешочной Луной.
Он доел почти все, что было, и собирался уже заказать ещё пива и свернуть папироску, как вдруг кто-то тронул его за плечо.
Он вдруг осознал, что в зале опять стал тихо и подозрительно напряженно. Стрелок обернулся и упёрся взглядом в лицо старика, который спал у дверей, когда он вошёл в бар. Это было страшное лицо, по-настоящему страшное. От старика так и несло бес-травой. И глаза у него были жуткие: немигающие и застывшие – глаза проклятого человека, который глядит, но не видит. Это были глаза, навсегда обращенные внутрь, в стерильные, выхолощенный неподвластных контролю сознания грёз, разнузданных снов, что поднялись из зловонных трясин подсознания.
Женщина за стайкой издала слабый стон.
Растресканные губы скривились, раскрылись, обнажая зелёные как будто замшелые зубы, и стрелок подумал: «Он уже даже не курит её, а жует. Он и вправду ее жует».
И ещё: «Он же мертвый. Наверное, год как помер».
Смотрели друг на друга: стрелок и старик, уже шагнувший за грань безумия.
Он заговорил, и стрелок застыл, пораженный двоеточие к нему обращались Высоким Слогом Гилеада!
– Сделай милость стрелок-сэй. Не пожалей золотой. Один золотой – это ж такая бездельница.
Высокий Слог. в первый разум стрелка отказался его воспринять. Прошло столько лет – Боже правый! – Прошли века, тысячелетия; никакого Высокого Слога давно уже нет. Он – последний. Последний стрелок. Все остальные...
Ошеломлённый, он сунул руку в нагрудный карман и достал золотую монету. Растресканная, исцарапанная рука в пятнах гангрены протянулась за ней, нежно погладила, подняла вверх, так чтобы в золоте отразилось маслянистое мерцание керосиновых ламп. Монета отбросила сдержанный гордый отблеск: золотистый, багровый, кровавый.
     – Аааахххххх... – Невнятное выражение удовольствия. Пошатнувшись, старик развернулся и двинулся к своему столику, держа монету перед глазами. Крутил её так и эдак, демонстрируя всем присутствующим.
     Кабак быстро опустел. Створки входных дверей хлопали, словно крылья взбесившейся летучей мыши. Тапер захлопнул крышку своего инструмента и вышел следом за остальными – широченными и театрально-шутовскими шагами.
     – Шеб! – крикнула барменша ему в догонку. В её голосе причудливо перемешались вздорная злоба и страх. – Шеб, сейчас же вернись! Что за черт!
     Старик тем временем вернулся за свой столик. Сел, крутанул золотой монету на выщербленой столешнице. Его полумертвые глаза, не отрываясь, следили за ней – завороженные и пустые. Когда монета остановилась, он крутанул её ещё раз, потом – ещё, его веки отяжелели. после четвёртого раза его голова упала на стол ещё прежде, чем монета остановилась.
     – Ну вот, – тихим бешенством проговорила барменша. – Всех клиентов мне распугал. Доволен?
     – Вернуться, куда они денутся, – отозвался и стрелок.
     – Но уж не сегодня.
     – А это кто? – Он указал на травоеда.
     – А не пошёл бы ты в жопу. Сэй.
     – Мне надо знать, – терпеливо проговорил стрелок. – Он...
     – Он так смешно с тобой разговаривал, – сказал она. – Норт в жизни так не говорил.
     – Я ещё одного человека. Ты должна его знать.
     Она смотрела на него в упор её злость потихонечку выдохлась. Она словно что-то прикидывала в уме, а потом в её глазах появился напряженный и влажный блеск, который стрелок уже видел не раз. Покосившееся строение что-то выскрипывало про себя, словно в глубокой задумчивости. Где-то истошно лаяла собака. стрелок ждал. Она увидела, что он понял, и голодный блеск сменился безысходностью, немым желанием, у которого не было голоса.
     – Мою цену ты знаешь, наверное, – сказала она. – Раньше Яна мужиков не бросалась, это они на меня бросались. Но теперь всё не так, как раньше. А мне очень нужно.
     Он смотрел на неё в упор. В темноте шрама будет не видно. Её тело не смогли составить ни пустыня, ни песок, ни ежедневный тяжелый труд. Оно было вовсе не дряблым, а худым и подтянутым. И когда-то она была очень хорошенькой, может быть, даже красивой. Но это уже не имело значения. Даже если бы сухой и без бесплодной черноте её утробы копошились могильные черви, всё равно все случилось бы именно так. все было предопределено. Предначертано чьей-то рукой в книге ка.
     Она закрыла лицо руками. В ней ещё оставались какие-то соки: чтобы заплакать, хватило.
     – Не смотри! Не надо так на меня смотреть! Я какая-то грязная шлюха!
     – Прости, – сказал стрелок. – Я и в мыслях подобного не держал.
     – Все вы так говорите!
     – Закрой заведение и погаси свет.
     Она плакала, не отнимая рук от лица. Ему понравилось, что она закрывает лицо руками. Не из-за шрама, нет, просто это как бы возвращало ей если не девственность, то былую девическую стыдливость. Булавка, что держала бретельку платья, поблёскивала в масляном свет ламп.
     – Он ничего не утащит? Если хочешь, могу его выгнать.
     – Нет, – прошептала она. – Норт никогда ничего не крал.
     – Тогда гаси свет.
     Убрала руки с лица, только когда зашла ему за спину. Потом потушила все лампы, одну за другой: долго ходила по залу, подкручивала фитили, задувая пламя. А потом, в темноте, она в взяла его за руку. Её рука была тёплой. Она увела его вверх по лестнице. Там не было света, чтобы скрыть их сношение.

6

     Он свернул возьми две самокрутки, раскурил обе и отдал одну ей. Комната хранила её запах – трогательный аромат свежий сирени. Но запах пустыни его забивал. Стрелок вдруг понял: он боится пустыни, что ждала впереди.
     – Его зовут Норт, – сказала она. Даже теперь её голос не сделался мягче. – Просто Норт. Он мёртвый.
     Стрелок молча ждал продолжения.
     – Его коснулась десница Божия.
     Стрелок сказал:
     – Я ни разу Его не видел.
     – Сколько я себя помню, он все время был здесь... Норт, я имею в виду, не Бог. – она усмехнулась в темноте. – Одно время он подрабатывал тем, что развозил под дворам навоз. Потом запил. Стал нюхать траву. А потом и курить. Дети таскали за ним повсюду, проходу ему не давали, собак науськивали. у него были такие зелёные старые шаровары, и от них жутко воняло. Ты понимаешь?
     – Да.
     – Он начал её жевать. Под конец уже просто сидел и вообще ничего не делал. Даже есть перестал. Наверное, воображал себя королём. Детишки, наверное, были его шутами, а собаки – придворными.
     – Да.
     – Помер он тут, в аккурат на пороге. Шел по улице, сапогами своими шлёпал... сапоги-то солдатские были, но все их – не сносишь... он их нашел на старом полигоне... в общем, шёл он по улице, ну и, как водится, следом – детишки с собаками. Видок у него был ещё тот! Как вот вешалки, что из проволоки, если их собрать и скрутить все вместе. В глазах у него словно адов огонь горел, а он ещё ухмылялся. Такой, знаешь, оскал... малышня вырезает похожие рожи на тыквах в канун Большой Жатвы. А уж несло от него, кошмар! И грязью, и гнилью, и травкой. Она, знаешь, стекала по уголкам его рта, как зелёная кровь. Я так думаю, он собирался войти и послушать, как Шеб играет. И буквально уже на пороге вдруг замер, голову вскинул. Я его видела, но подумала, что он карету услышал, хотя для кареты было рановато. А потом его вырвало, чёрным таким, с кровью. Лезло всё через эту его ухмылку, как сточные воды через решетку. А уж воняло... лучше с ума сойти, честное слово. Он вскинул руки и как отключился. Просто упал, и всё. Так и умер с этой ухмылкой на губах. В своей же блевотине.
     – Добрая такая история.
     – Да, спасибо-сэй. Какое место, такая история.
     Её била дрожь ветер снаружи так и не унялся. Где-то хлопала дверь, далеко-далеко – как звук, пригрезившийся во сне. В стене копошились мыши. «Надо думать, это – единственное заведение во всём городке, где мышам есть чем поживиться», – подумал стрелок. Он положил руку ей на живот. Она вздрогнула, но тут же расслабилась.
     – Человек в чёрном, – сказал стрелок.
     – А почему нельзя кинуть палку и сразу заснуть? Но ты от меня не отстанешь, как я понимаю, пока я всё не расскажу?
     – Мне надо знать.
     – Ладно. Я расскажу. – Она сжала ладонь обеими руками и рассказала всё.

