Стрелок

ОРАКУЛ И ГОРЫ
1

Мальчик нашел прорицательницу, и та едва его не уничтожила.
Какое-то глубинное инстинктивное чувство пробудило стрелка ото сна посреди бархатной тьмы, что пришла вслед за лиловыми сумерками. Это случилось, когда они с Джейком добрались до участка почти ровной, поросшей травой земли на первом уступе предгорий. Даже на самых трудных подъемах, когда им приходилось карабкаться вверх, выбиваясь из сил и борясь буквально за каждый фут под нещадно палящим солнцем, они слышали стрекот сверчков, соблазнительно протирающих лапками посреди вечной зелени ивовых рощ, распростёршихся выше по склону. Стрелок оставался спокойным, мальчик тоже вроде бы сохранял спокойствие – внешне по крайней мере, - так что стрелок даже им гордился. Но Джейк не сумел скрыть этого дикого выражения глаз, которые стали бесцветными и застывшими, как у лошади, что почуяла воду и не понесла только благодаря воле всадника, – как у лошади, которая дошла до того состояния, когда удержать её может только глубинное взаимопонимание, а никак не шпоры. Стрелок хорошо понимал, что творится с Джейком, хотя бы уже по тому, как неистово и безумно его собственное тело отзывалась над дразнящий стрекот сверчков. Его руки, казалось, сами ищут острые выступы в камне, чтобы окорябаться в кровь, а колени так и стремятся к тому чтобы их исполосовали глубокими саднящими порезами.
     Всю дорогу солнце палило нещадно; даже на закате, когда оно разбухало и багровело, как в лихорадке, оно до последнего жарко светило сквозь расщелины между скалами по левую руку, слепило глаза, обращало каждую капельку пота в сверкающую призму боли.
     А потом появилась трава: поначалу – лишь чахлая жёлтая поросль, но поразительно жизнеспособная. Она с завидным упорством цеплялась за худосочную размытую почву. Дальше, чуть выше по склону, показались редкие пучки ведьминой травы, которые очень быстро сменились густой, буйной зеленью. А потом в воздухе разлилось первое благоухание уже настоящей травы, что росла вперемежку с тимофеевкой под сенью первых карликовых елей. Там, в тени, стрелок заметил коричневый промельк. Он выхватил револьвер, выстрелил раз и подбил кролика прежде, чем Джейк успел вскрикнуть от изумления. А уже через секунду стрелок убрал револьвер в кобуру.
     – Здесь мы и остановимся, – сказал он.
     Ещё выше по склону были деревья: зелёные ивы. Зрелище – поразительное после выжженной стерильной пустыни, бесконечного голого сланца. Где-то в глубине этой рощи обязательно есть родник, может быть, даже и не один, и там наверняка попрохладнее, но все же лучше остаться здесь, на открытом месте. Силы парнишки, похоже, уже на исходе, а ведь вовсе не исключено, что в сумраке рощи гнездятся летучие мыши-вампиры. Их крики могли разбудить мальца, как бы он крепко не спал, а если это и вправду вампиры, то вполне могло так получиться, что они оба уже не проснутся... во всяком случае, в этом мире.
     – Пойду дров наберу, – сказал мальчик.
     Стрелок улыбнулся:
     – Нет, не надо тебе ни никуда ходить. Лучше сядь, Джейк. Посиди.
     Чья эта фраза? Какой-то женщины. Сюзан? Стрелок не помнил. Время ворует память, как любил говорить Ванни. Вот про Ванни он помнил.
     Мальчик послушно сел. Когда стрелок вернулся, Джейк уже спал в траве. Большой богомол совершал свое вечернее омовение прямо на упругой челке парнишки. Стрелок рассмеялся – в первый раз за бог знает сколько времени, – разжег костер и отправился за водой.
     Заросли ив оказались гуще, чем показалось ему поначалу, и в блекнувшем свете заходящего солнца там было довольно-таки неуютно. Но он набрел на ручей, бдительно охраняемый квакшами и лягушками. Стрелок наполнил водой один бурдюк... и вдруг замер. Звуки ночи всколыхнули в нём какое-то тревожное сладострастие – чувственность, которую не смогла разбудить даже элли, та женщина с которой он был в Талле. Но от Элли ему было нужно другое: чтобы она рассказала ему всё, что ему надо было знать. Стрелок отнёс это странное ощущение на счёт резкой, ошеломляющей смены обстановки после пустыни. После всех этих бессчетных миль голого сланца мягкость вечернего сумрака казалась почти непристойной.
Он вернулся к костру и, пока закипала вода в котелке, освежевал кролика. Вместе с последней банкой консервированных овощей из кролика вышло отличное рагу. Стрелок разбудил Джейка, а потом долго смотрел, как парнишка ест: отрешенно и сонно, но жадно.
– Завтра мы никуда не пойдём. Побудем здесь, – сказал стрелок.
– Но человек, за которым вы гонитесь... этот священник...
– Он не священник. И не волнуйся. Никуда он от нас не денется.
– Откуда вы знаете?
Стрелок лишь покачал головой. Просто он знал, что так будет... и ничего в этом знании хорошего не было.
После ужина он ополоснул жестяные банки, из которых они ели (опять поражаясь тому, как он небрежно расходует воду), а когда обернулся, Джейк уже спал. Стрелок вновь ощутил знакомые толчки в груди, будто что-то внутри то вздымается, то опадает – это странное чувство, которое он безотчётно связывал с Катбертом. Они были ровесниками, но Катберт казался намного моложе.
Его папироса упала в траву, и он носком в сапога подтолкнул её в костёр. Потом он ещё долго смотрел на огонь, на чистое жёлтое пламя, совсем непохожее на пламя от горящей бес-травы. В воздухе разлилась изумительная прохлада. Стрелок лёг на землю спиной к костру.
Откуда-то издалека, из ущелья, теряющегося в горах, доносились глухие раскаты грома. Он уснул. И увидел сон.

