Стрелок

ДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ

1

     Весь день у него в голове крутился один детский стишок – такая сводящая с ума напасть, когда какие-нибудь строчки привязываются к тебе и никак не желают отстать, маячат, насмехаясь, где-то на краешке сознания и корчат рожи твоему рациональному существу. Стишок звучал так:

Дождь в Испании идёт,
Скоро все водой зальет,
Только ты ему позволь.
Радость ей, но есть и боль.
Ну а дождик знай и идёт –
Скоро все водой зальет.

Время – это полотно,
Ну а жизнь – на нём пятно.
Мир, дурашливый и важный,
Все изменится однажды.
Мир прекрасный, мир постылый,
Всё останется, как было.
Хоть ты умник, хоть балбес –
Дождь в Испаньи льет с небес.

Жаждем мы любви полёта –
А находим цепи гнёта.
Самолёт под дождь попал –
На Испанию упал.

     Он не знал, что это такое – самолёт, который упал на Испанию, но зато знал, почему у него в голове всплыл именно этот стишок. В последнее время ему часто снился один и тот же сон: его комната в замке и мать, которая пела ему эту песню, когда он, такой маленький и серьезный, лежал у себя в кроватке у окна с разноцветными стёклами.  Она пела ему не на ночь, потому что все мальчики, рождённые для Высокого Слога, даже совсем-совсем маленькие, должны встречать темноту один на один. Она пела ему только во время дневного сна, и он до сих пор помнил тяжелый серый свет дождливого дня, дрожащий на цветных радужных стёклах. Он до сих пор явственно ощущал прохладу той детской и грузное тепло одеял, свою любовь к матери, её алые губы, её голос и незатейливую, привязчивую мелодию детской песенки.
     И вот теперь эта песня вернулась и завертелась – назойливо, неотвязано – у него в голове, словно пёс, что гоняется за своим хвостом. Вода у него давно кончилась, и он не строил иллюзии насчёт своих шансов выжить. Он – почти труп. Он и не думал, что может дойти до такого. Он был подавлен. Начиная с полудня, он уже не смотрел вперёд, а лишь уныло глядел себе под ноги. Под ногами была бес-трава, чахлая, жёлтая. Местами ровная Сланцевая поверхность повыветрилась, обернувшись россыпью камней. Горы не стали заметно ближе, хотя прошло уже целых шестнадцать дней с тех пор, как он покинул жилище последнего поселенца на краю пустыни, скромную хижину совсем молодого ещё человека, полоумного, но рассуждающего вполне здраво. Кажется, у него был ворон, припомнил стрелок, но не смог вспомнить, как его звали.
     Он тупо глядел на свои ноги, как они поднимаются и печатают шаги. Слушал рифмованную чепуху, звенящую у него в голове – сбивчиво, путанно, – и все думал, когда же он упадёт. Первый раз. Он не хотел падать, пусть даже здесь нет никого и никто не увидит его позора. Всё дело в гордости. Каждый стрелок знает, что такое гордость – это незримая кость, не дающая шее согнуться. То, что стрелок не узнал отца, накрепко вбил в него Корт. В прямом смысле слово. Да, Корт. С его большим красным носом и лицом, изрезанным шрамами.
     Внезапно он остановился и вскинул голову. В голове зашумело, и на мгновение стрелку показалось, что его тело куда-то плывёт. Годы призрачно маячили на горизонте. Но там, впереди, было и что-то ещё. Только гораздо ближе. Всего-то, может быть, милях в пяти. Он прищурился, но сияние солнца слепило глаза, воспалённые от песка из зноя. Он тряхнул головой и продолжил свой путь. Стишок по-прежнему гудел в голове, повторяясь опять и опять. Где-то через час он упал и ободрал себе руки. Стрелок смотрел на капельке крови, проступившие на потрескавшейся коже, – смотрел и не верил своим глазам. Кровь не стала водянистой. Самая обыкновенная кровь, которая уже умирала на воздухе. Почти такая же самодовольная, как и эта пустыня. Стрелок со отвращением встряхнул алые капли. Самодовольная? А почему бы и нет? Кровь не томится жаждой. Крови служат исправно. Приносят ей жертву. кровавую жертву. Всё, что требуется от неё, – это течь... течь... и течь.
Он смотрел, как алые капли упали на твёрдый сланец, как земля поглотила их со сверхъестественной, жуткой скоростью. Как тебе это нравится, кровь? Как тебе это нравится?
Иисус милосердный, по-моему, я схожу с ума.
Он поднялся, прижимая руки к груди. Та штука, которую он видел раньше, вдалеке, была почти перед ним. Так близко... Стрелок испуганно вскрикнул – хриплый возглас, похожий на карканье ворона, заглушенное пылью. здание. Нет – целых два здания, окруженных поваленной изгородью. Древесина казалось старой и хрупкой, едва ли не призрачной: дерево, обращающееся в песок. Одно из зданий когда-то служило конюшней и до сих пор ещё сохранило её очертания. второе здание – жилой дом или, может быть, постоялый двор. Промежуточная станция для рейсовых экипажей. Ветхий песчаный домик (за долгие годы ветер покрыл древесину панцирем из песка, и теперь дом походил на замок, слепленный на морском берегу и сырого песка, высушенный и закалённый солнцем) отбрасывал тоненькую полоску тени. И кто-то сидел там, в тени, прислонившись к стене. Казалось, стена прогнулась под тяжестью его веса.
Стало быть, он. Наконец. Человек в чёрном.
Стрелок замер на месте, прижимая руки к груди. он даже не осознавал пафосную театральность своей позы. Но вместо ожидаемого трепещущего возбуждения (или, может быть, страха, или благоговения) он почувствовал... он вообще ничего не почувствовал кроме разве что смутного ощущения вины из-за внезапной, клокочущей ненависти к собственной крови и бесконечного зона той детской песенки:
...дождь в Испании идет...
Он двинулся вперед, вынимая на ходу револьвер.
...скоро все водой зальет.
Последнюю четверть мили он преодолел почти бегом, даже не пытаясь скрываться: здесь не за чем было укрыться. негде спрятаться. Его короткая тень бежала с ним наперегонки. Он не знал, что его лицо давно обратилась в серую, мертвенную маску истощение. Он забыла обо всём – кроме этой фигуры в тени. До самой последней минуты ему даже в голову не приходило, что человек в тени здания может быть мёртв.
Он выбил ногой одной из досок покосившегося забора (она переломилась пополам чуть ли не виновато, не издав ни единого звука) и, вскинув револьвер, промчался по пустынному двору, залитому светом слепящего солнца.
– Ты у меня под прицелом! Руки вверх, шлюхин сын...
Фигура беспокойно зашевелилась и поднялась, выпрямившись в полный рост. Стрелок подумал: «Боже мой, от него же почти ничего не осталось... что с ним случилось?» – Потому что человек в чёрном стал ниже на добрых два фута, а его волосы побелели.
Стрелок становился, пораженный, недоумевающий. Голова у него гудела. Сердце бешено колотилось в груди. «Я умираю, – подумал он, – сейчас я умру, прямо здесь...»
Он набрал в лёгкие раскалённого воздуха и уронил голову, а когда через мгновение поднял глаза, то увидел не человека в чёрном, а мальчишку со светлыми выгоревшими волосами, который смотрел на него как будто безо всякого интереса. Стрелок тупо уставился на парнишку и тряхнул головой, как бы отрицая реальность происходящего. Но реальность упорно сопротивлялась. Мальчик никуда не пропал. Если это было наваждение, то очень сильно наваждение. мальчик в синих джинсах с заплаткой на кони и в простой коричневой рубахе из грубой ткани.
Стрелок снова тряхнул головой и двинулся в сторону конюшни, глядя себе под ноги и не выпуская из руки револьвер. Он всё ещё не собрался с мыслями. В голове все плыло. Там нарастала тупая, а огромная боль.
В конюшне было темно, тихо и невыносимо жарко. Стрелок огляделся. Воспалённые глаза соединило, смотреть было больно. Он обернулся, пока покачнувшись как пьяный, и увидел мальчишку, который смотрел на него, стоя в дверях. Острый клинок боли пронзил его голову, от виска до виска. Разрезал мозг, как апельсин. Стрелок убрал револьвер в кобуру, пошатнулся, взмахнул руками, словно отгоняя призрачное наваждение, и упал лицом вниз.