7

     Он заявился под вечер, в тот день, когда умер Норт. ветер в тот вечер разбушевался: рассеивал верхний слой почвы, поднимал в воздух песчаную пелену, вырывал с корнем ещё не созревшую кукурузу. Хьюбал Коннерли запер конюшню, а торговцы, державшие лавки, закрыли все окна ставнями и заложили их досками. Небо было жёлтым, цвета заскорузлого сыра и тучи неслись в вышине, как будто что-то их напугало в безбрежных просторах пустыни, над которой они только-только промчались.
     Он приехал в дребезжащей повозки с парусиновым верхом, бьющимся на ветру. Он улыбался: как говорится, улыбочка до ушей. Люди наблюдали, как он въезжает в городок, и старик Каннерли, который лежал у окна, сжимая в одной руке початую бутылку, а в другой – распутную горячую плоть (а именно левую грудь своей второй дочки), решил не открывать, если тот постучит. Ну, вроде как никого нету дома.
     Ну человек в чёрном проехал мимо конюшни, даже не приостановившись. Колеса полоски вращались, взбивая пыль, и ветер жадно хватал её, унося прочь. Он мог быть священником или монахом – судя по запорошенной пылью чёрной сутане широким капюшоном, покрывавшим всю голову и скрывавшим лицо, так чтобы были видны только тонкие губы, растянутые в этой жуткой довольной улыбке. Сутана развивалась и хлопала на ветру. Из-под полы торчали квадратные носы тяжелых сапог с массивными пряжками.
     Он остановился у заведения Шеба. там и привязал коня, который сразу же принялся тыкаться носом в голую землю. Развязав верёвку, скреплявшую парусину на задке повозки, человек в чёрном вытащил старый протёртый дорожный рюкзак, закинул его за плечо и вошёл в бар.
     Элис уставилась на него с нескрываемым любопытством, больше никто не заметил, как он вошёл. Все изрядно надрались. Шеб наигрывал методистские гимны в рваном ритме регтайма. Убеленные сединами лоботрясы, которые подтянулись в тот день пораньше, чтобы переждать бурю и помянуть в бозе почившего Норта, уже успели охрипнуть ну ещё бы, весь день только и делают делают, что напевают и горланят песни. Шеб, пьяный вдрызг и одурманенный возбуждающей мыслью, что сам он пока ещё не распрощался с жизнью, играл с каким-то неистовым пылом. Пальцы так и летали по клавишам.
     Хриплые вопли не перекрывали вой ветра снаружи, но иной раз казалось, что гул человеческих голосов бросает ему дерзкий вызов. Захари, уединившись в углу с Эми Фельдон, закинул юбки ей на голову и рисовал у неё на коленях символы Жатвы. Ещё несколько женщин ходили, что называется, по рукам. Похоже, что все пребывали в каком-то горячечном возбуждении. Мутный свет затененного бурей дня, проникавший сквозь створки входной двери, как будто насмехался над ними. Норта положили в центре зала на двух сдвинутых вместе столах. Носы его солдатских сапог образовали таинственную V. Нижняя челюсть отвисла в вялой усмешки, хотя кто-то всё-таки удосужился закрыть ему глаза и положить на них по монетке. В руки, сложенные на груди, вставили пучок бес-травы. Несло от него кошмарно – какой-то отравой.
     Человек в чёрном снял капюшон и подошел к стойке. Элис наблюдала за ним, ощущая тревогу, смешанную со знакомым, голодным желанием, скрытым в самых глубинах её естества. Он не носил никаких отличительных знаков религиозного ордена, хотя само по себе это ещё ничего не значило.
     – Виски, – сказал он. У него был приятный голос, тихий и мягкий. – Только хорошего виски, лапуля.
     Она пошарила прилавкам и достала бутылку «Стар». она могла бы всучить ему местной сивухи, выдав её за лучшее, что у них есть, но все же достало нормальное виски, человек в чёрном смотрел на неё не отрываясь. У него были большие, как будто светящиеся глаза. Было слишком темно, чтобы точно определить их цвет. Голод внутри нарастал. Пьяные вопли и выкрики не умолкали ни на мгновение. Шеб, никчемный кастрат, играл гимн о Христовом воинстве, и кто-то уговорил тётушку Милли спеть. Её голос, скрипучий, противный, врезался в пьяный гул голосов словно топор тупым лезвием – в череп телёнка на бойне.
     – Эй, Элли!
     Она пошла принимать заказ, задетая молчанием незнакомца, уязвленная взглядом его странный глаз непонятного цвета и своим не стихающим жжением в паху. она боялась своих желаний. Они были капризны. И не подчинялись ей. Эти желания могли быть симптомом больших перемен, а те, в свою очередь, – признаком подступающей старости, а старость в Талле всегда была краткой и горькой, как зимний закат.
     Бочонок с пивом уже опустел. Она открыла ещё один. Уж лучше всего сделать самой, чем просить Шеба. Конечно, он прибежит, как пёс, которым, собственно, он и был, прибежит по первому зову и либо порежет себе пальцы, либо прольет все пиво. Пока она возилась с бочонком, незнакомец смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд.
     – Много у вас тут народу, – сказал он, когда она возвратилась за стоку. Он ещё не притронулся к своему виски, а просто ка стакан между ладонями, чтобы согреть напиток.
     – У нас тут поминки, – сказала она.
     – Я заметил покойного.
     – Никчёмные люди, – сказала она с внезапной злобой. – Никчёмные люди.
     – Это их возбуждает. Он умер. Они – ещё нет.
     – Они смеялись над ним при жизни. И они не должны издеваться над ним хотя бы теперь. Это нехорошо. Это... – она запнулась, не знаю, как выразить свою мысль: что это и почему это мерзко.
     – Травоед?
     – Да! А что ещё у него было в жизни?
     В её голосе явственно слышалось обвинение, но незнакомец не отвёл глаз, и она вдруг почувствовала, как кровь жаркой и волной прилила к её лицу.
      – Прошу прощения. Вы, наверное, священик? Вам, должно быть, все это противно?
     – Я не священик, и мне не противно. – Он осушил стакан виски одним глотком и даже не помочился. – Ещё, пожалуйста. Ещё один и от души, как говорят в одном мире, тут по соседству.
     Она не поняла, что это значит, но побоялась спросить.
     – Только сперва покажите деньги. Прошу прощения.
     – Нет надобности извиняться.
     Он выложил на прилавок неровную серебряную монету, толстую с одного конца и потоньше – с другого, и она сказала, как скажет потом:
     – У меня нету сдачи.
     Он лишь мотнул головой и с рассеянным видом глядел на стакан, пока она наливала ему ещё виски.
     – Вы у нас как, проездом? – спросила она.
     Он долго молчал, и она уже собралась повторить свой вопрос, как вдруг он раздраженно тряхнул головой.
     – Не надо сейчас говорить о таких пустяках. В присутствии смерти.
     Она приумолкла, обиженная и пораженная. он, должно быть, солгал, когда сказал ей, что он – не священник. Солгал, чтобы её испытать.
     – Он тебе нравился, – произнёс незнакомец будничным тоном. – Да?
     – Кто? Норт? – она рассмеялась, прикинувшись раздраженной, чтобы скрыть смущение. – По-моему, вам лучше...
     – Ты – добрая. И тебе страшно, – продолжал он. – А он жевал травку. Заглядывал с чёрного хода в ад. И вот он – смотри. Он ушел, и дверь за ним захлопнулась, а ты думаешь, будто её не откроют пока не придёт твоё время переступить этот порог, я неправ?
     – Вы что, пьяны?
     – Миштер Нортон откинул копыта, – проговорил нараспев человек в чёрном, так что всё это прозвучало язвительно и издевательски. – Он мёртв. Как и все здесь. Как ты. Как все вы.
     – Убирайтесь отсюда.
     Её охватила холодная дрожь отвращения, но внизу живота по-прежнему разливалось тепло.
     – Все в порядке, – сказал он мягко. – Все в полном порядке. Подожди. Подожди и увидишь.
     Теперь она разглядела его глаза: голубые. В голове у неё появилась какая-то странная лёгкость, словно она приняла дурманящего снадобья.
     – Мёртв, как и все вы, – повторил он. – Ты видишь?
     Она тупо кивнула, и он рассмеялся – звонким, сильным и чистым смехом. Все как один обернулись к нему. Он обвёл взглядом зал, внезапно сделавшись центром внимания. Тётушка Милли заткнулась и замолчала, только отзвук высокой скрипучей ноты ещё дрожал, рассекаясь в воздухе. Шеб сбился с ритма и остановился. Все с беспокойством уставились на чужака. Снаружи по стенам шуршал песок.
     Тишина затянулась. У Элис перехватила дыхание. она опустила глаза и увидела, что её руки сжимают живот под стайкой. Все смотрели на чужака. Он – на них. А потом он опять раз смеялся своим сильным свободным смехом – смехом, с которым нельзя не считаться. Но больше никто не рассмеялся. Никто.
     – Я покажу вам чудо! – выкрикнул он. Но они лишь смотрели во все глаза, как смотрят на фокусника послушные дети, уже слишком большие и взрослые, чтобы верить в чудеса.
     Человек в чёрном резко поддался вперёд, и тётушка Милли в страхе отшатнулась. Он свирепо оскалился и шлёпнул её по огромному пузу. Она коротко хохотнул – помимо собственной воли и неожиданно для себя самой, – и человек в чёрном спросил:
     – Так лучше, правда?
     Тётушка Милли опять захихикала, а потом вдруг разрыдалась и, не разбирая дороги, бросилась за порог. Все остальные молча смотрели ей вслед. Кажется, собиралась буря: чёрные тучи мчались друг за другом, вздымаясь и опадая, как волны, на фоне белого неба. Какой-то мужчина, застывший у пианино с позабытой кружкой пива в руке, вдруг застонал.
     Человек в чёрном встал перед Нортом, взглянул на него сверху вниз и усмехнулся. Ветер выл, вопил и бесновался снаружи. Что-то тяжелое и большое ударилось в стену таверны и отскочило прочь. Один из мужчин, стоявших у стойки, неожиданно встрепенулся и вышел за дверь. Решил, должно быть, что дома будет спокойнее. Гром был похож на натужный кашель какого-нибудь прихворнувшего бога.
     – Хорошо, – оскаблился человек в чёрном. – Замечательно. Что ж, приступим.
     Старательно целясь, он принялся плевать Норту в лицо. Слюна за блестела на лбу покойного, стекая жемчужными каплями по его крючковатому носу, похоже на выбритый клюв.
     Руки Элис под стойкой заработали ещё быстрее.
     Шеб расхохотался, да так, что аш согнулся пополам и тут же закашлялся, отхаркивается липкие комки мокроты. человек в чёрном одобрительно рыкнул и постучал его по спине. Шеб ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.
     Кое-кто убежал. Остальные сгрудились вокруг Норта. Все его лицо, складки дряблой и сморщенной кожи на шее и верх груди теперь блестели от влаги – такой драгоценный в этом засушливом крае. А потом дождь слюны вдруг прекратился. Как по команде. Слышалось только дыхание, тяжелое, хриплое.
     Человек в чёрном внезапно подался вперёд и, согнувшись, перелетел через труп, описав воздухе плавную дугу. Это было красиво, как всплеск воды. он приземлился на руки, рывком вскочил на ноги, ухмыльнулся и прыгнул обратно. кто-то из зрителей, забывшись, захлопал ладоши, но тот же попятился, выпучив в глаза, помутневшие от ужаса. Зажав рот рукой, он рванул к дверям.
     Норт шевельнулся когда человек в чёрном перелетел через него в третий раз.
     По рядам зрителей пробежал глухой ропот. Вернее, один-единственный вздох – и все снова затихло. человек в чёрном запрокинул голову и завыл. Его грудь ходила ходуном от учащенного, неглубокого дыхания: он словно накачивался воздухом. Все быстрее и быстрее становились его прыжки – он буквально переливался над телом Норта, как вода из стакана в стакан. глухой тишине слышался только рвущийся скрежет его дыхание и гул набирающей силу бури.
    И вот Норт сделал глубокий вдох. Его руки затряслись и принялись колотить по столу. Шеб с визгом ринулся за порог. Следом за ним выбежала одна из женщин.
     Человек в чёрном перелетел через Норта ещё раз. Два раза, три раза. Тело на столе сотрясала дрожь. Сейчас Норт был похож на большую куклу, которая вроде как оживает – хотя, конечно, она неживая, просто у неё внутри скрыта какой-то чудовищный механизм. Смешанный запах гниения, разложения и экскрементов вздымался удушающими волнами. Глаза Норта открылись.
     Элис почувствовала, как ноги сами уносят её назад. Отступая она уткнулась спиной в зеркало. Оно задрожало, и её вдруг охватило слепая паника. Она опрометью бросилась вон.
     – Вот твоя чудо, – отдуваясь, крикнул ей след человек в чёрном. Дарю. Теперь можешь спать спокойно. Даже такое не необратимо. Хотя все это... так... черт подери... смешно! – И он опять рассмеялся. Хохот. Хохот всё отдалялся и отдалялся, пока она не слазь вверх по лестнице и остановилась только тогда, когда захлопнула дверь и заперла её за собой.
     Привалившись к стене за закрытой дверью, она опустилась на корточки и, раскачиваясь взад-вперед, зашлась в истерическом смехе, который сменился пронзительным воем и утонул в завываниях ветра. Ей было страшно, как внизу мёртвый – оживший – Норт стучит кулаками по столу, словно кто-то вслепую колотит покрышке гроба. Она подумала: а что, интересно, он видел, пока лежал мёртвый? запомнил он что-нибудь или нет? Расскажет он или нет? Может быть, там, внизу, обнаружатся тайны загробного мира? И что самое страшное – ей было действительно интересно.
     А внизу Норт с отрешенным, рассеянным видом вышел из бара на улицу, в бурю, чтобы нарвать себе травки. И может быть, человек в чёрном – единственный оставшийся посетитель – проводил его взглядом. И может быть, он улыбался по-прежнему.
     Когда, уже ближе к ночи, она все же заставила себя спуститься вниз с зажженной лампой в одной руке и увесистым поленом – в другой, человек в чёрном уже ушел. Не было и повозки. Зато Норт как ни в чем не бывало сидел за столиком у дверей, словно он никуда и не отлучался. От него пахло травкой, хотя и не так сильно, как можно было ожидать.
     Он взглянул на неё и не смело улыбнулся.
     – Привет, Элли.
     – Привет, Норт.
     Она опустила полено и принялась зажигать лампы, стараюсь не поворачиваться к нему спиной.
     – Меня коснулась десница Божия, – сказал он чуть погодя. – Я больше уже никогда не умру. Он так сказал. Он обещал.
     – Хорошо тебе, Норт.
     Лучина выпала из её дрожащей руки, и она наклонилась её поднять.
     – Я, знаешь, хочу прекратить жевать эту траву, – сказал он. – Как-то оно мне не в радость уже. Да и не негоже, чтобы человек, кого коснулась  десница Божия, жевал такую отраву.
     – Ну так возьми и прекрати. Что тебе мешает?
     Она вдруг озлобилась, и это злоба помогла ей снова увидеть в нём человека, а не какое-то адское существо, чудом вызванное в мир живых. Перед ней было обычный мужик, пришибленный и забалдевший от травки, с видом пристыженым и виноватым. Она уже не боялась его.
     – Меня ломает, – сказал он. – И мне её хочется, травки. Я уже не могу остановиться. Элли, ты всегда была доброй ко мне... – Он вдруг заплакал. – я даже уже не могу перестать ссать в штаны. Кто я? Что я?
     Она подошла к его столику и замерла нерешительности, не зная, что говорить.
– Он мог сделать так, чтобы я её не хотел, – выдавил он сквозь слёзы. – Он мог это сделать, если уж смог меня оживить. Я не жалуюсь, нет... Не хочу жаловаться... – Затравленно оглядевшись по сторонам, он прошептал: – он грозился меня убить, если я стану жаловаться.
– Может быть, он пошутил. Кажется, чувство юмора у него есть. Пусть и своеобразное.
Норт достал из-за пазухи свой кисе и люк пригоршню бес-травы. Она безотчетно ударила его по руке и, испугавшись, тут же одернула руку.
– Я ничего не могу поделать, Элли. Я не могу... – Неуклюжим движением он опять запустил руку в кисет. Она могла бы его остановить, но не стала. Она отошла от него и вновь принялась зажигать лампы, уставшая до смерти, хотя вечер едва начался. Но в тот вечер никто не пришел – только старик Кеннерли, который все пропустил. Он как будто и не удивился, увидев Норта. наверное, ему уже рассказали, что было. Он заказал пиво, спросил, где Шеб, и её.
А чуть позже Норт подошел к ней и передал ей записку – сложенную бумажку в трясущейся руке. В руке, которая не должна была быть живой.
– Он просил передать тебе это. А я чуть не забыл. А если бы забыл, он бы вернулся и убил бы меня, это точно.
Бумага стоила дорого, и этот листок представлял собой немалую ценность, но ей не хотелось брать его в руки. Ей было противно его держать. Он был какой-то тяжелый – и страшный. На нём было написано.