2

Сюзан Дельгадо, его любимая, умирала у него на глазах.
А он смотрел. Его руки держали – по два дюжих крестьянина с каждой стороны, – шею его стиснул тяжелый и ржавый железный ошейник. На самом деле все было не так – его даже не было там, на площади, но сон – это сон, у него своя логика и свои законы.
Он смотрел, как она умирает. Даже сквозь гарь и дым он различал запах её горящих волос, слышал крики толпы: «Гори огнем!»... и видел цвет своего собственного безумия. Сюзан, прелестная девушка у окна, дочь табунщика. Как она мчалась по Спуску, и их тени – лошади и всадницы – сливались в единую тень. Она была словно сказочная существо из легенды, необузданная и свободная. Как они с ней бежали, держались за руки, по кукурузному полю. А теперь люди, собравшиеся у помоста, кидали в неё кукурузными листьями, и листья загорались прямо на лету, ещё прежде, чем падали в пламя. «Приходи, жатва», – кричали они, заклятые враги света и любви, а где-то гаденько хихикала ведьма. Риа, так её звали, старую каргу. А Сюзан чернела, обугливаясь в огне, её кожа трескалась, и...
Она что-то пыталась ему прокричать?
– Мальчик, – кричала она. – Ролланд, мальчик!
Он рванулся, увлекая за собой своих стражей. Железный ошейник врезался в шею, и Роланд услышал, как из его орла рвётся скрежещущий, сдавленный хрип. В воздухе стоял тошнотворный сладковатый запах поджаренного мяса.
Мальчик смотрел на него из окна высоко над костром, из того же окна, где когда-то сидела Сюзан – та, которая научила его быть мужчиной, – сидела и напевала старинные песни: «Эй, Джуд», «Вольную волю большой дороги» и «Беспечную любовь». Мальчик стоял у окна, как гипсовая статуя святого в соборе. Его глаза были словно из мрамора. Лоб Джейка пронзал острый шип.
Стрелок ощутил, как из самых глубин нутра рвётся сдавленный, режущий горло вопль, означающий начало безумия.
– Н-н-н-н-н-н-н-н...