2

Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на спине, а под головой у него – охапка мягкого сена, совершенно без запаха. Мальчик не смог передвинуть стрелка, но постарался устроить его поудобнее. Было прохладно. Он оглядел себя и увидел, что его рубашка – тёмная и мокрая на груди. облизав губы, стрелок почувствовал вкус воды. Язык так будто распух и уже не помещался во рту.
Мальчик сидел на корточках тут же, рядом. Когда он увидел, что стрелок приоткрыл глаза, он наклонился и протянул ему жестяную консервную банку с неровными зазубренными краями, наполненную водой. Стрелок схватил её трясущимися руками и позволил себе отбить. Чуть-чуть – самую малость. Когда вода улеглась у него в животе, он отпил ещё немного. А то, что осталось, выплеснул себе в лицо, сдавленно отдуваясь. Красивые губы мальчишки из загнулись в серьезной, сдержанной улыбке.
– Поесть не хотите, сэр?
– Попозже, – сказал стрелок. Тошнотворная боль в голове – последствие солнечного удара – слегка поутихла, но ещё не прошла до конца. Вода неприкаянно хлюпала в желудке, как будто не знаю, куда ей теперь податься. – Ты кто?
– Меня зовут Джон Чеймберз. можете называть меня Джейк. Я дружу с одной тетенькой... ну не то чтобы дружу, она у нас работает... так вот, она иногда называет меня Бамой, но вы называйте меня Джейк.
Стрелок сел, и тошнотворная боль обернулась неудержимым позывом к рвоте. Он согнулся пополам, борясь со своим взбунтовавшимся желудком. Желудок всё-таки победил.
– Там есть ещё, – сказал Джейк и, забрав банку, направился в дальний конец конюшни. Остановился на полпути и, оглянувшись, неуверенно улыбнулся стрелку. тот кивнул мальчику, потом опустил голову, подперев подбородок руками. Мальчик был симпатичный, хорошо сложенный, лет, наверное, десяти или одиннадцати. В общем мальчик как мальчик, вот только лицо у него... как будто накрытое тенью страха. Но это было нормально. Даже хорошо. Не будь этой тени, стрелок бы поостерёгся ему доверять.
И сумерков дальнем конце конюшне донёсся какой-то глухой, непонятный шум. Стрелок в встревоженно вскинул голову, руки сами потянулись к револьверам. Странный шум длился примерно секунд пятнадцать, потом затих. Мальчик вернулся с жестянкой – уже наполненной до краев.
Стрелок опять отбился совсем немного. На этот раз дело пошло лучше. Боль в голове начала проходить.
– Я не знал, что мне с вами делать, когда вы упали, сказал Джейк. – Мне сперва показалось, что вы хотели меня застрелить.
– Может быть. Я принял тебя за другого.
– За священика?
Стрелок сразу насторожился.
Мальчик взглянул на него и нахмурился.
– Он останавливался во дворе. Я спрятался в доме. И это амбар, я не знаю. Он мне не понравился, и я не стал выходить. Он пришел ночью, а на следующий день ушел. Я бы спрятался и от вас, но я спал, когда вы подошли. – Взгляд мальчишки, направленный куда-то поверх головы стрелка, вдруг сделался мрачным точка – я не люблю людей. Они мне все время все портят.
– А как он выглядел, этот священник?
Мальчик пожал плечами.
– Как и всякий священник. В такой чёрной штуке.
– Типа сутаны с капюшоном?
– Что такое сутана?
– Такой балахон. Типа платья.
Мальчик кивнул.
– В балахоне с капюшоном.
Стрелок резко подался вперёд, и мальчик отшатнулся, увидев его лицо.
– Давно он тут проходил? Скажи мне, во имя отца.
– Я... я...
– Я тебе ничего не сделаю, – терпеливо сказал стрелок. – Ничего плохого.
Я не знаю. Я не запоминаю время. Здесь все дни – одинаковые.
Только теперь стрелок задался вопросом, а как вообще этот мальчик сюда попал, как он очутился в этом заброшенном месте, окруженном на многие мили сухой пустыней, убивающей все живое. впрочем, ему-то какое дело. Сейчас и без того хватает забот.
– Попробуем всё-таки подсчитать. Очень давно?
– Нет. Не очень. Я сам здесь не недавно.
Стрелок буквально почувствовал, как внутри снова вспыхнул огонь. Он схватил жестянку с водой и жадно отпил ещё глоток. Его руки дрожали. Самую малость. В голове снова всплыли обрывки детской колыбельной, но на этот раз перед его мысленным взором предстало уже не лицом матери, а лицо Элис, со шрамом на лбу. Элис, которая была его женщиной в мёртвом теперь городке под названием Талл.
– Сколько? Неделю? Две? Три?
Мальчик озадачено посмотрел на него.
– Да.
– Что да?
– Неделю. Или две. – Он огляделся, слегка покраснев. – С тех пор я три раза ходил в туалет по большому. Я теперь так измеряю время. А по-другому – никак. Он даже не пил воды. Я подумал, что он, может быть, призрак священника. Как в том фильме, про Зорро. Только там был не призрак и не священник. А нехороший банкир, который хотел заполучить себе землю, потому что там было золото. Мы с миссис Шоу ходили в кино. На Таймс-сквер.
Стрелок не понял, о чем говорит мальчик, и поэтому промолчал.
– Я испугался, – добавил мальчик. – Я боялся почти все время. – Его лицо вдруг задрожало, словно хрусталь под напором предельно высокой, разрушительной ноты. – Он даже не стал разводить костер. Просто сидел. Я даже не знаю, спал или нет.
Так близко! О боги! Так близко... Несмотря на невероятную обезвоженность организма, руки стрелка стали влажными, липкими.
– Тут есть немного сушеного мяса, – сказал ему мальчик.
– Хорошо, – кивнул стрелок. – Замечательно.
Мальчик поднялся, чтобы сходить за обещанным мясом. В коленках легонько хрустнула. Держался он прямо. Ладная, стройная фигурка. Пустыня ещё не успела его иссушить. Руки были чуть-чуть худоваты, но кожа, хотя и загорелая, ещё не зарубе и не растрескалась. «Ок полон соков, – подумал стрелок. – И наверное, песок набился ему в мозги. Совсем он тут одурел от жары. Иначе он бы забрал у меня револьвер и пристрелить бы на месте, пока я валялся без чувств».
Хотя, может быть, мальчик просто об этом не подумал.
Отпил ещё воды. «С песком мозгах или нет, но он – не отсюда».
Джейк вернулся с вяленым мясом, разрезанным на небольшие кусочки. Мясо было жёстким, жилистым и щедро сдобренным солью – у стрелка защипало губы, сплошь в мелких трещинках и язвочках. он ел и пил, пока не почувствовал, что в него уже не лезет. Мальчик едва притронулся к пище.
Стрелок внимательно изучал Джейка, а тот спокойно выдерживал его взгляд.
– Откуда ты, Джейк? – наконец спросил он.
– Я не знаю. – Мальчик нахмурился. – Я не знаю. Я знал, когда только-только сюда попал, но теперь не могу вспомнить. все расплывается, как плохой сон, когда ты уже проснулся. Мне часто снятся плохие сны. Миссис Шоу говорит, что это все потому, что я смотрю слишком много ужастиков по одиннадцатому каналу.
– Что такое канал? – Стрелка вдруг мелькнула совершенно безумная мысль. – Что-то вроде луча?
– Нет. Это по телику.
– Что такое телик?
– Ну... – Мальчик почесал лоб. – Такие картинки.
– Тебя кто-то привёл сюда? Эта миссис Шоу?
– Нет, – сказал мальчик. – Я просто здесь очутился.
– А миссис Шоу, кто это?
– Я не знаю.
– А почему она называет тебя Бамой?
– Не помню.
– Какая-то ерунда получается, – буркнул стрелок.
Ему вдруг показалось, что мальчик сейчас заплачет.
– Я правда ничего не знаю. Я просто здесь оказался. Если бы вы спросили меня вчера, про каналы и телик, я бы вам все рассказал. А завтра я, может быть, даже не вспомню, что меня зовут Джейк. Разве что вы мне подскажете, только вы мне ничего не подскажете. Потому что завтра вас здесь не будет. Вы уйдёте, и я умру с голоду, потому что вы съели почти всю мою еду. Я сюда не хотел. Я не просил, чтобы меня сюда перенесли. Мне здесь не нравится. Тут жутко и страшно.
– Не надо так сильно себя жалеть. Держи хвост пистолетом.
– Я сюда не хотел, – повторил мальчик с ребяческими вызовом в голосе.
Стрелок съел ещё кусок мяса. Прежде чем проглотить, долго жевал, чтобы выдавить соль. Мальчик тоже стал частью единого целого, и стрелок был уверен, что он говорит ему правду: он оказался здесь не по собственной воле. Он не хотел, чтобы так было. Плохо. Очень плохо. Это он, стрелок... он сам хотел. Но он никогда не хотел грязной игры. Он не хотел убивать никого в Талле. Не хотел убивать Элли, эту некогда красивую женщину, чье лицо было отмечено тайной, которая все же открылась ей в самом конце, – тайной, к которой она стремилась и до которой добралась, сказав это слово, это девятнадцать, как будто открыла замок ключом. Он не хотел, чтобы его ставили перед выбором: исполнить свой долг или превратиться в безжалостного убийцу. Это нечестно: выпихивать на сцену ни в чем не повинных людей – посторонних людей – и заставлять их участвовать в этом спектакле, которые для них чужой и непонятный. «Элли, – подумал он, – Элли хотя бы жила в этом мире, пусть в своем, иллюзорном, но всё-таки здесь. А этот мальчик... этот проклятый мальчик...»
     – Расскажи всё, что ты помнишь, – сказал он Джейку.
     – Я мало что помню. А то, что помню, это и вправду какая-то ерунда. Полный бред.
     – Всё равно расскажи.
    Мальчик задумался, с чего начать. И думал долго.
     – Было одно место... до того, как я здесь оказался. Такой большой дом, где много комнат, а рядом – дворик, откуда видны высоченные здание и вода. А в воде стояла статуя.
     – Статуя в воде?
     – Да. Такая женщина, в короне из факелом... и ещё, кажется, с книгой.
     – Ты что – выдумываешь на ходу?
     – Может быть, – безнадёжно ответил мальчик. – Там ещё были такие штуки, чтобы ездить на них по улицам. Большие и маленькие. Большие – синие с белым. А маленькие – жёлтые. Жёлтых было много. Я шел в школу. Вдоль улиц тянулись такие зацементированные дорожки. А ещё там были большие окна, чтобы в них смотреть, и статуи в одежде. Статуи продавали одежду. Я понимаю, что это звучит по-дурацки, но те статуи продавали одежду.
     Стрелок покачал головой, пристально всматриваясь в лицо мальчика – пытаясь распознать ложь. Но мальчик, похоже, не лгал.
     – Я шел в школу, – упрямо повторил мальчишка. – У меня была... – он прикрыл глаза и пошевелил губами, как будто нащупывая слова, – сумка для книг... такая коричневая. И ещё – завтрак. И на мне был... – он снова запнулся, мучительно подбирая слово, – галстук.
     – Что?
     – Я не знаю. – Мальчик без отчетно положил руку на горло. Этот жест всегда ассоциировался и стрелка повешением. – Не знаю. Все это исчезло. – Он отвёл взгляд.
     – Можно, я тебя усыплю? –спросил стрелок.
     – Я не хочу спать.
     – Я могу усыпить тебя, чтобы ты вспомнил. Во сне.
     Джейк с сомнением спросил:
     – А как вы меня усыпите?
     – А вот так.
     Стрелок вынул из патронташа один патрон и начал вертеть его в пальцах. Его движение были проворными, плавными – как льющееся масло. Патрон как будто перетекал от большого пальца к указательному, от указательного – к среднему, от среднего – к безымянному, от безымянного – к мизинцу. Нам мгновение исчез из виду, потом появился опять. На долю секунды завис неподвижно и двинулся обратно, переливаясь между пальцами стрелка. Мальчик смотрел. Его недоверчивое выражение сменилось искренним восторгом, потом – восхищением, а потом его взгляд стал пустым. Он отключился. Глаза закрылись. Патрон плясал в пальцах стрелка. Взад-вперед. Глаза Джейка опять распахнулись; он ещё с полминуты понаблюдал за плавной пляской патрона и снова закрыл глаза. Стрелок продолжал крутить патрон, но Джейк больше не открывал глаз. Его дыхание замедлилось, стало спокойным и ровным. Неужели так надо? Неужели так и должно быть? Да. Во всём этом была даже некая красота, хрупкая и холодная, как кружевные узоры по краям голубых ледяных глыб. Ему опять показалось, что он слышит, как мама поет ему песню, но не ту глупую детскую песенку про Испанию и дождь, а другую, такую же глупую и такую же милую, что доносилась и дальнего далека, когда он уже засыпал, легонько покачиваясь на краешке сна:  Птичка овсянка, скорее лети, скорее лети и корзинку неси.
     Стрелок снова почувствовал, как его накрывает волна плотной душевной мути. Патрон в его пальцах, с которым он управлялся с таким непостижимым изяществом, вдруг показался ему живым. Такое маленькое сверкающее чудовище. Стрелок уронил патрон ладонь и до боли сжал руку в кулак. Если бы патрон сейчас взорвался, стрелок был бы только рад. Рад избавиться от руки, чье единственное истинное мастерство – это убийство. Убийство было всегда, так устроен мир. Но от этого было не легче. Да, на свете есть много плохого. Убийство, насилие и чудовищные деяния. И всё это – воимя добра. Добра, обагренного кровью. Во имя кровавого мифа, во имя Грааля, во имя Башни. Да. Где-то она стоит, Башня (как говорят, посередине всего) – стоит, вспарывая небеса своей чёрной громадой, и в очищенных жаром пустынь ушах стрелка вновь зазвучит тихий и ласковый мамин голос: чик-чирик, не бойся кошек, дам тебе я хлебных крошек.
     Он отмахнулся от этой песенки, как от назойливой мухи, и спросил:
     – Где ты?