ЭЛИС

– Откуда он знает как меня звать? – спросила она у Норта, но тот лишь покачал головой.
Она развернула листок и прочла:
Тебе интересно узнать про смерть. Я оставил ему слово. Это слово девятнадцать. Скажешь ему это слово, и его разум раскроется. Он расскажет тебе, что лежит там, за гранью. Расскажет тебе, что он видел.
Слово: девятнадцать.
Ты узнаешь, что хочешь знать.
Знание сведёт тебя с ума.
Но когда-нибудь ты обязательно спроси
Рано или поздно ты спросишь.
Просто не сможешь сдержаться.
Удачи!:)
УОЛТЕР О'МАРК
PS. Слово: девятнадцать.
Ты постараешься это забыть, но когда-нибудь оно вырвется, это слово. Вырвется, как блевотина.
Девятнадцать.

Да. Боже правый. Она знала, что так и будет. Оно уже дрожит на губах – это слово. Девятнадцать, скажет она. Норт, послушай: девятнадцать. И ей откроются тайны Смерти – мир загране жизни.
Рано или поздно ты спросишь.
Назавтра все было почти как всегда, разве что ребятишки не бегали по пятам за Нортом. ещё через день возобновились и улюлюканье, и езд ки. Все вернулось на круги своя. Детишки собрали кукурузу, вырванную бурей, и через неделю после воскрешения Норта сожгли её посреди главной улицы. Костер вспыхнул ярко и весело, и почти все завсегдатаи пивнушки вышли, пошатываясь, поглазеть. Они были похожи на первобытных людей, дивящихся на огонь. Их лица как будто плыли между пляшущими языками пламени и сиянием неба, Как будто присыпанного ледяным крошевом. Наблюдая за ними, Элли ощутила пронзительную безысходность. Мрачные времена наступили в мире. Все распадалось на части и больше нет никакого стержня, который удержал бы мир распада. Где-то что-то пошатнулась, и когда оно упадёт, всё закончится. Она в жизни не видела океана. И уже никогда не увидит.
– Если бы я не боялась, – пробормотала она. – Если бы я не боялась, если бы я...
Звук голоса Норт поднял голову и улыбнулся. Пустой улыбкой – из самого ада. но она очень боялась. Решимости и у неё не было. Только барная стойка и шрам. И ещё – слово. За плотно сомкнутыми губами. А что, если позвать его прямо сейчас, притянуть ближе к себе – несмотря на кошмарную вонь – и шепнуть ему на ухо... слово. Его глаза станут другими. Превратятся в глаза того – человека в чёрном сутане. И Норт расскажет ей о Стране Смерти, лежит за пределами жизни земной и могильных червей.
Я никогда не скажу ему слово.
Но человек, который воскресил Норта и оставит для неё записку – оставил, словно заряженный револьвер, который она когда-нибудь поднесет к виску, – знал, как все будет.
Девятнадцать открой тайну.
Девятнадцать и есть тайна.
Она вдруг поймала себя на том, что рассеянно вводит пальцем по пиву, пролитом настойки, выписывая ДЕВЯТНАДЦАТЬ, – и быстро вытерла мутную лужицу, когда заметила, что Норт наблюдает за ней.
Костер прогорел быстро. Её клиенты вернулись в пивную. Она принялась методично вливать в себя виски «Стар» и к полуночи на напилась вусмерть.

8

Она закончила свой рассказ и, поскольку стрелок ничего не сказал, решила, что он уснул, не дослушав. Она уже и сама начала засыпать, как вдруг он спросил:
     – Это все?
     – Да. Это всё. Уже очень поздно.
     – Гм... – Он свернул себе ещё одну папироску.
     – Не сори табаком у меня в кровати,– сказала она. Резче, чем ей бы хотелось.
     – Не буду.
     Опять тишина. Лишь огонёк самокрутки мерцал в темноте.
     – Утром ты уйдёшь, – хмуро проговорила она.
     – Наверное. Мне нельзя здесь оставаться. По-моему, он мне подстроил ловушку.
     – А что, это и вправду...
     – Если хочешь сохранить рассудок, не произноси это слово при Норте, – сказал стрелок. – Вообще забудь его, если сможешь. Уговорить себя, что после восемнадцати идёт двадцать. Что половина от тридцати восьми – это семнадцать. Человек, подписавшийся Уолтер о'Марк, он кто угодно, но только не лжец.
     – Но...
     – Когда тебе очень захочется, так что уже невтерпеж, поднимись к себе в комнату, спрячься под одеялом и повторяй это слово – кричи, если надо, – пока желание не пройдёт.
– Но однажды случится так, что оно не пройдёт.
Стрелок ничего не сказал: он знал, что она права. Это тоже была ловушка – страшная, безысходная. Если тебе скажут, что нельзя представлять свою маму голой, потому что иначе ты попадёшь прямиком в ад (когда он был маленьким, кто-то из старших ребят именно это ему и сказал), ты обязательно сделаешь то, что нельзя. И почему? Потому что тебе не хочется представлять свою маму голой. Потому что тебе не хочется попасть в ад. Потому что если есть нож и рука, чтобы держать этот нож, когда-нибудь ты н неизбежно возьмёшь этот нож в руку. Потому что иначе ты просто сойдёшь с ума. И ты возьмёшь этот нож. Не потому что ты этого хочешь, а потому что, наоборот, не хочешь.
Когда-нибудь Элли обязательно позовёт Норта и скажет ему это слово.
– Не уходи, – сказала она.
– Ладно, посмотрим.
Он повернулся набок, спиной к ней, но она всё равно успокоилась. Останется. Пусть ненадолго, но все же останется. Она задремала.
Засыпая, она снова подумала о том, как странно Норт обратился к нему, как чудно он говорил. Она ни разу не видела, чтобы стрелок, её новый любовник, выражал хоть какие-то чувства – ни до, ни после. Молчал даже тогда, когда они занимались любовью, лишь под конец его дыхание участилось и замерло на секунду. Он был точно какой-то существо из волшебной сказки или из мифа, существо незнакомое и опасное. Может быть, он исполняет желания? Наверное, да. Её желание он исполнил. завтра он не уйдёт. Он останется. Хотя бы на время. И этого ей пока что достаточно – ей, несчастной сучке со шрамом. Завтра у неё будет время придумать второе желание и третье. Она уснула.

9

Утром она сварила ему овсянку, которую он молча съел. Он сосредоточенно по поглощал ложку за ложкой, не думая об Элис и вряд ли её замечая. Он знал: ему нужно идти. С каждой лишней минутой, пока он медлит, человек в чёрном уходит все дальше и дальше. Возможно, он уже в пустыне. До сих пор он неуклонно держал путь на юго-восток, и стрелок знал почему.
– У тебя есть карта? – спросил он, оторвавшись от тарелки.
– Этого городка? – рассмеялась она.
– Нет. Страны к юго-востоку отсюда.
Её улыбка увяла.
– А что за пустыней?
– Откуда мне знать? Ещё никто её не перешёл. Никто даже и не пытался, сколько я себя помню. – Она вытерла руки о фартук, дела прихватки и, сняв с огня ушат кипящей воды, перелила её в раковину. На водой поднялся пар. – Тучи уносит в ту сторону. Как будто их что-то засасывает...
Стрелок стал.
– Ты куда? – В её голосе явственно слышался страх, и она разозлилась на себя за это.
– Конюшню. Если кто-то из знает, так это конюх. – Он положил руки ей на плечи. Они были жёсткими, его руки. Но и тёплыми тоже. – И распоряжусь насчёт мула. Если я соберусь здесь задержаться, нужно, чтобы о нём позаботились. Чтобы он был готов, когда надо будет отправиться дальше.
Когда-нибудь, но не теперь. Она подняла глаза.
– Ты с этим Кеннерли поосторожнее. Он скорее всего ни черта не знает, зато будет выдумывать всякие небылицы.
– Спасибо, Элли.
Когда он ушел, она повернулась к раковине с посудой, чувствую, как по щекам текут слёзы – горячие слёзы благодарности. Она уже и забыла, когда их в последний раз говорили «спасибо». Кто ты, кто ей действительно небезразличен.

10

Кеннерли – мерзопакостный старикашка, беззубый и похотливый – схоронил двух жён и вовсю пялил собственных дочерей. Две девчушки, как говорится, ещё не вошедшие в возраст, таращились на стрелка из пыльного полумрака конюшни. Малышка едва ли не грудного возраста со счастливым видом пускала слюни, сидя прямо в грязи. Взрослая уже девица, белокурая, чувственная, неопрятная, что качала воду из скрипучей колонки во дворе у конюшни, поглядывала на стрелка с этаким глубокомысленным любопытством. Она увидела, что он на неё смотрит, приосанилась, EP2016 Нула себя за соски, недвусмыслено подмигнула ему и вновь принялась качать воду.
Конюх встретил его на полпути между улицы и входом в конюшню. Его манеры представляли собой нечто среднее между открытой враждебностью и боязливым заискиванием.
– Уж мы за ним смотрим как надо, – объявил он сходу, и не успел стрелок даже ответить, как старик вдруг повернулся к дочери и пригрозил ей кулаком: – Иди в дом, Суби! Брысь отсюда, кому сказал!
Подхватив ведро, Суби с угрюмым видом поплелась к хибаре, пристроенной прямо к конюшне.
– Это ты о моем муле, – спросил стрелок.
– Да, сэй, о нём. Давненько не видел я мулов. да ещё таких ладных, здоровых... два глаза, четыре ноги... добрая скотина... – Он скривился, как бы давая понять, что у него и вправду душа болит за такое дело или, может, что это была просто шутка. Стрелок так и не понял, что именно, но решил, что, наверное, всё-таки шутка, хотя у него самого чувством юмора было напряжно.– Было время, куда их девать-то не знали, мулов, а потом мир взял да сдвинулся. И куда они все подевались? Осталось только немного рогатой скотины, и почтовые лошади, и... Суби, и я тебя выпорю, Богом клянусь!
– Да я не кусаюсь, – заметил стрелок.
Кеннерли подобострастно ёжился. В его глазах стрелок явственно видел желание убить, и хотя он не боялся Кеннерли, он отметил увиденное, как будто сделал закладку в книге – в книге потенциально ценных советов.
– Дело не в вас. Нет, ни вас. – Он оскалбился. – Просто она от природы немного тронутая. В ней бес живёт. Она дикая. – Его глаза потемнели. – Грядет конец света, мистер. Последний Час. Вы же знаете, как там в Писании сказано: и чада не подчиняться родительской воле, и многих сразит моровая язва. Да вот послушать хотя бы нашу проповедницу, и всё станет ясно.
Стрелок кивнул, а потом указал на юго-восток:
– А там что?
Кеннерли опять ухмыльнулся, обнажая голые десны остатками пожелтевших зубов.
– Поселенцы. Трава. Пустыня. Чего же ещё? – Он гоготнул и смерил стрелка неожиданно похолодевшим взглядом.
– Пустыня большая?
– Большая. – Кеннерли старательно опустил на себя серьезный вид. – Колёс, может, с тысячу будет. А то и с две тысячи. Не скажу точно, мистер. Там ничего нет. Одна бес-трава да ещё, может, демоны. Говорят, что на дальней её стороне есть ещё говорящий круг. Но наверное, врут. Туда ушел тот, другой. Который вылечил Норти, когда он приболел.
– Приболел? Я слышал, он умер.
Кеннерли продолжал ухмыляться
– Ну... может быть. Ну мы же взрослые люди.
– Однако ты веришь в демонов.
Кеннерли вдруг смутился.
– Это совсем другое. Проповедница говорит...
И Кеннерли понёс такой вздор, что чертям стало тошно. стрелок снял шляпу и вытер вспотевший лоб. Солнце жарило, припека все сильнее. Но Кеннерли как будто этого и не замечал. В тощей тени у стены конюшне малышка с серьезным видом размазывала по мордашке грязь.
Наконец стрелку надоело выслушивать всякий бред, и он оборвал Кеннерли на полуслове:
– А что за пустыней, не знаешь?
Кеннерли пожал плечами.
– Что-то, наверное, есть. Лет пятьдесят назад туда ходил рейсовый экипаж. Папаша рассказывал. Говорил, что там горы. Кое-кто говорит – океан... зеленый такой океан с чудовищами. А ещё говорят, будто там конец света и нет ничего, только свет а ослепляющий и лик Божий с разверстым ртом. И что Бог пожирает любого, кому случится туда забрести.
– Чушь собачья, – коротко бросил стрелок.
– Вот и я говорю, что чушь – с радостью поддакнул Кеннерли, снова согнувшись в подобострастном полупоклоне Боясь, ненавидя, стараясь угодить.
– Ты там за моим мулом.
Стрелок швырнул Кеннерли ещё одну монету, которую тот поймал на литу. Как собака, которая ловит мяч.
– Лучшим виде присмотром, не беспокойтесь. Думаете задержаться у нас ненадолго?
– Пожалуй, придётся. Бог даст...
– ... будет вода. Да, конечно. – Кеннерли опять рассмеялся, но уже не весело. В его глазах стрелок снова увидел желание убить. Нет, даже не так. Не убить – а чтобы стрелок сам повалился мёртвым к его ногам. – Эта Элли, чертовка, может быть очень миленькой, если захочет, верно? – Конюх согнул левую руку в кулак и принялся тыкать в кулак указательным пальцем правой, изображая известный акт.
– Ты что-то сказал? – рассеянно переспросил стрелок.
Теперь глаза Кеннерли переполнялись ужасом – словно две луны поднялись над горизонтом. Он быстро убрал руки за спину, как шкодливый мальчишка, которого поймали за нехорошим занятием.
– Нет, сэй, ни слова. Прошу прощения, если что-то сорвалось. – Тут он увидел, что Суби высунулась и окна, и набросился на неё: – я тебя точно выпорю, сучья ты морда! Богом клянусь! Я тебя...
Стрелок пошёл прочь, зная, что Кеннерли глядит ему вслед и что если он сейчас обернётся, то прочтёт у конюха на лице его истинные, неприкрытые чувства. Ну и черт с ним. Было жарко. Стрелок и так знал, что на лице старого конюха будет написано жгучая ненависть. Ненависть к чужаку. Ну и ладно. Стрелок уже получила от него всё, что нужно. Единственное, что он доподлинно знал о пустыне, это то, что она большая. Единственное, что он доподлинно знал об этом городке: здесь ещё не все сделано. Ещё не все.