3

     Джейк Чеймберз – он же Бама – спускается по лестнице с портфелем в руках. в портфеле – учебники: природоведение, география, тетрадь, карандаш, завтрак, который Мамина кухарка, миссис Гретта Шоу, приготовила для него в кухне, где все из хрома и пластика, где непрестанно гудит воздухоочиститель, поглощающий неприятные запахи. В пакете для завтрака – сандвич с арахисовым маслом и повидлом и ещё один, с копчёной колбасой, салатом и луком, и четыре кекса «Орео». Его родители не то чтобы его не любят, но, похоже, давно уже не замечают родного сына. Они давно от него отказались и препоручили заботам миссис Гретте Шоу, многочисленных нянек и репетитора – летом Школы Пайпера (которая Частная, очень Хорошая и, самое главное, Только Для Белых) – во все остальное время. Никто из этих людей даже и не претендует на то, чтобы быть кем-то ещё, кроме того, кто они есть: профессионалы, лучшие в своем деле. Никто ни разу не прижал его к тёплой груди, как это всегда происходит в исторических любовных романах, которые читает его мама и которая Джейк перелистывает тайком, в поисках «всяких глупостей». истерические романы, как их иногда называет папа. Или ещё – «неглиже-срывалки». На что мама ему отвечает с презрением: «А ты только болтать и способен», – а Джейк это все слышит из-за закрытых дверей. Папа работает на телевидении, и Джейк, наверное, мог бы этим гордиться. Но ему всё равно.
Джейк ещё не знает, что ненавидит всех профессионалов, за исключением миссис Шоу. люди всегда приводили его в замешательство. Какие-то все не странные. Его мама – которая очень худая, но сексапильно худая – часто спится своими друзьями в одной постели. Её друзья все больные на голову. Его отец иногда упоминает каких-то людей с телевидения, которые «перебарщивают с кока-колой». При этом он усмехается и быстро нюхает свой большой палец.
И вот он выходит из дома. Джейк Чеймберз выходит на улицу. Так говорят о демонстрантах: они вышли на улицу. Одет во все чистенькое. Знает, как надо себя вести. Симпатичный послушный мальчик. Раз в неделю он ездит в «Мид-Таун-Лейнс», в кегельбан. У него нет друзей – только знакомые. Никогда не задумывался об этом, но это его задевает. Он ещё не знает или не понимает, что, постоянно общаясь с профессионалами, он невольно перенял многие их черты и привычки. Миссис Грета Шоу (да, она лучше всех остальных, но все равно это не утешает) делает в высшей степени профессиональные сандвичи. Она разрезает хлеб на четыре части и срезает корку, и когда Джейк ест свои бутерброды на переменке, выглядит все это так, будто он где-нибудь на коктейле, а вместо книжки из школьной библиотеки – что-нибудь про спорт или Дикий Запад– держит в руке бокал крепкой выпивки. Его отец зашибает большие деньги, потому что он мастер «завести зрителя», то есть умеет выбрать и включить в программу «убойное» шоу, которая забивает «невзрачненькие передачи» на конкурирующем канале. Папа выкуривает четыре пачки в день. Он не кашляет, но у него тяжелая ухмылка, и иногда он позволяет себе хлопнуть парочку кока-колы по старой памяти.
Вдоль по улице. Мать дает ему денежку на такси, но, когда нет дождя, он всегда ходит пешком. Идёт, размахивая портфелем (или сумка, где у него все для боулинга, хотя, как правило, сумку он оставляет у себя в шкафчике в кегельбане). маленький мальчик. Такой стопроцентный американец с голубыми глазами и белокурыми волосами. Девчонки уже начинают обращать на него внимание (с одобрения своих мамаш), и он уже не сторонится их, как маленький, с подчёркнутой детской заносчивостью. он общается с ними с таким неосознанным профессионализмом, чем весьма их смущает. Он увлекается географией, а после обеда ходит в кегельбан. Его папа владеет пакетом акций какой-то компании по производству автоматического оборудования для кегельбанов, но там, куда ходит Джейк, стоит оборудование другой марки. Ему кажется, будто он никогда не задумывался об этом. Но на самом деле – ещё как задумывался.
Вдоль улицы. Мимо «Блуми», магазины готового платья, где в витринах стоят манекены, одетые в меховые пальто или в деловые костюмы на шести пуговицах, а некоторые – «без всего», совсем голые. Эти манекены – тоже безупречные профессионалы, а он ненавидит профессионализм во всех проявлениях. Он ещё слишком мал для того, чтобы уметь ненавидеть себя но начало уже положено: надо лишь время чтобы это горькое семя принесло горький плод.
Он доходит до угла и стоит на перекрёстке с портфелем в руке. Машина рёвом несутся по улице – синие с белым автобусы, жёлтые такси, «фольксвагены», грузовики. Он всего лишь мальчишка, но выше средних способностей; и краешком глаза он успевает заметит человека, который его убивает. Человек одет во все чёрное, и Джейк не видит его лица, только развевающиеся балахон, и протянутые к нему руки, и жёсткую улыбку профессионала. Он падает на проезжую часть, не выпуская из рук портфеля, в котором лежит его высокопрофессиональный завтрак, приготовленный миссис Гретой Шоу. Он ещё успевает заметить водителя – испуганное лицо за затемненным ветровым стеклом. Бизнесмен в тёмно-синий шляпе со стильным пером за лентой. У кого-то в машине гремит рок-н-ролл. На тротуаре, на той стороне, кричит какая-то пожилая дама. У неё чёрная шляпка с сеточкой, в которой нет ничего стильного и изящного – эта сеточка больше похожа на траурную вуаль. Джейк не чувствует ничего, лишь удивление и привычное пагубное замешательство – неужели вот так всё и кончается? И ему уже никогда не улучшить свои результаты в боулинге? Выходит, два-семьдесят – это предел? он падает на проезжую часть и видит в двух дюймах от глаз свежезаделанную трещину на асфальте. Портфель вылетает из рук. Он как раз призадумался, сильно ли он ободрал коленки, когда на него наезжает машина того бизнесмена в синей шляпе со стильным пером. Огромный синий «кадиллак» 76-го года с шинами «Фаерстоун». Машина почти такого же цвета, как и шляпа водителя. Она ломает Джейку спину, расплющивает живот. У него изо рта вырывается струя крови. настоящий фонтан. Он поворачивает голову и видит зажженные задние фонари. «Кадиллак» тормозит, из-под колёс валит дым. Машина проехалась и по портфелю, оставив на нём чёрный широкий след. Джейк поворачивает голову в другую сторону и видит громадный серый «форд», который с визгом останавливается в каких-нибудь нескольких дюймах от его тела. Какой-то чернокожий парень, наверное, тот самый, который продает с тележки солёные крендельки и газировку, бежит к нему. Кровь у Джейка течёт отовсюду: и носа, из глаз, из ушей, из прямой кишки. его гениталии превратились в кашу. А он все думает раздраженно, сильно ли он ободрал коленки. Он боится, что опоздает в школу. Теперь и водитель «кадиллака» бежит к нему, причитая на ходу. Откуда-то доносится голос. Страшный, спокойный – голос неумолимой судьбы:
     – Я священик. Дайте пройти. Последнее причастие...
     Он видит чёрные балахон и обмирает от ужаса. Это он. Человек в чёрном. Собрав последние силы, Джейк отворачивается от него. Где-то играет радио, передают песню рок-группы «Кисс». Он видит, как его руки скребут по асфальту – белые, маленькие, аккуратные. Он никогда не грыз ногти.
     Глядя на свои руки, Джейк умирает.

4

     Стрелок сидел, погруженный в тяжелые думы. Он устал, все его тело болело, и мысли рождались у него в голове с изматывающей медлительностью. рядом с ним, зажав руки между колен, спал удивительный мальчик. Он рассказал свою историю очень спокойно, хотя ближе к концу его голос дрожал – это когда он дошел до «священника» и до «последнего причастия». Разумеется, он ничего не рассказывал ни о своей семье, ни о своем ощущении странной, сбивающей с толку раздвоенности, но все равно кое-что просочилось в его рассказ – достаточно, чтобы понять. Такого города, который описывал мальчик, нет и не было никогда (разве что это был легендарный Лад)– но это было не самое странное. Хотя стрелок все равно не на шутку встревожился. вообще весь рассказ был каким-то тревожным стрелок боялся даже задумываться о том, что все это может значить.
     – Джейк?
     – У-гу?
     – Ты хочешь помнить об этом, когда проснёшься? Или хочешь забыть?
     – Забыть, – быстро ответил мальчик. – Я был весь в крови. И когда кровь пошла у меня изо рта, у неё был такой вкус... я как будто говна наелся.
     – Хорошо. Сейчас ты заснёшь, понятно? Будешь спать. По-настоящему. Давай-ка ложись.
     Джейк послушно лёг. Такой маленький, тихий и безобидный – с виду. Однако стрелку почему-то не верилось в то, что мальчик действительно безобидный. Было в нём что-то странное, раковое, некий дух предопределённости. Как будто это была очередная ловушка. Стрелку не нравилось это гнетущее ощущение, но ему нравился мальчик. Ему очень нравился мальчик.
     – Джейк?
     – Тс-с. Я хочу спать. Я сплю.
     – Да. А когда ты проснёшься, ты все забудешь. Всё, что мне рассказал.
     – О'кей. Хорошо.
     Мальчик спал, а стрелок смотрел на него и вспоминал свое детство. Мысленно возвращаясь в прошлое, он обычно испытывал странное ощущение, будто всё это происходило не с ним, а с кем-то другим – с человеком, который прошел сквозь легендарный кристалл, изменяющий время, прошёл и стал совершенно другим. Не таким, каким был. Но теперь его детство вдруг подступило так близко. Мучительно близко. Здесь, в конюшне дорожной станции, было невыносимо жарко, и стрелок отпил ещё воды. Совсем немного, буквально глоток. Потом он поднялся и прошел в глубь строение. Остановился, заглянул в одно из стойл. Там в углу лежала охапка белой соломы и аккуратно сложенная попона, но лошадьми не пахло. В конюшне не пахло вообще ничем. Солнце выжгло все запахи и не оставило ничего. воздух был совершенно стерилен.
     В задней части конюшни стрелок обнаружил крошечную тёмную комнатушку с какой-то машиной из нержавеющей стали, похожей на маслобойку. Её не тронули ни ржавчина, ни порча. Слева торчала хромированная труба, а под ней было отверстие водостока. Стрелок уже видел такие насосы в других засушливых местах, но ни разу не видел такого большого. Он себе даже не представлял, как глубоко нужно было бурить этим людям (которых давно уже нет), чтобы добраться до грунтовых вод, затаившихся в вечной тьме под пустыней.
     Почему они не забрали с собой насос, когда покидали станцию?
     Наверное, из-за демонов.
     Внезапно он вздрогнул. По спине пробежал холодок. Кожа покрылось мурашками, которая тут же исчезли. Он подошел к переключателю и нажал кнопку «ВКЛ». Механизм загудел. А примерно через полминуты струя чистой, прохладной воды вырвалась из трубы и устремилась в водосток, в систему рециркуляции. Из трубы вылилось, наверное, галлона три, а потом насос со щелчком отключился. Да, зверь-машина, такая же чужая и этому месту и времени, как и истинная любовь, и такая же неотвратимая, как Суд Божий. Молчаливое напоминание о тех временах, когда мир ещё не сдвинулся с места. Вероятно, машина работала на автономной энергии, поскольку на тысячи миль вокруг электричества не наблюдалось, а сухие батареи уже давно бы разрядились. Её сделали на заводе компании под названием «Северный Центр позитроники». Стрелку это совсем не понравилось.
     Он вернулся и сел рядом с мальчиком, который спал, подложив одну руку под щеку. Симпатичный такой мальчуган. Стрелок выпил ещё воды и скрестил ноги на индейский манер. Мальчик, как и тот поселенец у самого края пустыни,, у которого ещё был ворон (Золтан, внезапно вспомнил стрелок, – ворона звали Золтан), тоже тратил всякое ощущение времени, но человек в чёрном, вне всяких сомнений, был уже близко. Уже не в первый раз стрелок призадумался: а не подстроил ли человек в чёрном очередную ловушку, позволив догнать себя. Вполне вероятно, что он, стрелок, играет теперь на руку своему врагу. Он попытался представить себе, как это будет, когда они все же сойдутся лицом к лицу, – и не смог.
     Ему было жарко, ужасно жарко, но остальном он себя чувствовал вполне сносно. В голове снова всплыл давешний детский стишок, но на этот раз он думал уже не о матери, а о Корте, о человеке с лицом, обезображенным шрамами от пуль, камней и всевозможных тупых предметов. Шрамы – отметины войны и военного ремесла. «Интересно, – вдруг подумал стрелок, – а было ли у Корта любовь. Большая, под стать этим шрамам. Нет. Вряд ли». Он подумал о Сюзан, о своей матери и о Мартене, об этом убогом волшебнике-недоучке.
     Стрелок был не из тех людей, которые любят копаться в прошлом; если бы он был человеком менее эмоциональным и не умел смутно предвосхищать будущее, он был бы упертым и непробиваемым дубарем, лишенным всякого воображения. Причём дубарем очень опасным. Вот почему он и сам удивился своим неожиданным мыслям. Каждая новая имя, всплывавшее в памяти, вызывало другое: Катберт, Алан, старый Джонас с его дрожащим голосом; и снова – Сюзан, прелестная девушка у окна. Все подобные размышления неизменно сводились Сюзан, и к великой холмистой равнине, известной как Спуск, и к рыбакам,  что за забрасывали свои сети в заливах на краешке Чистого моря.
    Тарер из Талла(тоже мёртвые, как и все остальные жители Талла, сраженные им, стрелком) тоже был там, в Меджисе. Шею старые песни, когда-то играл их в салуне под названием «Приют путников», и стрелок фальшива замурлыкал себе под нос:

Любовь, любовь беспечная,
Смотри, что ты наделала.

     Он рассмеялся, сам себе поражаясь. «Я последний из того мира зелени и тёплых красок». Он толковал по былому. Но не жалел себя, нет. Мир беспощадно сдвинулся с места, но его ноги ещё не отказываются ходить, и человек в чёрном уже близко. Стрелок задремал

5

     Когда он проснулся, уже почти стемнело, а мальчик исчез.
     Стрелок поднялся – в суставах явственно хрустнуло – и подошел к двери конюшни. В темноте, на крыльце постоялого двора мерцал огонёк. он направился прямо туда. Его тень, длинная, чёрная, растянулась в коричневато-жёлтом свете заходящего солнца.
    Мальчик Джейк сидел возле зажженной керосиновой лампы.
     – Там в лампе был керосин, – сказал он, – но я побоялся зажигать огонь в доме. Всё такое сухое...
     – Ты все правильно сделал. – Стрелок уселся, не обращая внимания на многолетнюю пыль, что взвилась у него из-под задницы. Вообще удивительно, как крыльцо не ввалилась под их общим весом. Отсветы пламени из лампы окрасили лицо паренька в теплые полутона. Стрелок достал свой кисет и свернул папироску.
     – Нам надо потолковать, – сказал он.
    Джейк кивнул и улыбнулся, его рассмешило слово «потолковать».
     – Ты, наверное, уже догадался, что я гонюсь за тем человеком, которого ты здесь видел.
     – Хотите его убить?
     – Я не знаю. Мне нужно заставить его кое-что мне рассказать. И может быть, отвезти меня кое-куда, в одно место.
     – Куда?
     – К Башне, – ответил стрелок. Он прикурил, поднеся папиросу к открытому краю лампы, и глубоко затянулся. Лёгкий ночной ветерок относил дым в сторону. Джейк смотрел ему вслед. На лице мальчика не отражалось ни страха, ни любопытства, ни воодушевления.– стало быть, завтра я ухожу, – продолжал стрелок. – Тебе придётся пойти со мной. Мясо ещё осталось?
     – Совсем чуть-чуть.
     – А кукурузы?
     – Побольше, но тоже не много.
     Стрелок кивнул.
     – Есть тут какой-нибудь погреб?
     – Да. – Джейк поглядел на него. Его зрачки были такими большими, что казались невероятно хрупкими. – Он открыт, нужно лишь потянуть за кольцо в полу, но я не спускался вниз. Побоялся, что лестница может сломаться и я не сумею оттуда выбраться. И там плохо пахнет. Это – единственное здесь место, откуда хоть как-то пахнет.
     – Завтра мы встанем пораньше и посмотрим, не найдётся ли там чего, что может нам пригодится. Потом пойдём потихоньку.
     – Хорошо. – Помолчав, мальчик добавил: – Хорошо, что я не убил вас, пока вы спали. Тут есть вилы, и у меня была мысль... Но я не стал этого делать, и теперь я уже не боюсь заснуть.
     – А чего ты боялся?
     Мальчик угрюмо взглянул на него.
     – Привидений. И что он вернётся.
     – Человек в чёрном, – сказал стрелок и это был не вопрос.
     – Да. Он плохой?
     – Это как посмотреть, – рассеянно отозвался стрелок. Он поднялся и бросил курок на твёрдый сланец. – Ладно, я спать.
     Мальчик застенчиво поднял глаза.
     – А можно, я лягу с вами в конюшне?
     – Конечно.
     Стрелок стоял на ступеньках, глядя в небо. Мальчик подошел и встал рядом. Вон – Старая Звезда, а вон – Старая Матерь. Стрелку вдруг показалось, что стоит только закрыть глаза и он различит квакание первых весенних древесных лягушек, запах зелени и почти летний запах только что подстриженного газона, услышит, быть может, ленивый перестук деревянных шаров, что доносится по вечерам из восточного крыла, когда сумерке перетекают во тьму и благородные дамы, одетые только в сорочки, выходят поиграть в шары. Он едва ли не воочию увидел Катберта и Джейми, как они выныривают из проломов живой изгороди и зовут его покататься на лошадях...
     Это совсем на него не похоже – так много думать о прошлом.
     Он обернулся и поднял лампу.
     – Пойдём спать, – сказал он.
     И они вместе пошли в конюшню.

6

     Наутро он обследовал погреб.
     Джейк был прав: пахло там отвратительно. Это был влажный болотный запах, и после стерильного, лишенного всякого запаха воздуха пустынь и конюшни стрелку стало нехорошо. Его подташнивало. Голова кружилась. В подвале воняло перегнившей капустой, репой и картошкой длиннющими ростками. Однако лестница казалась прочной. Стрелок спустился вниз.
     Пол в погребе был земляной. А потолок – очень низкий, стрелок едва не задевал его головой. Здесь внизу, все ещё жили пауки – огромные пауки с серыми в крапинку телами. И почти все – мутанты. У одних были глазки на ножках, у других – по шестнадцать, не меньше, лап.
     Стрелок огляделся, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к темноте.
     – С вами там все в порядке? – нервно окликнул его Джейк.
     – Да. – Он сосредоточил внимание на дальнем углу. – Тут какие-то банки. Консервные. Подожди.
     Пригнувшись, он осторожно двинулся в тот угол. Там стоял ветки ящик с отодранной стенкой консервы, как выяснилось, были овощными – зелёная фасоль, бобы... и три банки тушенки.
     Он сгрёб их охапку, сколько сумел унести, вернулся обратно к лестнице. Поднявшись до середины, протянул банки Джейку, который встал на колени чтобы было сподручнее их забирать. Стрелок отправился за остальными.
     А когда он пошёл в третий раз, он услышал какой-то стон. Откуда-то из-за стены.
     Он обернулся, вгляделся тьму и вдруг ощутил, как его окатило волной смутного ужаса. Он почувствовал слабость и пронзительное отвращение.
     Своды подвала были сложены из больших блоков песчаника, которые, надо думать, лежали ровно, когда эту станцию только построили. Теперь эти блоки перекосились, вздыбились под разными углами. И поэтому стены казались исписанными и иероглифами– странными и беспорядочно награждёнными. И в одном месте, где соединились два блока, из стены текла тонкая стройка песка, как будто что-то селилось прорваться в той стороны с надрывным, отчаянным упорством.
Снова раздался стон, теперь – громче. Стоны уже не прекращались. Пока весь подвал не наполнился звуком – живым воплощением немыслимой боли и чудовищного напряжения.
– Поднимайтесь! – закричал Джейк. – Боже мой, мистер, поднимайтесь скорее!
– Отойди от люка, – спокойно велел стрелок. – Выйди на улицу и считай. Если я не вернусь, когда ты дочитаешь до двух... нет, до трехсот, беги отсюда без оглядки.
– Поднимайтесь! – Снова выкрикнул Джейк.
На этот раз стрелок не ответил. Правой рукой он расстегнул кобуру.
В стене уже образовалась дыра размером с монету. Сквозь завесу подступившего страха стрелок различил звук удаляющихся шагов Джейка. Потом струйка песка иссякла. Стоны вдруг прекратились, но зато послышалось сбивчивое, тяжелое дыхание.
– Кто ты? – спросил стрелок.
Нет ответа.
И Роланд повторил свой вопрос – на Высоком Слоге, и его голос, как встарь, был исполнен уверенной громовой властности:
– Кто ты, демон? Говори, если тебе есть что сказать. У меня мало времени и ещё меньше – терпения.
– Не торопись, – раздался протяжный и сдавленный голос. Голос из стены. Стрелок почувствовал, как сгущается этот кошмарный и мутный ужас, становясь таким плотным, почти осязаемым. Это был голос Элис, женщины, с которой он был в Талле. Но она умерла. Он сам убил её. Он своими глазами видел, как она повалилась на землю с дыркой от пули точнехонько промеж глаз. Он как будто погружался в бездонную пропасть. – Не торопись, стрелок, иначе рискуешь ты в спешке пройти мимо тех, кого надо извлечь. И остерегайся тахина. Пока с тобой идёт мальчик, человек в чёрном держит душу твою себя в руках.
– Что ты хочешь сказать? Объясни!
Но дыхание исчезло.
Он постоял ещё пару секунд, не в силах сдвинуться с места, а потом один из этих кошмарных серых пауков упал ему на руку и быстро взобрался на плечо. Невольно вскрикнув, стрелок смахнул паука и заставил себя пойти к стене. Ему не хотелось этого делать, но обычай суров и непоколебим. Если мёртвые что-то дают, то бери, как говорится старой поговорке. Только мёртвые изрекают истинные пророчества. Он подошел к дыре, образовавшиеся в стене, и ударил по ней кулаком. Песчаник по краям легко раскрошился, и, почти безо всякого напряжения, стрелок просунул руку в пролом.
И прикоснулся к чему-то твёрдому, в буграх и выступах. Он вытащил непонятный предмет наружу. Оказалось, что это – кость. Челюстная кость, подгнившая в месте соединение верхней и нижней частей. Неровные зубы торчали в разные стороны.
– Ладно, – сказал он негромко, небрежно засунул челюсть в задний карман и вернулся обратно к лестнице, неуклюже прижимая груди последние консервные банки. Люк он оставил открытым. Солнце проникнет туда и убьет пауков-мутантов.
Джейк дожидался его посреди два раза, с съежившись на потрескавшимся, раскрошенном сланце. Увидев стрелка, он вскрикнул, отступил на пару шагов, а потом бросился к нему со слезами на глазах.
– Я думал, оно вас поймало, что она вас поймало, я думал...
– Нет, не поймало. – Стрелок крепко прижал к себе мальчика, ощутив у себя на груди жар от его пылающего лица и горячие сухие руки, крепко-крепко его обнимавшие. уже потом, вспоминая об этом, он понял, что именно в этом голове он полюбил мальчугана – разумеется, так и было задумано. всё это было подстроено человеком в чёрном. Ибо какая ловушка сравнится с капканом любви?
– Это был демон? – Голосок звучал глухо.
– Да. Говорящий демон. Нам больше не нужно туда возвращаться. Пойдём. Скорее.
Они вернулись в конюшню. Стрелок скатал из попоны, под который спал ночью, подобие тюка. Она была жаркая и колючая, но другой просто не было. Потом он наполнил свои бурдюки из колонки с насосом.
– Один бурдюк понесешь ты, – сказал он Джейку. – На плечах – вот так. Видишь?
– Да. – Мальчик взглянул на стрелка с искренним благоговением, но тут же отвёл глаза и взвалил на плечи бурдюк.
– Не тяжело?
– Нет. Нормально.
– Лучше скажи мне правду. Сейчас. Я не смогу нести и тебя тоже, если с тобой случится солнечный удар.
– Не случится. Все будет о'кей.
Стрелок кивнул.
– Мы пойдём к тем горам, да?
– Да.
Они отправились в путь под палящим солнцем. Джейк, чья голова едва доставала стрелку до локтя, шёл справа и чуть впереди. Завязанные сыромятными ремешками концы бурдюк у него на плечах с свисали почти до самых голеней. Стрелок нёс ещё два бука, закину за плечи крест-накрест, и запасы провизии – подмышкой, прижимая тюк к телу левой рукой. В правой руке он держал дорожную сумку с патронами.
Они прошли через задние ворота станции и снова вышли на заброшенный тракт с исчезающими колеями. Они прошагали минут пятнадцать, потом Джейк обернулся и помахал рукой двум строениям, оставшимся позади. они, казалось жмутся поближе друг к другу беспредельном пространстве пустыни.
– Прощайте! – выкрикнул Джейк. – Прощайте! – Потом повернулся к стрелку и сказал: – у меня странное чувство. Как будто за нами кто-то наблюдает.
– Может быть, – согласился стрелок.
– Там что, кто-то прячется? И он все время был там?
– Я не знаю. Нет, вряд ли.
– Может быть, стоит вернуться. Проверить...
– Нет. Раз ушли, значит, ушли.
– Хорошо, – быстро проговорил Джейк.
Они пошли дальше. Вдоль проезжего тракта громоздились гребни спрессованного песка. Когда стрелок оглянулся, станция уже скрылась из виду. И снова кругом была только пустыня. Одна лишь пустыня.