11

Они с Элли лежали в постели, когда Шеб влетел к ним с ножом, пинком распахнул дверь.
Прошло уже целых четыре дня, и они промелькнули как будто в тумане. Он ел. Спал. Трахался с Элли. Он узнал, что она играет на скрипке, и уговорил её сыграть для него. Она сидела в профиль к нему у окна, омываемая молочным светом зари, и что-то наигрывал – натужно и сбивчиво. У неё вышла бы вполне сносно если бы она занималась побольше. Он вдруг понял, что она ему нравится, нравится все больше и больше (пусть даже чувство было каким-то странно отрешённым), и подумал, что, может быть, это и есть ловушка, которую устроил ему человек в чёрном. Иногда стрелок выходил пройтись. Он ни о чём не задумывался.
Он даже не слышал, как тщедушный тапер поднимался по лестнице, – его чутье притупилось. Но сейчас ему было уже всё равно, хотя в другом месте, в другое время он бы, наверное, не на шутку встревожился.
Элли уже разделась и лежала в постели, прикрытая простыней только до пояса. Они как раз собирались заняться любовью.
– Пожалуйста, – шептала она. – Как в тот раз. Я хочу так, хочу...
Дверь с грохотом распахнулась, и к ним ворвался коротышка тапер. Вбежал, поднимая ноги, вывернутые коленями внутрь. Элли не закричала, хотя в руке у Шеба был восьмидюймовый мясницкий нож. Шеб издавал какие-то нечленораздельные булькающие звуки, словно какой-нибудь бедолага, которого топят бадье с жидкой грязью, брызжа этом слюной. Он с размаху опустил нож, схватившись за рукоять обеими руками. Стрелок перехватил его запястья и резко вывернул. Нож вылетел. Шеб пронзительно завизжал – словно дверь повернулась на ржавых петлях. Руки неестественно дёрнулись, как у куклы-марионетки, обе – сломанные в запястьях. Ветер ударил песком в окно. В мутном и чуть кривоватом зеркале на стене отражалась вся комната.
– Она была моей! – разрыдался Шеб. – сначала она была моей! Моей!
Элли мельком взглянула на него и встала с кровати, она бросив халат. На мгновение стрелку стало жалко этого человека, потерявшего что-то, что, как он считал, некогда принадлежало ему, – этого жалкого маленького человечка, который уже ничего не может. И тут стрелок вспомнил, где он его видел. Ведь он знал его раньше.
– Это из-за тебя, – рыдал Шеб. – Только из-за тебя, Элли. Ты была первой, и это все ты. Я... о Боже, Боже милостивый... – слова растворились в приступе неразборчивых в всхлипов и в конечном итоге обернулись потоком слез. Шеб раскачивался взад-вперёд, прижимая к животу свои сломанные запястья.
– Ну тише. Тише. Дай я посмотрю. – она опустилась перед ним колени. – Да, сломаны. Шеб, какой же ты всё-таки идиот. И как ты теперь будешь играть? И на что будешь жить? Ты ж никогда не был сильным, или ты, может, об этом не знал? – Она помогла ему встать на ноги. Он попытался спрятать лицо ладонях, но руки не подчинились ему. Он плакал в открытую. – Давай сядем за стол, и я попробую что-нибудь сделать.
Она усадила его за стол и наложила ему на запястье шины из щепок, предназначенных для растопки. Он плакал тихонько, безвольно.
– Меджис, – сказал стрелок, и тапер вздрогнул и обернулся к нему, широко распахнув глаза. Стрелок кинул – и вполне дружелюбно, ведь Шеб уже не пытался воткнуть в него нож. – Междис,– повторил он. – На Чистом море.
– И что там в Меджисе?
– Ты там был.
– А если был, что с того? Я тебя не помню.
– Но ты помнишь девушку, правда? Девушку по имени Сюзан? В ночь Жатвы? – Стрелка сделался жёстким. – Ты был у костра?
У тапера дрожали губы. Губы, блестящие от слюны. Его взгляд говорил о том, что он все понимает: он сейчас ближе к смерти, чем в том мгновение, когда он ворвался к ним в спальню, размахивая ножом.
– Уйди отсюда, – сказал стрелок.
И вот тогда Шеб все вспомнил.
– Ты тот мальчишка! Вас было трое, мальчишек! Вы приехали сосчитать поголовье скота, и Элдред Джонас был там, охотник за гробами, и...
– Уходи, пока можно уйти, – сказал стрелок, и Шеб ушел, баюкая свои сломанные запястья.
Элли вернулась обратно в постель.
– И как это все понимать?
– Это тебя не касается, – сказал он.
– Ладно... так на чем мы с тобой остановились?
– Ни на чем, – сказал он и перевернулся набок, к ней спиной.
Она терпеливо проговорила:
– Ведь ты знал про меня, про него. Он делал, что мог, а мог он немного. А я брала, что могла, потому что мне было нужно. Вот и всё. Да и что тут могло быть? И что вообще может быть? – Она прикоснулась к его плечу. – Кроме того, что я рада, что ты такой сильный.
– Не сейчас, – сказал он.
– А кто она, это девушка? – спросила она и добавила, не дождавшись ответа: – Ты её любил.
– Не будем об этом, Элли.
– Я могу сделать тебя сильнее...
– Нет, – сказал он. – Ты не можешь.

12

Воскресный вечером бар был закрыт. В Талле выходной – что-то вроде священной субботы. Стрелок отправился в крохотную покосившуюся церквушку неподалёку от кладбища, а Элли осталось в пивной протирать столы дезинфицирующим раствором и мыть стекла керосиновых ламп в мыльной воде.
На землю спустились странные, багряного цвета сумерки, и церквушка, освещенная изнутри, походила на горящую топку, если смотреть на неё с дороги.
– Я не пойду, – сразу сказала Элис. – У этой тётки, которая там проповедует, не религия, а отрава. Пусть к ней ходят почтенные горожане.
Стрелок встал в притворе, укрывшись в тени, и заглянул в внутрь. Скамей в помещении не было, и прихожане стояли. (Он увидел Кеннерли и весь его многочисленный выводок; Кастнера, владельца единственной в городке убогой галантерейной лавки, его костлявую супружницу; кое-кого из завсегдатаев бара; нескольких «городских» женщин, которых он раньше не видел, и – что удивительно – Шеба.) Они нестройно тянули какой-то гимн a cappella. Стрелок с любопытством разглядывал толстую тётку необъятных размеров, что стояла за кафедрой. Элли ему говорила: «Она живёт уединённо, почти ни с кем не встречается. Только по воскресеньям вылазит на свет, чтоб отслужить свою службу адскому пламени. Её зовут Сильвия Питтстон. Она не в своем уме, но она их как будто околдовала. И им это нравится. И вполне их устраивает».
Ни одно, даже самое колоритное описание этой женщины, наверное, все равно не соответствовало бы действительности. Её груди были как земляные валы. Шея – могучие колонна, лицо – одутловатая бледная луна, на которой сверкали глаза, тёмные и огромные, как бездомные озёра. Роскошные тёмно-каштановые волосы, скрученные на затылке небрежным разваливающимся узлом, удерживала заколка размером с небольшой вертел для мяса. На ней было простое платье. Похоже, из мешковины. в громадных, как горбыли, ручищах она держала псалтырь. Её кожа была на удивление чистой и гладкой, цвет свежих сливок. Стрелок подумал, что она весит, наверное, фунтов триста. внезапно его обуяло желание – алая, жгучая похоть. Его аж затрясло. Он поспешил отвернуться.

Мы сойдёмся у реки,
У прекрасной у реки,
Мы сойдёмся у реки,
У ре-е-е-е-е-ки,
В Царстве Божием.

Последняя нота последней строфы замерла. Раздалось шарканье ног и покашливание.
Она ждала. Когда они все успокоились, она протянула к ним руки, как бы благословляя всю паству. Это был жесть, пробуждающий воспоминания.
– Любезные братья и сестры мои во Христе!
От её слов веяло чем-то неуловимо знакомым. Нам мгновение стрелка захватило странное чувство, в котором тоска по былому мешалась со страхом, и все пронизывало жутковатое ощущение deja vu. он подумал: я уже это видел, во сне. Или, может быть, не во сне. Но где? Когда? Точно не в Меджисе. Да, не в Меджисе. Он тряхнул головой, прогоняя это свербящее чувство. Прихожане – человек двадцать пять – замерли в гробовом молчании. Все взгляды были прикованы к проповеднице.
– Сегодня мы поговорим о Нечистом.
Её голос был сладок и мелодичен – выразительно, хорошо поставленное сопрано.
Слабый ропот прошёл по рядам прихожан.
– Мне кажется, – задумчиво вымолвила Сильвия Питтстон, – будто я знаю лично всех тех, о ком говорится в Писании. Только за последние пять лет я зачитала до дыр три Библии, и ещё множество – до того. Хотя книги и дороги в этом больном мире. Я люблю эту Книгу. Я люблю тех, кто в ней действует. Рука об руку с Даниилом вступала я в ров со львами. я стояла рядом с Давидом, когда его и искушала Вирсавия, купаясь в пруду обнаженной. С Седрахом, Мисахом и Авденаго была я в печи, раскалённой огнём. Я сразила две тысячи воинов вместе с Самсоном и по дороге в Дамаск ослепла от света небесного вместе с Павлом. Вместе с Марией и рыдала я у Голгофы.
И опять тихий вздох прошелестел по рядам.
– Я узнала их и полюбила всем сердцем. И лишь один, – она подняла вверх указательный палец, – лишь один из актёров великой той драмы остается для меня загадкой. Единственный, кто стоит в стороне, прячь лицо в тени. Единственный, кто заставляет тело моё дрожать – и трепетать мою душу. Я боюсь его. Я не знаю его помыслов и боюсь. Я боюсь Нечистого.
Ещё один вздох. Одна из женщин зажала рукой рот, как будто удерживая рвущийся крик, и стала раскачиваться всё сильнее.
– Это он, Нечистый, искушал Еву образе змия ползучего, ухмыляясь и пресмыкаясь на брюхе. Это он, Нечистый, пришел к нам сынам израилевым, когда Моисей поднялся на гору Синай, и нашептывал им, подстрекая их сотворить себе идола, золотого тельца, и поклоняться ему, предаваясь мерзости и блуду.
Стоны, кивки.
– Нечистый! Он стоял на балконе рядом с Иезавелью, наблюдаю за тем, как нашел свою смерть царь Ахав, и вместе они потешались, когда псы лакали его ещё тёплую кровь. О мои братья и сестры, остерегайтесь его – Нечистого.
– Да, Иисус милосердный... – выдохнул старик в соломенной шляпе. Тот самый, кого стрелок встретил первым на входе в Талл.
– Он всегда здесь, мои братья и сестры. Он среди нас. Но мне неведомы его помыслы. Кто сумел бы постичь эту ужасную тьму, что клубится в его потаенных думах, эту незыблемую гордыню, титаническое богохульство, нечестивое ликование?! И безумие, воистину исполинское, всепоглощающее безумие, которая входит, вползает в людские души, точит их, будто червь, порождая желание мерзкие и нечестивые?!
– О Иисус Спаситель...
– Это он привёл Господа нашего на Гору...
– Да...
– Это он искушал Его и сулил Ему целый мир и мирские услады...
– Да-а-а-а-а...
– И он вернётся, когда наступит Конец света... он, Конец света, уже грядет, братья и сестры. Вы это чувствуете?
– Да-а-а-а-а...
Прихожане раскачивались и рыдали – паства стала похожа на море. Женщины за кафедрой, казалось, указывала на каждого и в то же время ни на кого.
– Он придёт как Антихрист, алый король с глазами, налитыми кровью, и поведёт человеков к пылающим недрам погибели, в пламень мук вечных, к кровавому краю греха, когда воссияет на небе звезда Полынь, и язвы изгложут тела детей малых, когда женские чрева родят чудовищ, а деяния рук человеческих обернуться кровью...
– О-о-о-о...
– Боже...
– О-о-о-ооооооооо...
Какая-то женщина повалилась на пол, стуча ногами по дощатому настилу. Одна туфля слетела.
– За всякой усладою плати стоит он... он! Это он создал адские машины с клеймом Ла-Мерк. Нечистый!
Ла-Мерк подумал с стрелок. Или, может, Ле-Марк. слово было ему знакомо, но он никак не мог вспомнить – откуда. Но всякий случай он сделал заметку в памяти – а у него была очень хорошая память.
– Да, Господи! Да! – вопили прихожане.
Какой-то мужчина пронзительно завопил и упал на колени, сжимая голову руками.
– Кто держит бутылку, когда ты пьешь?
– Он, Нечистый!
– Когда ты садишься играть, кто сдает карты?
– Он, Нечистый!
– Когда ты придаешься блуду, возжелав чьей-то плоти, когда ты оскверняешь себя рукоблудием, кому продаёшь ты бессмертную душу?
– Ему...
– Нечи...
– Боженька миленький...
– ...чистому...
– А... а... а...
– Но кто он, Нечистый? – выкрикнула она, хотя внутри оставалась спокойной. стрелок чувствовал это спокойствие, её властный самоконтроль, её господство над истеричной толпой. Он вдруг подумал с ужасом и непоколебимой уверенностью: человек, назвавшийся Уолтером, оставил след в её чреве – демона. Она одержимое. И вновь накатила жаркая волна вожделения – сквозь страх. Как будто и это была ловушка. Как слово, которое Уолтер оставил для Элис.
Мужчина, сжимавшей руками голову, слепо рванулся вперёд.
– Гореть мне в аду! – закричал он, повернувшись к проповеднице. Его исказившееся лицо дёргалось, как будто под кожей его извивались змеи. – Я творил блуд! Играл в карты! Я нюхал травку! Я грешил! Я... – Его голос взметнулся ввысь, обернувшись пугающим истеричным воем, в котором утонули слова. Он сжимал свою голову, как будто боялся, что она сейчас лопнет, точно перезрела дыня.
Паства умолкла, как команде, замерев в полупорнографических позах своего благочестивого исступления.
Сильвия Питтстон спустилось с кафедры и прикоснулась к его голове. Вопли мужчины затихли, едва её пальцы – бледные сильные пальцы, чистые, ласковые – зарылись ему волосы. Он тупо уставился на неё.
– Кто был с тобой во грехе? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. В её глазах, нежных, глубоких, холодных, можно было утонуть.
– Не... Нечистый.
– Имя которому?
– Сатана. – Сдавленный тягучий всхлип.
– Готов ты отречься?
С жаром:
– Да! Да! О Иисус Спаситель!
Она подняла его голову; он смотрел на неё пустым сияющим взором фанатика.
– Если сейчас он войдёт в эту дверь... – она ткнула пальцем в полумрак притвора где стоял стрелок, – готов ты бросить слова отречения ему в лицо?
– Клянусь именем матери!
– Ты веруешь вечную любовь Иисуса?
Он разрыдался.
– Палку не в задницу, если не верю...
– Он прощает тебе это, Джонсон.
– Хвала Господу, – выдавил Джонсон сквозь слёзы.
– Я знаю, что Он прощает тебя, как знаю и то, что упорствующих во грехе изгоняет Он из чертогов своих в место пылающей тьмы за пределами Крайнего мира.
– Хвала Господу, – торжественно взвыла паста.
– Как знаю и то, что этот Нечистый, этот Сатана, Повелитель мух и ползучих гадов, будет низвергнут и сокрушен... Если ты, Джонсон, узришь его, ты раздавишь его?
– Да, и хвала Господу! – Джонсон плакал. – Раздавлю Гала двумя ногами!
– Если вы, братья и сестры, узрите его, вы его одолеете?
– Да-а-а-а...
– Если завтра он встретится вам на улице?
– Хвала Господу...
Стрелку стало не по себе. Отступив к дверям, он вышел на улицу и направился обратно в город. В воздухе явственно ощущался запах пустыни. Ужас скоро он снова отправится в путь.
Уже совсем скоро.
Но не теперь.

13

Снова в постели.
– Она не примет тебя, – сказала Элли, и её голос звучал испуганно. – Она вообще никого не принимает. Только по воскресеньям выходит, что до смерти всех напугать.
– И давно она здесь?
– Лет двенадцать. а может, два года. Странные вещи творятся со временем. Да ты и сам знаешь. Давай лучше не будем о ней говорить.
– Откуда она пришла? С какой стороны?
– Я не знаю.
Лжет.
– Элли?
– Я не знаю!
– Элли?
– Ну хорошо! Хорошо! Она пришла от поселенцев! Из пустыни!
– Я так и думал. – Он немного расслабился. Иными словами, с юго-востока. Оттуда, куда направляется он. по невидимой дороги, что и иногда отражается в небе. Он почему-то не сомневался, что проповедница пришла не от поселенцев и даже не от пустыни. Она пришла из какого-то места, которая там, за пустыней. Но как? Путь-то явно не близкий. Может быть, на какой-нибудь древней машине? Из тех, что ещё работают? Может, на поезде? – А где она живёт?
Элли понизила голос:
– Если я скажу, мы займёмся любовью?
– Мы в любом случае займёмся любовью. Но мне надо знать.
Она вздохнула. Ветхий, иссохший звук – словно шелест пожелтевших страниц.
– У неё дом на пригорке за церковью. Такая хабарка. Когда-то... когда-то там жил священник, настоящий священник. Пока не покинул нас. Ну что? Теперь ты доволен?
– Нет. Ещё нет.
И он навалился на неё.

14

Стрелок знал, что это последний день.
Небо, уродливое, багровое, как свежий синяк, окрасилось зловещим отблеском первых лучей зари. Элли ходила по комнате, как неприкаянный призрак. Зажигала лампы, приглядывала за кукурузными лепёшками, шкварчащими на сковороде. После того как она рассказала стрелку всё, что ему было нужно узнать, он отлюбил её с утроенным усердием. Она почувствовала приближение к конца и дала ему больше, чем давала кому-либо прежде. Она отдавала ему с безысходным отчаянием, словно пытаясь предотвратить наступление рассвета; с неуемной энергией шестнадцатилетней. А утром она была бледный. В преддверии очередной менопаузы.
Молча она подала ему завтрак. Он ел быстро, глотал, почти не жуя, и запивал каждый кусок обжигающим кофе. Элли встала у двери и невидящим взором уставилась в утренний свет, на безмолвные легионы медлительных облаков.
– Сегодня, кажется, будет пыльная буря.
– Неудивительно.
– А ты вообще хоть чему-нибудь удивляешься? Хотя бы иногда? – спросила она с горькой иронией и повернулась к нему в то мгновение, когда он уже взялся за шляпу. Нахлобучив шляпу на голову, он направился к выходу.
– Иногда удивляюсь, – бросил он ей на ходу.
Он увидит её живой ещё только раз.

15

Когда он добрался до хижины Сильвии Питтстон, ветер стих. Весь мир словно замер в ожидании. Стрелок уже прожил достаточно в этом пустынном краю и знал, что чем дольше затишье, тем сильнее будет буря, когда поднимется ветер. Неестественный белый свет завис над землёй.
На двери обветшалого, покосившегося домика был прибит большой деревянный крест. Стрелок постучал. Подождал. Нет ответа. Он опять постучал. И опять никакого ответа. Он чуть отступил и ударил по двери ногой. небольшая щеколда внутри отскочила. Дверь распахнулась, ударившись о неровные доски стены и вспугнув крыс, которые с писком бросились в разные стороны. Сильвия Питтстон сидела в прихожей, в громадном кресле-качалке из тёмного дерева, и спокойно смотрела на стрелка своими большими тёмными глазами. Предгрозовое сияние дня легло ей на щеки пугающими полутонами. Она куталась в шаль. Кресло-качалка тихонько поскрипывало.
     Они смотрели друг на друга долгое мгновение, выпавшее из времени.
     – Тебе никогда его не поймать, – проговорила она. – Ты идёшь путём зла.
     – Он приходил к тебе, – сказал стрелок.
     – И возлежал со мной. Он говорил со мной на Наречии. Высоким Слогом. Он...
     – Он тебя поимел. И прямом, и в переносном смысле.
     Она даже не поморщилась.
     – Ты идёшь путём зла, стрелок. Ты стоишь в тени. Вчера вечером ты тоже стоял в тени, под сенью священного места. Ты думал, что я тебя не увижу?
     – Почему он исцелил этого травоеда?
     – Он – ангел Господень. Он так сказал.
     – Надеюсь, он хоть улыбался, когда это говорил.
     Она ощерилась, безотчетно подражая оскалу смерти.
     – Он говорил мне, что ты придёшь следом за ним. Он сказал мне, что делать. Он сказал, ты – Антихрист.
     Стрелок покачал головой:
     – Он этого не говорил.
     Она лениво улыбнулась.
     – Он сказал, ты захочешь со мной переспать. Это правда?
     – А ты встречала мужчину, которому не захотелось бы с тобой переспать?
     – Моя плоть стоит дорого. Расплачиваться будешь жизнью, стрелок. Я начала от него ребёнка... это был не его ребёнок, а отпрыск великого короля. Если ты овладеешь мной... – Она умолкла, закончив мысль лишь ленивое улыбкой. Повела своими массивными бёдрами. Точно плиты чистейшего мрамора, они застыли под материей платья. Получилось действительно впечатляюще.
     Стрелок взялся за револьверы.
     – В тебе – демон, женщина, а не король. Но ты не бойся. Я его вытащу.
     Слова возымели действие. Она вся сжалась в своем кресле-качалке и стала похожа на ощетинившуюся куницу.
     – Не прикасайся ко мне! не подходи! Ты не посмеешь коснуться Невесты Божией.
     – Хочешь на спор? – ухмыльнулся стрелок и шагнул к ней. – Не зевай, проверяй, как сказал старый картёжник, открыв кубки и жезлы.
     Гора против друг содрогнулась. Её лицо превратилось в карикатурную маску безумного ужаса. Растопырив пальцы, она сотворила перед стрелком знак Глаза.
     – Пустыня, – сказал стрелок. – Что за пустыней?
     – Тебе никогда его не поймать! Никогда! Ты сгоришь! Сгоришь! Он так сказал!
     – Я поймаю его, – возразил стрелок. – И мы оба знаем, что так и будет. Что за пустыней?
     – Нет!
     – Отвечай!
     – Нет!
     Он подался вперёд, упал на колени и обхватил её бёдра. Она сжала ноги, точно тиски. Всхлипнула как-то странно и похотливо.
     – Стало быть, демон, – сказал стрелок– ну, выходи, демон.
     – Нет...
     Рывком он раздвинул ей ноги и вынул из кобуры револьвер.
     – Нет! Нет! Нет! – Она задышала прерывисто, хрипло.
     – Отвечай.
     Она тряслась в своем кресле, так что под ним дрожал пол. С её губ слетали обрывки молитв и невнятных проклятий.
     Он ткнул стволом револьвера вперёд и скорее почувствовал, чем услышал, как воздух испуганным ветром ворвался ей в лёгкие. Она молотила руками ему голове; её ноги бились об пол. И в то же самое время это громадное тело стремилось вобрать в себя смертоносный предмет, вторгшийся в сокровенное лоно; желало принять его в свое чрево. Никто их не видел – только пыльное небо в синю шных кровоподтёках.
     Она что-то выкрикнула ему, пронзительно и невнятно.
     – Что?
     – Горы!
     – И что там в горах?
     – Он остановится... с той стороны... Боже м-м-милостивый!.. чтобы собраться с с-с-силами. П-п-погружение, медитация... понимаешь? О... я... я...
     Необъятная гора плоти вдруг напряглась, подавшись вперёд и немного вверх, однако он был начеку и не позволил её сокровенной плоти прикоснуться к нему.
     А потом она вдруг как-то сникла и съежилась. Разрыдалась, зажимая руками низ живота.
     – Ну вот, – сказал он, поднимаясь. – Демоны мы обслужили, а?
     – Уходи. Ты убил ребёнка Алого короля. Но ты за это заплатишь. Уж будь уверен. А теперь уходи. Убирайся.
     Уже на пороге он оглянулся.
     – Никакого ребёнка, – коротко бросил он. – Никаких ангелов, принцев и демонов.
     – Оставь меня.
     Он ушел.