7

Три дня миновало с тех пор, как они покинули станцию. Горы стали как будто ближе, но это было обманчивая впечатление. Хотя глаз уже различал, как пустыня впереди поднимается к каменистым предгорья. Первые голые склоны. коренная порода, прорвавшаяся сквозь кожу земли в угрюмом, разрушительном триумфе. Чуть повыше ландшафт снова выравнивался, и в первый раз за многие месяцы, если не годы, стрелок увидел зелень – настоящую живую зелень. Траву, карликовые ели, может быть, даже ивы. их питали ручьи, текущие из ледников на вершинах. Дальше опять начинались голые скалы, вздымающиеся в исполинском, хаотичном великолепии, до ослепительных снежных шапок, сияющих белизной. Слева открывалась ущелье, рассекавшее горную твердь, оно ввело к другому горному кряжу, поменьше, образованному выветренными утёсами и песчаника, к высоким плато и крутым курганам. Над этой дальней грядой дрожала, мешая обзору, серая завеса дождя. Вечером, до того как заснуть, Джейк ещё пару минут посидел, завороженно глядя на всполохи далёких молний, белых и фиолетовых, таких пугающе ярких в прозрачном ночном воздухе.
     Мальчик держался прекрасно. Он был вынослив, но самое главное – он умел бороться с усталостью посредством спокойной концентрации воли; эту его способность стрелок оценил по достоинству. Джейк говорил немного и не задавал никаких вопросов. Не спросил даже про челюсть, которую стрелок непрестанно вертел в руках во время вечернего перекура. У стрелка сложилось впечатление, что их дружба льстит мальчугану. может быть, даже приводит мальца в восторг. И это его беспокоило. Мальчик не просто так появился у него на пути. Это было подстроено. Пока с тобой идёт мальчик, человек в чёрном держит душу твою у себя в руках – и даже то, что Джейк выдерживает его темп и не замедляет его продвижение, наводило на нехорошие мысли о перспективах зловещих и мрачных.
     Они шли вперёд и постоянно наталкивались на симметричные кострища, оставленные человеком в чёрном через равные промежутки, и стрелку каждый раз казалось, что теперь эти кострища свежее. А на третью ночь он увидел вдали слабое мерцание пламени – где-то у первых уступов предгорий. Он столько ждал этого мига, но никакой радости почему-то не было. Ему вдруг вспомнилось одно из присловий Корта: «Остерегайся того, кто прикидывается хромым».
     На четвёртый день, примерно в два часа пополудни, Джейк споткнулся и чуть не упал.
     – Ну-ка давай-ка присядем, – сказал стрелок.
     – Нет, со мной все в порядке.
     – Садись, я сказал.
     Мальчик послушно сел. Стрелок примостился на корточках рядом – так, чтобы его тень падала на парнишку.
     – Пей.
     – Я не хотел пить, пока...
     – Пей.
     Мальчик сделал три лотка. Стрелок смочил уголок по попоны, которая теперь стала намного легче, и обтер влажной тканью Джейковы запястья и лоб, горячие и сухие, как при очень высокой температуре.
     – Теперь каждый день в это время мы будем делать привал. На пятнадцать минут. Хочешь вздремнуть?
     – Нет.
     Мальчик пристыженно посмотрел на стрелка. Тот ответил ему мягким, ласковым взглядом. Как бы невзначай стрелок вытащил из патронташа один патрон и начал вертеть его между пальцами. Смотрел на патрон, как зачарованный.
     – Здорово, – сказал он.
     Стрелок кивнул.
     – А то. – Он помолчал. – Когда мне было столько же лет, как тебе, я жил в городе, окруженном стеной. Я тебе не рассказывал?
     Мальчик сонно покачал головой.
     – Ну так вот. Там был один человек. Очень плохой человек...
     – Тот священик?
     – Ну, если честно, мне иногда тоже так кажется, – отозвался стрелок. – Если бы их было двое, они могли бы быть братьями. Или вообще близнецами. Но я не разу не видел их вместе. Ни разу. Так вот, этот плохой человек... этот Мартен... он был чародеем... как Мерлин. Там, откуда ты, знают про Мерлина?
     – Мерлин, король Артур и рыцари Круглого стола, – сонно пробормотал Джейк.
     Стрелок почувствовал, как по телу прошла неприятная дрожь.
     – Да, – сказал он, – твоя правда, за правду – спасибо. Артур Эльд. Я был совсем маленьким...
     Но мальчик уже уснул – сидя, аккуратно сложив руки на коленях.
     – Джейк?
     – Да!
     Казалось бы, самое обыкновенное слово, но когда мальчик его произнёс, стрелку вдруг стало страшно. Но он никак этого не показал.
     – Когда щелкну пальцами, ты проснёшься. И будешь бодрым и отдохнувшим. Ты понял?
     – Да.
     – Тогда ложись.
     Стрелок достал кисет и свернул себе по писку. Его не покидало гнетущее ощущение, что чего-то не хватает. Он попытался понять, чего именно, и после усердных раздумий наконец сообразил: исчезли это сводящее сумма ощущение спешки и страх, что в любое мгновение он может сбиться со следа, что тот, кого он так долго преследовал,скроется навсегда, и останется только бледнеющий след, ведущий в никуда. Теперь это чувство пропало, и постепенно стрелок преисполнялся непоколебимой уверенности, что человек в чёрном хочет, чтобы его догнали. Остерегайся того, кто прикидывается хромым.
     И что будет дальше?
     Вопрос был слишком расплывчатый для того, чтобы вызвать стрелка интерес. Вот Катберта он бы точно заинтересовал, причём жива заинтересовал (и он бы наверняка выдал по этому поводу неплохую шутку), но Катберта больше нет, как нет и Рога Судьбы, и теперь стрелку только и остается, что идти вперёд. А ничего другого он просто не знает.
     Он курил, и смотрел на парнишку, и вспоминал Катберта, который всегда смеялся – так и умер, смеясь, – и Корта, который вообще никогда не смеялся, и Мартена, который изредка улыбался – тонкой и тихой улыбкой, излучавшей какой-то тревожный свет... точно глаз, открытый даже во сне, глаз, в котором плещется кровь. И ещё он вспоминал про сокола. Сокола звали Давид, в честь того юноши с пращой из старинной легенды. Давид – и стрелок в этом ни капельки не сомневался – не знал ни ничего, кроме потребности убивать, рвать и терзать, и ещё – наводить ужас. Как и сам стрелок. Давид был вовсе не дилетантом: он был в числе центровых, ведущих игроков.
     Разве что в самом конце уже – нет.
     Внутри все болезненно сжалось, отдаваясь пронзительной болью в сердце, но на лице у стрелка не дрогнул ни единый мускул. И пока он смотрел, как дымок от его самокрутки растворяется в жарком воздухе пустыни, его мысли вернулись в прошлое.

8

     Белое, безупречно белое небо, воздухе – запах дождя. Сильный, сладостный аромат живой изгороди и распустившейся зелени. Конец весны. Время Новой Земли, как его ещё называли.
     Давид сидел на руке у Катберта – маленькое орудие уничтожения с яркими золотистыми глазами, устремленными в пустоту. Сыромятная привязь, прикреплённая к путам на ногах у сокола, обвивала небрежно петлей руку Берта.
     Корт стоял в стороне от обоих мальчишек – молчаливая фигура в залатанных кожаных штанах и зелёный хлопчатобумажной рубахе, подпоясанной старым широким солдатским ремнём. Зелёное полотно рубахи сливалось по цвету листвой живой изгороди и дёрном зелёной площадки на заднем дворе, где дамы ещё пока не приступили к своей игре.
     – Приготовься, – шепнул Роланд Катберту.
     – Мы готовы, – самоуверенно проговорил Катберт. – Да, Дэви?
     Они говорили друг с другом на низком наречии – на языке, общим для судомоек и землевладельцев; день, когда им будет позволено изъясняться в присутствии посторонних на своем собственном языке, наступит ещё не скоро.
– Подходящий сегодня денёк для такого дела. Чуешь, пахнет дождём? Это...
Корт рывком поднял клетку, которую держал в руках. Боковая стенка открылась. Из клетки выпорхнул голубь и на быстрых трепещущих крыльях взвился ввысь, устремившись к небу. Катберт потянул привязь, но при этом немного замешкался: сокол уже снялся с места, и его взлёт вышел слегка неуклюжим. Резкий взмах крыльями – и сокол выправился. Быстро, как пуля, рванулся он вверх, набирая высоту. И вот он уже выше голубя.
Корт небрежной походкой подошел к тому месту, где стояли ребята, и с размаху заехал Катберту в ухо своим громадным кулачищем. Мальчик упал без единого звука, хотя его губы болезненно скривились. Из уха медленно вытекла стройка крови и пролилась на сочную зелень травы.
– Ты зазевался, – пояснил Корт.
Катберт попытался подняться.
– Прошу прощения, Корт. Я просто...
Корт опять двинул его кулаком, и Катберт снова упал. На этот раз кровь потекла сильнее.
– Изъясняйся Высоким Слогом, – тихо проговорил Корт. Его голос был ровным, с легкой хрипотцой, характерные для старого выпивохи. – Если уж ты собираешься каяться и извиняться за свой проступок, кайся цивилизованно, на языке страны, за которую отдали жизни такие люди, с какими тебе никогда не сравнится, червяк.
Катберт снова поднялся. В глазах у него стояли слёзы, но губы уже не дрожали – губы, сжатые в тонкую линию неизбывной ненависти.
– Я глубоко сожалею, – произнёс Катберт, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание. У него даже дыхание перехватило. – Я забыл лицо своего отца, чьи револьверы надеюсь когда-нибудь заслужить.
– Так-то лучше, салага, – заметил Корт. – Подумай о том, что ты сделал не так, и закрепи размышления посредством короткого голодания. Ужин и завтрак отменяются.
– Смотрите! – выкрикнул Роланд, указывая наверх.
Сокол, поднявшийся уже высоко над голубем, нам мгновение завис в неподвижном прозрачном весеннем воздухе, распластав короткие сильные крылья. А потом сложил крылья и камнем упал вниз. Два тела слились и на мгновение Роланду показалось, что он видит воздухе кровь... но, наверное, действительно показалось. Сокол издал короткий победный клич. Голубь упал, трепыхаясь, на землю, и Роланд бросился к поверженной птице, позабыв и про Корта, и про Катберта.
Сокол спустился на землю рядом со своей жертвой и, довольный собой, начал рвать её мягкую белую грудку. Несколько перышек взметнулись в воздух и медленно опустились в траву.
– Давид! – крикнул мальчик и бросил соколу кусочек крольчатины из охотничьей сумки. Сокол поймал его на лету. проглотил, запрокинув голову. Роланд попытался приладить привязь к путам на ногах у птицы.
Сокол вывернулся, как бы даже рассеянно, и рассек руку Роланда, оставив глубокую рваную рану. И тут же вернулся к своей добыче.
Роланд лишь хмыкнул и снова завёл петлю, на этот раз зажав острый клюв сокола кожаной рукавицей. Он дал Давиду ещё кусок мяса, потом накрыл ему голову клобучком. Сокол послушно взобрался ему на руку.
Парнишка гордо расправил плечи.
– А это что у тебя? – Корт указал на кровоточащую рану на руке у Роланда . Мальчик уже приготовился принять удар и стиснул зубы, чтобы невольно не вскрикнуть. Однако Корт почему-то его не ударил.
– Он меня клюнул, – сказал Роланд.
– Так ты же его разозлил, – пробурчал Корт. – Сокол тебя не боится, парень. и бояться не будет. Сокол – он Божий стрелок.
Роланд молча смотрел на Корта. Он никогда не отличался богатым воображением, и если в этом заявлении Корта скрывалась некая мораль, Роланд её не уловил. Он был вполне прагматичным ребёнком и решил, что это просто очередное дурацкое изречение из тех, которые изредка выдавал Корт.
Катберт подошел к ним и показал Корту язык, пользуясь тем, что учитель стоял к нему спиной. Роланд не улыбнулся, но легонько кивнул приятелю.
– А теперь марш домой. – Корт забрал у Роланда сокола, потом обернулся к Катберту: – А ты, червяк, поразмысли как следует о своих ошибках. И про пост не забудь. Сегодня вечером и завтра утром.
– Да, – ответил Катберт. – Спасибо, наставник. Этот день был весьма для меня поучительным.
Да уж, весьма поучительным, – подтвердил Корт. – Вот только язык у тебя имеет дурную привычку вываливаться изо рта, как только учитель повернётся к тебе спиной. Но я всё-таки не оставляю надежду, что когда-нибудь вы оба научитесь знать свое место.
Он размахнулся и снова ударил Катберта, на этот раз – между глаз. Так сильно, что Роланд услышал глухой звук, какой раздается, когда поваренок на кухне вбивает затычку в бочонок с пивом деревянным молотком. Катберт навзничь упал на лужайку. Его глаза затуманились, но очень скоро прояснились и впились, полыхая злобой, в лицо наставника. Этот горящий взгляд был исполнен неприкрытой ненависти; зрачки превратились в два острых жала, ярких, как капельки голубиной крови. А потом Катберт кивнул. Его губы раскрылись в жёсткой усмешки, которую Роланд ни разу не видел прежде.
– Что ж, ты ещё небезнадёжен, – проговорил Корт. – Когда решишь, что уже пора, тогда и придёшь за мной, ты, червяк.
– Как вы узнали? – выдавил Катберт сквозь зубы.
Корт повернулся к Роланду так резко, что тот едва не прыгнул в испуге. И хорошо, что не отпрыгнул, а то лежать бы ему рядом с другом на сочной траве, орошая свежую зелень своей алой кровью.
– Я увидел твоё отражение в глазах этого сопляка, – пояснил Корт. – Запомни, Катберт Оллгуд. Это последний урок на сегодня.
Катберт снова кивнул, всё с той же пугающей усмешкой на губах.
– Я глубоко сожалею, – сказал он. – Я забыл лицо...
– Заткни фонтан, – оборвал его Корт, всем своим видом давая понять, как ему скучно. – Теперь идите. – Он повернулся к Роланду. – Вы оба. Если ваши тупые рожи ещё хотя бы минуту будут маячить у меня перед глазами, меня, наверное, стошнит прямо здесь. А я хорошо пообедал.
– Пойдём, – сказал Роланд.
Катберт тряхнул головой, чтобы в ней прояснилось, и поднялся на ноги. Корт уже спускался по склону холма – ковылял своей криволапой развалистой походочкой. От него так и веяло некое первобытной силой. Его гладко выбритая макушка поблёскивала в ярком солнечном свете.
– Убью гада, – выдавил Катберт, по-прежнему усмехаясь. У него на лбу уже наливалась большая багровая шишка, размером с гусиное яйцо.
– Нет. Ты его не убьешь, и я тоже его не убью, – сказала Роланд, вдруг расплывшись в улыбке.– Хочешь поужинать вместе со мной? В западной кухне. Повар даст нам чего-нибудь пожевать.
– Он скажет Корту.
– Они с Кортом ещё не слишком-то ладят. – Роланд пожал плечами. – А если и скажет, то что?
Катберт ухмыльнулся в ответ:
– А, ладно. Пойдём. Мне всегда, знаешь, было интересно, как выглядит мир, если тебе свернуть шею и голова торчит задом наперёд и затылком вниз.
Вместе они зашагали по зелёной лужайке, и их длинные тени протянулись в прозрачном свете погожего весеннего дня.

9

Повара из западной кухни звали Хакс. Это был здоровенный мужик в белом заляпанном поварском наряде, с лицом чёрным, как нефть-сырец. Его предки были на четверть чёрными, на четверть – жёлтыми, на четверть – выходцами с Южных островов, ныне почти забытых на континенте (ибо мир сдвинулся с места), и на четверть – вообще бог знает каких кровей. деловито и неторопливо, как трактор на первой передаче, он перемещался по всем трём помещениям западной кухни– где стоял дым и чад и потолки были высокими-превысокими, – шаркая своими огромными шлепанцами, какие носили халифы и сказок. Хакс относился к той редкой породе взрослых, которые запросто могут общаться с детьми и которые любят всех детей без исключения не умильно и сахарно, а строго и даже как будто по-деловому, что иногда допускает и нежности типа крепких объятий, точно так же, как заключение какой-нибудь крупной сделки завершается рукопожатием. Он любил даже мальчишек, которые уже вступили на путь револьвера, хотя они и отличались от всех остальных ребят – сдержанные, где-то даже суровые и опасные, но не так, как это бывает у взрослых: это были обычные дети, разве что чуточку тронутые безумием, – и Катберт был далеко не первым из учеников Корта, кого Хакс подкармливал втихаря у себя на кухне. В данный момент он стоял перед своей огромной электроплитой. В замке были и другие электрические приборы – но работало только шесть. Кухня была царством Хакса, его безраздельной вотчиной, и он стоял у плиты, как полновластный хозяин, наблюдая, как двое ребят уплетают за обе щеки остатки мяса с подливкой. По всем трём помещениям кухни, сквозь клубы влажного пара, сновали кухарки, поварята и чернорабочие всех мастей: гремели кастрюлями, помешивали готовящееся жаркое, чистили-резали-шинковали картошку и овощи. В тускло освещенные буфетной уборщица с одутловатым несчастным лицом и волосами, подвязанными какой-то ветхой тряпицей, возила по полу шваброй с мокрой тряпкой.
    Один из ребят с судомойни подбежал к Хаксу, ведя за собою солдата дворцовой стражи.
     – Вот он хотел с вами потолковать.
     – Хорошо. – Хакс кивнул стражнику, и тот кивнул в ответ. – А вы, ребята, – он повернулся к Роланду и Катберту, – идите к Мэгги. она даст вам пирога. А потом убирайтесь вон, чтобы у меня не было из-за вас неприятностей.
     Уже потом они оба вспомнят эту последнюю фразу: чтобы у меня не было из-за вас неприятностей.
     А тогда они послушно кивнули и пошли к Мэгги. она дала каждому по большому куску пирога на обеденных тарелках – но как-то с опаской, будто двум одичавшим псам, которые запросто могут её укусить.
     – Давай поедим на ступеньках, – предложил Катберт.
     – Давай.
     Они устроились с другой стороны запотевшей каменной колоннады, так чтобы их не было видно с кухни, и набросились на пирог. Они не сразу заметили чьи-то тени, упавшие на дальний изгиб стены, поступавшей к широкому лестничному пролёту. Роланд схватил Катберта за руку.
     – Пойдём отсюда. Кто-то идёт.
     Катберт поднял голову. На его испачканном ягодным соком лице отразилась растерянность.
    Тени, однако, не двинулись дальше, хотя тех, кто отбрасывал эти тени, по-прежнему не было видно. Это были Хакс и солдат из дворцовой стражи. Ребята а остались сидеть на месте. Если бы они сейчас зашевелились, их бы наверняка услышали.
     – ...наш добрый друг, – закончил свою фразу стражник.
     – Фарсон?
     – Через две недели, – ответил стражник. – Может быть, через три. Придётся тебе пойти с нами. Партия на грузовом складе... – Тут с кухни донёсся какой-то особенно громкий грохот котелков и кастрюль, а вслед за ним – проклятия, шквал которых обрушился на неуклюжего поваренка, рассыпавшего посуду. Поглотил слова стражника. Ребята услышали лишь окончание: – ...отравленное мясо.
     – Рискованно.
     – Не спрашивая, чем может тебе услужить наш добрый друг... – начал стражник.
     – ...спроси лучше, чем можешь ты услужить ему, – вздохнул Хакс. – Да уж, солдат, не спрашивай.
     – Ты знаешь, о чем я, – спокойно вымолвил стражник.
     – Да. И я помню, чем я ему обязан. Не надо меня учить. Я точно также, как и ты, уважаю его и люблю. Я готов броситься в море, если он скажет, что так надо.
     – Вот и славно. Мясо будет промаркировано как продукт краткосрочного хранения. И тебе надо будет поторопиться. Ты же сам понимаешь.
     – Там, в Тонтоуне, есть дети? – спросил повар. На самом деле это был даже и не вопрос.
     – Везде есть дети, – мягко ответил стражник. – Как раз о детях-то мы и печёмся.
     Отравленное мясо. Странный способ позаботиться о детишках. – Хакс тяжело, со свистом, вздохнул. – Они что, будут корчиться, хвататься за животики и звать маму? Да, наверное, так и будет.
     – Они просто уснут, – сказал стражник, но его голос звучал как-то уж слишком уверенно.
     – Да, конечно. – Хакс коротко хохотнул.
     – Ты сам это сказал: «Солдат, не спрашивай». Тебе же не нравится, что детьми управляют под дулом ружья, когда они могли бы начать строить новую жизнь, новый мир – под его руководством?
     Хакс промолчал.
     – Через двадцать минут мне пора заступать на пост.– голос стражника вновь стал спокойным. – Выдай-ка мне покуда баранью лопатку. Пожалуй, схожу ущипну там кого-нибудь из твоих кухонных девок. Пусть себе похихикает. А когда я уйду...
     – От моего барашка у тебя колик в желудке не будет, Робсон.
     – А ты не хочешь...
     Но тут тени сдвинулись, и голоса затихли вдали.
     «Я бы мог их убить, – подумал Роланд, обмирая от запоздалого страха. – Я бы мог их убить, их обоих. Своим ножом. Перерезать им глотки, как свиньям». Он поглядел на свои руки, Испачканные мясной подливкой, ягодным соком и грязью после дневных занятий.
– Роланд.
Он поднял глаза на Катберта. Они уставились друг на друга в душистой полутьме, и Роланд вдруг почувствовал обжигающий привкус отчаяния. Как будто тошнота подкатила к горлу. Это чем-то напоминала смерть – такую же грубую и непреложную, как смерть того голубя в ясном небе над игровым полем. «Хакс? – думал он, совершенно сбитый с толку. – Хакс, который поставил припарку не мне на ногу, ну, в тот раз? Хакс?» Его сознание замкнулось, отгородившись от тягостных мыслей.
Он смотрел прямо в лицо Катберту – и не видел там ничего. вообще ничего. В потухших глазах Катберта отражалась погибель Хакса. В глазах Катберта всё это уже случилось. Хакс их накормил. Они пошли на лестницу. Чтобы поесть. А потом Хакс отвёл стражника по имени Робсон для предательского têt-à-têt не в тот угол кухни. Вот и всё. Ка – это ка. Иногда оно словно камень, сорвавшийся вниз с горы. Только и всего. И ничего больше.
Всё это роланд прочёл в глазах Катберта.
В глазах стрелка.