16

     Когда стрелок пришел на конюшню, на северном горизонте встало мутное марево – пыль. Но над Таллом пока было тихо, мертвенно тихо.
     Кеннерли дожидался его в конюшне, на усыпанном сечкой мосте.
     – Отъезжаете, стало быть? – Его губы расплылись в подобострастной улыбке.
     – Да.
     – Даже не переждавши бурю?
     – Я её опережу.
     – Ветер всяко быстрей человека на муле. На открытом пространстве он вас убьет.
     – Мне нужен мой мул, – просто сказал стрелок.
     – Да, конечно.
     Но Кеннерли не сдвинулся с места, а просто стоял, словно решая, чтобы такого ещё сказать, и усмехался этой своей подхалимской, исполненной ненависти ухмылкой. А потом его взгляд скользнул куда-то поверх плеча стрелка.
     – Стрелок шагнул в сторону и обернулся – тяжелое полено, с которым набросилась на него Суби, со свистом рассекло воздух и только легонько задело его по локтю. Сила размаха не позволила Суби удержать полено в руках, и оно грохнулось на пол. Наверху, на сеновале, испуганно заметались ласточки.
     – Девушка тупо уставилась на стрелка. Её перезрелая пышная грудь распирала застираное полотно рубахи. Медленно, как во сне, она засунула большой палец в рот.
     Стрелок повернулся обратно к Кеннерли. Тот растянул губы широкой улыбке. Его кожа была жёлтой, как воск. Глаза так и бегали.
     – Я... – начал он влажным, булькающим шепотом и не сумел закончить.
     – Мой мул, – напомнил стрелок.
     – Конечно-конечно,– прошептал Кеннерли, и его ухмылка вдруг сделалась удивлённой. Он как будто не верил, что все ещё жив. Он поплёлся за мулом.
    Стрелок перешёл на новое место, откуда было удобнее наблюдать за Кеннерли. Конюх вывел мула и вручил стрелку поводья.
     – А ты ступай, присмотри за сестрой, – буркнул он, обращаясь к Суби.
     Суби тряхнула головой и осталась стоять на месте.
     С тем стрелок и ушел, оставив их пялиться друг на друга пыльной, загаженной конюшне: старика с его болезненной ухмылкой и девицу с её тупым заторможенным рям ствам. Снаружи по-прежнему было душно. Жара обрушилась на него, как молот.

17

Он вывел мула на мостовую, поднимая сапогами облачка пыли. На спине у мула хлопали бурдюки с водой, полные под завязку.
Он заглянул к Шебу, но Элли там не было. Там вообще никого не было. Окна были заложены досками в ожидании и бури. Элли так и не взялась за уборку после вчерашней ночи. Бардак в зале был жуткий. Воняло прокисшим пивом.
Он набил свой дорожный мешок кукурузой, сушеной и жареной. Вытащила из холодилки половину сырого мяса, разделённого для бифштекса. Оставил настойки бара четыре золотых. Элли так и не спустилась. Желтозубое Шебово пианино безмолвно с ним попрощалось. Он ушел на улицу и укрепил свой дорожный мешок на спине мула. в горле стоял комок. Он ещё мог избежать за ловушки, только шансы его были не велики. В конце концов, он же Нечистый.
Он шёл мимо притихших в ожидании домов, чувствуя взгляды, нацеленные на него сквозь щели и трещины закрытых наглухо ставнях. Человек в чёрном прикинулся в Талле Богом. Он говорил про ребёнка Алого короля, про красного принца. Но что это было: проявление вселенской иронии или акт безысходности? Хороший вопрос.
За спиной вдруг раздался пронзительный крик. Все двери со скрежетом распахнулись. На улицу повалили люди. То есть ловушка захлопнулась. Мужчины в длиннополых сюртуках. мужчины в грязных рабочих штанах. Женщины в брюках и полинявших платьях. Даже детишки – по пятам за своими родителями. И в каждой руке – тяжелая палка, а то и нож.
Он среагировал в моментально, автоматически. Сработал врождённый инстинкт. Рывком развернулся, одновременно выхватывая револьверы. они легли в руки уверенно, плотно. Элли с искаженным лицом двинулась на него. Да, так и должно было быть: только Элли, и никто иной. Шрам у неё на лбу пылал пурпурным адским пламенем в тускнеющем предштормовом свете. Он понял, что она – заложницу. За плечом у неё, точно ведьмин ручной зверёк, маячило лицо Шеба, искажённая мерзкая гримасой. она была и его щитом, и его жертвой. Стрелок увидел всё это – отчётливо, ясно – застывшем мертвенном свете стерильного затишья и услышал её крик:
– Убей меня, Ролланд, стреляй! Я сказала ему слово, девятнадцать, я сказала, и он рассказал мне... Я не вынесу, нет... стреляй!
Его руки знали, что надо делать, чтобы дать ей, что она хочет. Он был последним. Последним из своего рода, и он владел не только Высоким Слогом. Грохнули выстрелы – суровая, атональная музыка револьверов. Её губы дрогнули, тело обмякло. Слово грянули выстрелы голова у Шеба закинулась. Они оба упали в пыль.
«Они ушли в край Девятнадцати, – подумал стрелок. – Я не знаю, что это такое, но теперь они там».
Он отшатнулся, уклоняясь от города ударов. Палки летели по воздуху, нацеленные в него. Одна, с гвоздём, зацепила его за руку, расцарапав её до крови. Какой-то мужик со щетинистой бородой и тёмными пятнами пота подмышками набросился на него, зажав кулаке тупой кухонный нож. Стрелок нажал на курок. Мужик упал замертво, ударившись подбородком о землю. Вставная челюсть вывалилась изо рта. Было слышно, как клацнули зубы. Его ухмылка застыла оскалом смерти со вспенившейся на губах слюной.
– САТАНА! – надрывался кто-то – ОКАЯННЫЙ! УБЕЙТЕ ЕГО!
– НЕЧИСТЫЙ! – завопил еще один голос. И снова в стрелка полетели палки. Нож ударился о сапог и отскочил. – НЕЧИСТЫЙ! АНТИХРИСТ!
Он пробивал себе путь сквозь толпу. Его руки выбирали мишени пугающей точностью. Тела падали на землю. Двое мужчин и женщина. он бросился в образовавшуюся брешь.
Толпа устремилась следом за ним, через улицу, убогому магазинчику и цирюльне по совместительству, что располагался напротив заведения Шеба. Стрелок поднялся на до щиты тротуар и, развернувшись, выпустил оставшиеся патроны в напирающую толпу. На заднем плане, распластавшись в пыли, лежали Шеб, Элли и все остальные. Все,кого он убил.
Они не дрогнули, не спасовали ни на мгновение, хотя каждый его выстрел поражал живую цель, и они, может быть, никогда в жизни не видели револьверов.
Он отступил, двигаясь плавно, как танцор, уклоняясь щих в него предметов. На ходу перезарядил револьверы. Его тренированные пальцы делали свое дело быстро и чётко – деловито сновали между барабанами и патронташем. Толпа поднялась на тротуар. Стрелок вошёл в лавку и подпер дверь. Стекло правой витрины со звоном разбилось. В лавку ворвались трое. Их лица – лица фанатиков – были пусты, в глазах мерцал тусклый огонь. Он уложил их всех и ещё тех двоих, что сунулись следом за ними. Они упали в витрине, повиснув на острых осколках стекла и перекрыв проход.
Дверь запрещала под напором тел, и он различил ее голос:
– УБИЙЦА! ВАШИ ДУШИ! ДЬЯВОЛЬСКОЕ КОПЫТО!
Дверь сорвалась с петель и повалилась внутрь, грохнув об пол. С пола взметнулась пыль. мужчины, женщины и дети устремились к нему. Опять полетели плевки и палки. он до конца разрядил обе обоймы люди падали, как сбитые кегли. Он отступил в цирюльню, на ходу опрокинул бочонок с мукой и катанул его им навстречу. Выплеснул в толпу таз кипящей воды с двумя опасными бритвами на дне. Но толпа опиралась, издавая бессвязные бесноватые выкрики. Откуда-то сзади несли вопли Сильвии Питтстон. Она подстрекала их, и её зычный голос то вздымался, то опадал, как слепая волна. Стрелок загнал троны в ещё не остывшие барабаны, вдыхая запах мыла и сбритых волос, запах своей опаленной плоти, исходящий от мозоли на кончиках пальцев.
Он выскочил на крыльцо через заднюю дверь. Теперь за спиной у него оказались унылые заросли кустарника, что почти полностью заслоняли городок, грузно припавший к земле с той стороны. Трое мужчин выскочили из-за угла, их иступленные лица расплывались в довольных предательских ухмылках. Они увидели его. И увидели, что он тоже их видит. Улыбки сползли буквально за миг до того, как он скосил всех троих. За ними следом явилась женщина. Она выла в голос. Рослая, толстая. Завсегдатаи пивнушки Шеба звали её тётушкой Милли. Стрелок нажал на курок. Она отлетело назад и повалилась на спину, похабно раскинув ноги. Её юбка задралась и сбилась между бёдер.
Он спустился крыльца и отступил в пустыню. Десять шагов. Двадцать. Задняя дверь цирюльни с грохотом распахнулась. Толпа хлынуло наружу. Он мельком углядел Сильвию Питтстон. И открыл огонь. Они падали: кто на живот, кто нас спину. Через перила – в пыль. они не отбрасывали теней в немеркнущем свете багряного дня. только теперь стрелок понял, что он кричит. И кричал все это время. Ему казалось, что у него вместо глаз – надтреснутые шары подшипников. Яйца поджались к животу. Ноги одеревенели. Уши как будто налились свинцом.
     Он опять отстрелял все патроны, и толпа устремилась к нему. Стрелок превратился в один сплошной Глаз и Руку. Он замер на месте и, не переставая кричать, перезарядил револьверы. Сознание не то чтобы отключилось, оно отстранилось, отступило в безучастную даль, предоставив натренированным пальцам действовать самостоятельно. если бы только он мог поднять руку, остановить их на пару минут, рассказать им, что это трюку, как и многим другим, он учился, наверное, тысячу лет, рассказать им о револьверах и о крови, их освятившей... Только этого не передашь словами. Его руки сами расскажут эту историю.
     Когда он закончил перезаряжать револьверы, толпа подступила к нему совсем близко, на расстояние броска. палка ударила ему в лоб, содрав кожу. Проступила кровь. Через пару секунд они его схватят. В первых рядах он заметил Кеннерли, его младшую дочку лет одиннадцати, Суби, двух мужиков – завсегдатаев бара, шлюху по имени Эми Фельдон.  Он уложил их всех. И тех, кто за ними. Люди падали, как огородные пугала. Кровь и мозги растекались ручьями.
     Остальные в испуге замешкались: на мгновение безликая толпа распалась на отдельные озадаченные лица. Какой там мужчина бегал кругами, истошно вопя. Женщина с нарывами на руках запрокинула голову к небесам и разразилась безудержным гоготом. Старик, первый из талльцев, кого увидел стрелок, войдя в город – тогда он сидел на ступеньках заколоченной лавки, – с испугу наложил в штаны.
     Он успел перезарядить только один револьвер.
     А потом он увидел Сильвию Питтстон. она неслась на него, размахивая деревянными крестами. По распятию – в каждой руке.
     – ДЬЯВОЛ! ДЬЯВОЛ! ДЬЯВОЛ! ДЕТОУБИЙЦА!ЧУДОВИЩЕ! УНИЧТОЖЬТЕ ЕГО, БРАТЬЯ И СЕСТРЫ! УБЕЙТЕ НЕЧИСТОГО! ДЕТОУБИЙЦУ!
      Шесть раз он спустил курок. По одному выстрелу – в каждой крест. Дерево разлетелось в щепки. Ещё четыре – ей в голову. Она вся как-то сжалась и задрожала, как марево жара.
     На мгновение все уставились на неё, замерев, словно актёры в живых картинах, пока пальцы стрелка и исполняли привычный трюк перезарядки. Опаленные кончики пальцев горели. На каждом из них проступили ровные кружочки ожогов.
     Теперь их стало меньше. Он прошелся по рядам, точно лезвия сенокосилки. И был уверен, что после гибели этой женщины они должны дрогнуть, но тут кто-то бросил нож. Рукоятка ударила прямо по лбу, промеж глаз. Стрелок упал. Толпа на двинулась на него злобным сгустком. Он расстрелял очередную порцию патронов, лёжа среди пустых гильз. Голова разболелось, перед глазами поплыли тёмные круги. Он уложил одиннадцать человек. Один раз промахнулся.
     Они все же набросились на него – те, кто остался. Он расстрелял четыре патрона, всё, что успел зарядить, а потом они навалились – кололи, били. Он отшвырнул двоих, вцепившихся ему в левую руку, и откатился в сторону. Пальцы сделали своё дело – точно и безотказно. Острый удар пришелся ему в плечо. Кто-то вонзил туда нож. Кто-то больно ударил в спину. По рёбрам. Кто-то пырнул его в задницу вилкой.  Какой-то мальчишка, совсем пацан, протиснулся сквозь толпу и резанул его по икре. Глубоко резанул, неслабо. Стрелок одним выстрелом снёс ему голову.
     Яростный натиск пошёл на убыль. Стрелок продолжал палить. Те, кто ещё уцелел, начали потихонечку отступать к полинявшим, разъездным ветром домам. Но руки стрелка продолжали делать свое дело, как две собаки, неуемные в своем желании служить и готовые выделывать всякие трюки тебе на потеху не раз и не два, а всю ночь напролёт. Руки сеяли смерть. Люди падали на бегу. Последний сумел забраться на ступеньки заднего крыльца цирюльни. пуля стрелка угодила ему в затылок. Мужчина вскрикнул и повалился на землю.
     – А-а! – Это было последнее слово Талла.
     Тишина возвратилась, заполнив образовавшуюся пустоту.
     Кровь сочилась из многочисленных ран стрелка. Их было, наверное, не меньше двадцати. Правда, все неглубокие, кроме пореза на икре. Он перевязал ногу, оторвав полосу от рубахи, потом встал в полный рост и оглядел результаты своих смертоносных трудов.
     Они лежали извилистой, ломаной линией, что протянулось от задних дверей цирюльни до самого места, где стоял он. Они застыли в самых разнообразных позах. Никто из них не походил на спящего.
     Он пошёл по этой линии смерти, считая трупы. В лавке какой-то мужчина лежал на полу, любовно сжимая в руках надтреснутый кувшин с леденцами, который он, падая, утянул с прилавка.
     Стрелок остановился в том самом месте, где все началось, – посреди пустынной главной улицы. Он застрелил тридцать девять мужчин, четырнадцать женщин и пятерых детей. Всех, кто был в Талле.
     Первый сухой порыв ветра принёс с собой тошнотворный сладковатый запах. Стрелок повернулся в ту сторону, поднял глаза и кивнул. На дощатой крыши пивнушки Шеба распласталось разлагающееся тело Норта, распятое на деревянных кольях. Рот и глаза были открыты. На грязном лбу багровел отпечаток раздвоенного копыта.
     Стрелок вышел из города. Его мул мирно пасся в зарослях травки в сорока ярдах от бывшей проезжей дороги. Стрелок отвёл мула обратно в конюшню Кеннерли. Снаружи надрывался ветер. Устроив мула, стрелок вернулся к пивнушке. Снял Норта. тело было на удивление лёгким, легче вязанки хвороста. Стрелок стащил его вниз и положил вместе со всеми. С теми, Кто умер всего один раз. Потом он вернулся в пивную, съел пару гамбургеров и выпил три кружки пива. Свет снаружи померк. В воздух взметнулся песок. Той ночью он спал в кровати, где они с Элли занимались любовью. Ему ничего не приснилось. К утру ветер стих. Сияла солнце, как всегда, яркое и равнодушное. трупы отнесло ветром на юг – точно перекати-поле. Задолго до полудня, задержавшись только затем, чтобы перевязать свои раны, стрелок тоже отправился в путь.

18

     Ему показалось, что Браун уснул. Угли очаге два отлили, а ворон Золтан засунул голову под крыло.
     Он уже собирался встать и постелить себе в уголке, как вдруг Браун сказал:
     – Ну вот. Ты мне все рассказал. Теперь тебе легче?
     Стрелок невольно вздрогнул.
     – А с чего ты решил, что мне плохо?
     – Ты – человек. Ты так сказал. Не демон. Или ты, может, солгал?
     – Я не лгал. – В душе шевельнулось какое-то странное чувство. ему нравился Браун. Действительно нравился. Он ни в чем не солгал ему. Ни в чем. – А кто ты, Браун? То есть на самом деле.
     – Я – просто я, – спокойно сказал тот. – Почему ты всегда и во всём ищешь какой-то подвох?
     Стрелок молча закурил.
     – Сдаётся мне, ты уже совсем близко к этому своему человеку в чёрном, – продолжал Браун. – Он уже доведён до отчаяния?
     – Я не знаю.
     – А ты?
     – Ещё нет. – Стрелок взглянул на Брауна с едва уловимым вызовом.– Я иду, куда надо идти, и делаю то, что должен.
     – Тогда все в порядке – Браун перевернулся на другой бок и заснул.

19

Утром Браун накормил его и отправил в дорогу. При свете дня поселенец выглядел как-то чудно: со своей впалой грудью, опаленной солнцем, выпирающими ключицами и копной вьющихся красных волос. Ворон пристроился у него на плече.
– А мул?
– Я его съем, – сказал Браун.
– О'кей.
Браун протянул руку, и стрелок пожал её. Поселенец кивнул в сторону юго востока.
– Ну что ж в добрый путь. Долгих дней и приятных ночей.
– Тебе того же вдвойне.
Кинули друг другу, и человек, которого Элли звала Роландом, пошёл прочь, со своими верными револьверами и бурдюками с водой. он оглянулся всего лишь раз. Браун с остервенением копался на своей маленькой кукурузной делянке. Ворон сидел, как горгулья, на низенькой крыше землянки.

20

Костёр догорел. Звезды уже бледнели. Ветер так и не угомонился. У ветра тоже была своя история, которую он рассказывал в пустоту. Стрелок перевернулся во сне и снова затих. Ему снился сон – сон про жажду. В темноте было не видно гор. Ощущение вины притупилось. И сожаления – тоже. Пустыня их выжгла. Зато стрелок постоянно ловил себя на том, что он все чаще и чаще думает о Корте, который научил его стрелять. Корт умел отличить белое от чёрного.
Он снова зашевелился во сне и проснулся. Прищурился на погасший костёр, чей узор наложился теперь на другой – более геометрически правильный. он был романтиком. Он это знал. И ревниво оберегал это знание. Этот секрет он раскрыл очень немногим за долгие годы. И среди этих немногих была Сюзан, девушка из Меджиса.
Это, само собой, вновь навело его на мысли о Корте. Корт уже мёртв. Они все мертвы. Он – последний. Мир изменился. Мир сдвинулся с места.
Стрелок закинул дорожный мешок на плечо и двинулся дальше.