10

Отец Роланда только что возвратился с нагорья и выглядел как-то совсем не к месту среди роскошных портьер и шифоновой претенциозности главной приемной залы, куда мальчику разрешили входить лишь не недавно – в знак начала его обучения.
Отец был одет в чёрные джинсы и голубую рабочую рубаху. Свой дорожный плащ – пыльный и грязный, а в одном месте даже разодранный до подкладки – он небрежно перекинул через плечо, не заботясь о том, как подобный видок сочетается с элегантным убранством залы. Отец был ужасно худым, и, казалось, его густые усы, похожие на велосипедный руль, перевешивали его голову, когда он смотрел на сына с высоты своего немалого роста. Револьверы на ремнях, что опоясывали его бёдра крест-накрест, висели под безупречным углом к рукам – чтобы их было удобно выхватывать из кобуры. Потёртые рукоятки и сандаловой древесины казались унылыми и какими-то сонными в тусклом свете закрытого помещения.
– Главный повар, – тихо проговорил отец. – Подумать только! Взрыв на горной дороге у погрузочной станции. Мёртвый скот в Хендриксоне. И может быть, даже... подумать только! В голове не укладывается!
Он умолк на мгновение и внимательно присмотрелся к сыну.
– Тебя это мучает, да? Терзает?
– Как сокол – добычу, – отозвался Роланд. – И тебя это тоже терзает.
Он рассмеялся. Не над ситуацией – ничего в ней весёлого не было, – но над пугающей точностью образа.
Отец улыбнулся.
– Да, – сказал Роланд. – Наверное... это менять терзает.
– С тобой был Катберт, – продолжал отец. – Он, видимо, тоже уже рассказал всё отцу.
– Да.
– Он ведь подкармливал вас, когда Корт...
– Да.
– И Катберт. Как ты думаешь, его это тоже терзает?
– Не знаю.
На самом деле Роланду было вообще всё равно. Его никогда не заботило, совпадают ли его собственные чувства с чувствами кого-то другого.
– А тебя это терзает, потому что из-за тебя умрёт человек?
Ролланд невольно пожал плечами. Ему вдруг не понравилось, что отец так дотошно разбирает мотивы его поведения.
– И всё-таки ты рассказал. Почему?
Глаза мальчугана широко распахнулись.
– А как же иначе?! Измена, это...
Отец резко взмахнул рукой.
– Если ты так поступил из-за дешёвой идейки из школьных учебников, тогда не стоило и трудиться. Если так, то уж лучше пусть всем там, в Тонтоуне, погибнут от массового отравления.
– Нет! – яростно выкрикнул Роланд. – Не поэтому. Мне хотелось убить его... их обоих! Лжецы! Гадюки! Они...
– Продолжай.
– Они задели меня, – закончил парнишка с вызовом. – И мне было больно. Что-то такое они со мной сделали. Из-за этого что-то во мне изменилось. И мне захотелось убить их за это.
Отец кивнул:
– Это другое дело. Пусть это жестоко, но оно того стоит. Пусть оно, скажем, не высоконравственно, ну тебе и не нужно быть добродетельным. Это не для тебя. На самом деле... – он пристально поглядел на сына, – ты, вероятно, всегда будешь стоять вне каких-либо нравственных норм ты не настолько смышлён, как Катберт или сынишка Ванни. Но это даже к лучшему. Так ты будешь непобедим.
Мальчик, до этого раздраженный, теперь почувствовал себя польщен ным, но вместе с тем и немного встревожился.
– Его...
– Повесят.
Мальчик кивнул:
– Я хочу посмотреть.
Старший Дискейн расхохотался, запрокинув в голову:
– Не такой уж и непобедимый, как мне казалось... или, может быть, просто тупой.
Внезапно он замолчал. Рука метнулась, как вспышка молнии, и сжала предплечье Роланда – крепко, до боли. Мальчик поморщился, но не вздрогнул. Отец смотрел на него долго и пристально, но Роланд не отвёл глаз, хотя это было гораздо труднее, чем, например, надеть клобучок на возбуждённого сокола.
     – Хорошо, можешь пойти посмотреть. – Он повернулся, чтобы уйти.
     – Отец?
     – Что?
     – Ты знаешь, о ком они говорили? Кто этот «наш добрый друг»?
     Отец обернулся и задумчиво поглядел на сына.
     – Да. Кажется, знаю.
     – Если его схватить, – проговорил Роланд в своей медлительной, может быть, даже чуть тяжеловатой манере, – тогда больше уже никого не придётся... ну, вздергивать. Как повара.
     Отец усмехнулся:
     – На какое-то время, наверное, да. Но в конечном итоге всегда кто-то найдётся, кого нужно вздёрнуть, как ты очень изящно выразился. Люди не могут без этого. Даже если и нет никакого предателя, рано или поздно такой отыщется. Люди сами его найдут.
     – Да. – Роланд мгновенно понял, о чем идёт речь. И, раз уяснив в себе это, запомнил уже на всю жизнь. – Но если вы его схватите, этого доброго друга...
     – Нет, – решительно оборвал его отец.
     – Почему нет?
     На мгновение мальчику показалось, что отец сейчас скажет ему почему. Но отец промолчал.
     – На сегодня, я думаю, мы уже поговорили достаточно. Оставь меня.
     Роланду хотелось напомнить отцу, чтобы он не забыл о своем обещании, когда придёт время казни, но он прикусил язык, почувствовав отцовское настроение. Он поднёс ко лбу тяжелый кулак, выставил одну ногу в вперёд и поклонился. Потом быстро вышел плотно закрыв за собой дверь. он уже понял, что отец хочет потрахаться. Мальчик не стал мысленно задерживаться на этом. Он знал, конечно, что его папа с мамой делают это... эту самую штуку... друг с другом, и был в курсе, как это все происходит. Но сцены, возникавшие в воображении при мысли об этом самом, всегда сопровождались ощущением неловкости и какой-то непонятной вины. Уже потом, несколько лет спустя, Сюзан расскажет ему историю про Эдипа, а он будет слушать её в молчаливой задумчивости, размышляя о причудливом и кровавом любовном треугольнике: отец, мать и Мартен– которого в определённых кругах прозывали – наш добрый друг Фарсон. Или, возможно, если добавить его самого, это было уже даже и не треугольник, а четырёхугольник.

11

    
Холм  Висельников располагался как раз у дороги на Тонтоун. В этом была некая поэтичность, которую смог бы, наверное, оценить Катберт, но уж никак не Роланд. Зато виселица произвела на Роланда неизгладимое впечатление: исполненная зловещего величия, она чёрным углом прочертила ясное голубое небо – и тёмный, изломанный силуэт, нависающий над столбовой дорогой.
     Тут день обоих ребят освободили от утренних занятий. Корт снимала ими усилиями прочёл записки от их отцов, шевеля губами и время от времени кивая головой. Закончив это трудоемкое дело, он аккуратно сложил бумажки и убрал их в карман. Даже здесь, в Гилеаде, бумага была навес золота. Потом Корт поднял глаза светло-лиловому рассветному небу и снова кивнул.
     – Подождите, – сказал он и направился к покосившейся каменной хижине, своему жилищу. Он быстро вернулся с ломтем грубого пресного хлеба, разломил его надвое и дал каждому по половинке. – Когда все закончится, вы оба положите ему это под ноги. И смотрите: сделайте, как я сказал, иначе я вам устрою на этой неделе весёлую жизнь. Спущу шкуру с обоих.
     Ребята не поняли ничего, пока не прибыли на место – верхом, вдвоём на мерине Катберта. Они приехали самыми первыми, часа за два до того, а остальные только ещё начали собираться, и за четыре до казни. Так что на холме Висельников было пустынно, если не считать воронов да грачей. Птицы были повсюду. Они громоздились на тяжелой поперечной балки – этакой станине смерти. Сидели рядком по краю моста. Дрались за места на ступеньках.
     – Их оставляют, – прошептал Катберт. – Мёртвых. Для птиц.
     – Давай поднимемся, – предложил Роланд.
     Катберт взглянул на него чуть ли не с ужасом.
     – Вот туда? А если...
     Роланд взмахнул рукой, оборвав его на полуслове:
      – Да мы с тобой заявились на сто лет раньше других. Нас никто не увидит.
      – Ну ладно.
Ребята медленно подошли к виселице. Птицы, негодующе хлопая крыльями, снялись с насиженных мест, каркая и кружа – ни дать ни взять толпа возмущенных крестьян, которых лишили земли. На чистом утреннем небе Внутреннего мира их тела вырисовывались чёрными плоскими силуэтами.
Только теперь Роланд почувствовал свою причастность к тому, что должно было произойти. В этом деревянном сооружение не было благородство. Оно никак не вписывалось безупречно отложенный механизм цивилизации, всегда внушивший Роланду благоговейный страх. Обычная покоробленная сосна из Лесного феода, покрытая белыми кляксами птичьего помета. Они были повсюду: на ступеньках, на ограждении, на помосте. И от них жутко воняло.
Роланд повернулся к Катберту, напуганный и потрясённый, и увидел на лице друга то же самое выражение.
– Я не смогу, Ро, – прошептал Катберт. – Не смогу я на это смотреть.
Роланд медленно покачал головой. это будет для них уроком, вдруг понял он, но не ярким и радостным, а, наоборот, чем-то древним, уродливым, изъеденным ржой... Вот почему их отцы разрешили им прийти на казнь. И с обычным своим упрямством и молчаливой решимостью Роланд взял себя в руки, готов встретить это ужасное «что-то», чем бы оно ни обернулось.
– Сможешь, Берт.
– Я ночью потом не засну.
– Значит, не будешь спать. – Роланд так и не понял, причём здесь сон.
Катберт схватил Роланда за руку и посмотрел на него с такой пронзительной болью взгляде, что Роланд снова засомневался и отчаянно пожалел о том, что в тот вечер они вообще сунулись в западную кухню. Отец был прав. Лучше бы все жители Тонтоуна – мужчины, женщины, дети – умерли. Лучше уж так, чем вот это.
И всё же. И всё же. Это был для него урок – страшно «что-то», острая, зазубренное, проржавелое, – и Роланд не мог его пропустить.
– Давай лучше не будем туда подниматься, – сказал Катберт. – Мы и так уже все увидели.
И Роланд не хотят кивнул, чувствуя, как это ужасное и непонятное «что-то» потихоньку его отпускает. Корт, будь он здесь, влепил бы им обоим по хорошей затрещине и заставил бы взобраться на помост, шаг за шагом... шмыгая по дороге разбитыми в кровь носами и глотая солёные сопли. Может быть, Корт даже забросил бы на перекладину новенькую пеньковую верёвку с петлей на конце, заставил бы их по очереди просунуть голову в петлю и постоять на дверце люка, чтобы прочувствовать все в полной мере. Корт непременно бы врезал им ещё раз, если бы кто-то из них вдруг захныкал или с испугу напрудил в штаны. И Корт, разумеется, был бы прав. В первый раз в жизни Роланду захотелось скорее стать взрослым.
     Нарочито медленно он отломил щепку от деревянного ограждения, положил её в нагрудный карман и только тогда отвернулся.
     – Ты это зачем? – спросил Катберт.
     Роланду очень хотелось сказать в ответ что-нибудь бравое, типа: Да так, на счастье... – но он лишь поглядел на Катберта и тряхнул головой.
      – Просто чтобы было, – сказал он чуть погодя. – Всегда.
     Они отошли подальше от виселицы и, усевшись на землю, стали ждать. Где-то через час начали собираться первые зрители, большинство – целыми семьями. Они съезжались на разваливающихся повозках и везли с собой еду: корзины с холодными блинами, начиненными джемом из диких ягод . В животе Роланда заурчало от голода, и он снова спросил себя: где тут достоинство, где благородство? Он даже подумал, что, может, достоинство и благородство – это очередная ложь, выдуманная взрослыми. или это такие сокровища, до которых так просто не доберёшься? Ему казалось, что даже в том, как Хакс бродил по чадящей кухне в своем перепачканном белом костюме и орал на поварят, и то было больше достоинства. Роланд сжал в кулаке щепку, которую отломил от ограждения на помосте. Рядом с ним на траве лежал Катберт с деланно безразличным лицом.

12

     В конце концов все оказалось не так уж и страшно, и Роланд был этому рад. Хакса привезли на открытой повозке, но узнать его можно было лишь по неохватному туловищу: ему завязали глаза чёрной широкой тряпкой, которая закрывала почти всё лицо. Кое-кто начал швыряться в него камнями, но большинство зрителей даже не оторвались от своих завтраков.
     Какой-то стрелок, которого мальчик не знал (он ещё порадовался про себя, что не отец вытащил чёрный камень), помог толстому повару подняться на эшафот, а осторожно видя его по руку. Двое стражников из Дозора заранее прошли вперёд и встали по обеим сторонам от люка. Хакс и стрелок забрались на помост, стрелок перекинул верёвку петлей через перекладину, надел петлю Хаксу на шею и затянул её так, чтобы узел оказался точно под левым ухом. Птицы улетели, но Роланд знал, что они выжидают и скоро вернутся.
     – Не желаешь покается? – спросил стрелок.
     Мне не в чем каяться. – Слова Хакса прозвучали на удивление отчётливо, а в его голосе явственно слышалось какое-то странное достоинство, несмотря на то что его заглушала та чёрная тряпка, закрывавшая рот. Ткань легонько колыхалась под тихим ветерком, который только что поднялся. – Я не забыл лица своего отца, оно всегда было со мной.
     Роланд внимательно пригляделся к толпе, и то, что он там увидел, его встревожило. Что это – сострадание? Может быть, восхищение? Надо будет спросить у отца. Если предателей называют героями («Или героев – предателями», – мрачно подумал Роланд), значит, пришли тёмные времена. Воистину, тёмные времена. Жаль, что ему не хватает пока разумения разобраться во всём как следует. Он подумал про Корта и про хлеб, который он дал им с Катбертом. Теперь мальчик испытывал к своему наставнику искреннее презрение. Близок день, когда Корт будет служить ему. Может быть, только ему, а Катберту – нет. Может быть, Катберт согнётся под непрерывным градом нападок Корта и останется конюхом или пажом (или ещё того хуже – станет надушеным или напомаженным дипломатом, которые слоняются по приемным и вместе с впавшими в маразм престарелыми королями и принцами тупо пялиться все псевдомагические хрустальные шары). катберт – да, может быть. Но он, Роланд, – нет. Он это знал. Он создан для безбрежных просторов и дальних странствий. Уже потом, вспоминая об этом в своем одиночестве, Роланд сам диву давался, что такая судьба когда-то казалась ему заманчивой.
     – Роланд?
     – Да тут, я тут. – Он взял Катберта за руку, и их пальцы сцепились намертво.
     – Виновный в злоумышлениях на убийство и в подстрекательстве к мятежу, – громко проговорил стрелок на эшафоте, – ты отвернулся от света, и я, Чарльз, сын Чарльза, отправляю тебя во тьму, на веки вечные.
     Ропот прошел толпе, кое-где даже послышались возмущенные крики.
     – Я никогда...
     – Свои басни будешь рассказывать там, гнусный червь. В мире загробном, – сказал Чарльз, сын Чарльза, и нажал на рычаг.
     Крышка люка упала. Хакс ухнул вниз. Он все ещё пытался что-то сказать. Роланд это запомнил. На всю жизнь. Повар умер, все ещё пытаюсь что-то сказать. Напоследок. Где, интересно, закончит он фразу, начатую на земле? Его слова заглушил явственный хруст – такой звук издает сухое полено в очаге зимней холодной ночью.
     Ну всё было не так уж уж и страшно. Ноги повара дёрнулись и разошлись буквой V. Толпа испустила удовлетворённый вздох. Стражники из Дозора, что все время казни стояли по стойке «смирно», теперь расслабились и с равнодушным видом принялись наводить порядок. Стрелок медленно спустился с помоста, вскочил в седло и поскакал прочь, бесцеремонно прокладывая себе путь прямо сквозь столпу жующих свои блины зевак. Некоторым особо медлительным даже досталось кнутом. Остальные в панике разбежались, освобождая дорогу.
     Когда все закончилось, люди тут же принялись расходиться. Толпа рассосалась быстро, и где-то минут через сорок ребята остались одни на невысоком пригорке, который они избрали своим наблюдательным пунктом. Птицы уже возвращались, чтобы рассмотреть новое подношение. Одна по-приятельски уселась на плече Хакса и принялась теребить клювом блестящее колечко, которое повар всегда носил в правом ухе.
     – Он совсем на себя не похож, совсем, – сказал Катберт.
     – Да нет, похож, –  уверено отозвался Роланд, когда они вместе подошли к виселицы, сжимая в руках куски хлеба. Катберт выглядел как-то растерянно и смущенно.
     Они остановились под самой перекладиной, глядя на покачивающееся тело. Катберт чуть ли не с вызовом протянул руку и коснулся одной волосатой лодыжки. Тело закачалось сильнее и повернулось вокруг своей оси.
     Потом они быстренько раскрошили хлеб и рассыпали крошки под болтающимися ногами. По дороге обратно Роланд оглянулся. Всего один раз. Теперь их было там несколько тысяч– птиц. Стало быть, хлеб – он понял это, но как-то смутно – был только символом.
     – А знаешь, это было неплохо, – сказал вдруг Катберт. – Я... Мне понравилось. Правда, понравилось.
     Слова друга не потрясли Роланда, хотя на него самого эта казнь не произвела особенного впечатления. Он только подумал, что вполне понимает Катберта. Так что, может быть, он ещё не безнадёжен, Катберт. Может быть, он и не станет придурочным дипломатом.
     – Я не знаю, – ответил он. – Но это действительно было что-то.
     А через пять лет страна все же досталась «доброму другу», но к тому времени Роланд уже был стрелком, его отец умер, сам он сделал себя убийцей – убийцей и собственной матери, – а мир сдвинулся с места.
     И начались долгие годы далёких странствий.

13

     – Смотрите. – Джейк указал наверх.
     Стрелок запрокинул голову и вдруг почувствовал резкую боль в правом бедре. Он невольно поморщился. Уже два дня они шли по предгорьям. Хотя воды в бурдюках осталось всего ничего, теперь это уже не имело значения. Скоро воды будет много. Пей – не хочу.
     Он проследил взглядом за пальцем Джейка: вверх мимо зелёной равнины на плоскогорье – обнаженным сверкающим утёсам и узким ущельям... и ещё выше, к самым снежным вершинам.
     В смутной, далёкой крошечной чёрной точке (это могла быть одна из тех крапинок, которые постоянно плясали перед глазами стрелка – только она не плясала и не дрожала, а оставалась всегда неизменной) стрелок распознал человека в чёрном. Тот карабкался вверх по крутому склону с убийственной быстротой– малюсенькая мушка на громадной гранитной стене.
     – Это он? – спросил Джейк.
     Стрелок смотрел на безликое пятнышко, что выделывало акробатические номера на отрогах горного хребта, и не чувствовал ничего, кроме какой-то тревожной печали.
     – Это он, Джейк.
     – Как вы думаете, мы его догоним?
     – Теперь только на той стороне. И то если не будем стоять, тратить время на разговоры.
     – Они такие высокие, горы, – сказал Джейк. – А что на той стороне?
     – Я не знаю, – ответил стрелок. – И, наверное, никто не знает. Раньше, может быть, знали. Пойдём, малыш.
     Они снова пошли вверх по склону. Мелкие камешки летели у них из-под ног, и струйки песка стекали вниз, к пустыне, что распростерлась у них за спиной плоским прокаленным противнем, которому, казалось, нет конца. Наверху, высоко-высоко над ними, человек в чёрном продолжал свой упорный подъём к вершине. Отсюда нельзя было определить, оглядывался он на них или нет. Казалось, он легко перепрыгивает через бездонные пропасти, без труда взбирается по отвесным склонам. Пару раз он исчезал  из виду, но всегда появлялся снова, пока фиолетовая пелена сумерек не скрыла его окончательно. они разбили лагерь и устроились на ночлег. Почти все это время мальчик молчал, и стрелок даже подумал, уж не знает ли парень о том, что сам он давно уже интуитивно почувствовал. Почему-то он вспомнил лицо Катберта, разгоряченное, испуганное, возбуждённое. Вспомнил хлебные крошки. И птиц. «Так вот всё и кончается, – подумал он. – Всякий раз всё кончается именно так. Все начинается с поисков и дорог, что уводят вперёд, но все дороги ведут в одном место – туда, где свершается смертная казнь. Человекоубийство».
     Кроме, быть может, дороги к Башне. Где ка покажет свое истинное лицо.
     Мальчик – его жертва, обречённая на заклание, – с таким невинным и совсем ещё детским лицом в свете крошечного костерка, заснул прямо над плошкой с бабами. Стрелок укрыл его попоной и тоже улёгся спать.