3

Роланд вскрикнул и проснулся от того, что его обожгло пламя костра. Он сел рывком, всё ещё ощущая присутствие страшного сна про Меджис где-то рядом. Сон душил его, как железный ошейник, который сжимал его шею во сне. Когда он рванулся Сюзан, здесь, наяву, он нечаянно попал рукой в гаснущее угли костра. Он поднёс руку к лицу, буквально физически ощущая, как сон улетает прочь, оставляет только застывший образ мальчика, Джейка, белого как мел. Святого для демонов.
– Н-н-н-н-н-н-н-н...
Он вгляделся в таинственный сумрак ивовой рощи, держа револьверы наготове. В последних отблесках костра его глаза были похожи на две алые амбразуры.
– Н-н-н-н-н-н-н-н...
Джейк.
Стрелок вскочил на ноги и побежал. Луна уже поднялась и в ночном небе горьким блеклым диском, и след Джейка был явственно виден в росе. Стрелок нырнул под первые ивы, перебрался через ручей, подняв брызги, и вскарабкался на другой берег, скользя по мокрой траве (даже сейчас его тело наслаждалось этим ощущением). Ветви ив, точно розги, хлестали его по лицу. Деревья здесь росли гуще и не пропускали лунного света. Стволы поднимались кренящимися тенями. Трава, теперь высотой до колен, била стрелка по ногам. Трава ласкала его, как бы приглашая прилечь, отдохнуть, насладиться прохладой. Насладиться жизнью. Полусгнившие мёртвую ветви тянулись к нему, пытаюсь схватить за голени, за машонку. Стрелок на мгновение замер, вскинул голову и принюхался. Ему помогло дуновение ветерка. Мальчик, конечно же, не благоухал. Как, впрочем, и сам стрелок. Ноздри стрелка расширились, какой обезьяны. Он различил слабый терпкий запах – безошибочный запах пота. Он рванулся вперёд, сквозь бурелом, ежевику и завалы упавших веток – бегом по тоннелю из нависающих ветвей ив и сумаха. Вперед.
Задевая плечами древесный мох, цепляющийся за одежду понурыми, мертвенно-серыми щупальцами.
Он продрался сквозь последнюю баррикаду из сплетённых ивовых ветвей и выбрался на поляну, открытую звёздам. Самый высокий пик горной гряды белел, точно череп, на неимоверной высоте.
На поляне был круг из чёрных стоячих камней. В лунном свете он походил на какую-то причудливую, фантастическую ловушку для диких зверей. В центре круга располагался камень алтарь... жертвенник – очень старый, поднимающийся из земли на могучем плече базальта.
Мальчик стоял перед чёрным алтарем, дрожа и раскачиваясь взад-вперёд. Его руки дёргались, словно через них пропустили электрический ток. Стрелок резко выкрикнул его имя, и Джейк ответил ему неразборчивым возгласом отрицания. Лицо мальчика, похожее на бледное смазанное пятно и почти полностью загороженное его левым плечом, выражало одновременно и страх, и восторг. И было в нём что-то ещё.
Стрелок вступил в круг камней, и Джейк закричал, отшатнувшись и вскинув руки. Теперь стрелку было видно его лицо, и он разглядел на нём ужас, и страх, и мучительное наслаждение.
Стрелок ощутил, как к нему прикоснулся дух – дух оракула. Суккуб. Его чресла наполнились жаром – нежным и мягким и всё-таки тягостным. Голова у него закружилась, язык как будто распух во рту и стал болезненно чувствительным даже к слюне.
Стрелок не знал, что его подтолкнуло, но, повинной есть порыву, он быстро вытащил из кармана полусгнившую челюсть, которую носил с собой с того дня, как нашел её в логове Говорящего Демона на дорожной станции. Он не понимал, что делает, но это его не пугала – он привык повиноваться своим инстинктом. И они никогда его не подводили. Стрелок выставил челюсть перед собой, эту истлевшую кость, застывшую в доисторическом оскале. Указательный палец и мизинец свободной руки сами сложились рожками в древнем знаке оберега от дурного глаза.
     Волна чувственности отхлынула, словно кто-то резко сорвал тяжелый полог.
     Джейк снова вскрикнул.
     Стрелок подошел к нему, выставив челюсть перед невидящими глазами мальчишки.
     – Смотри сюда, Джейк... смотри.
     Влажный всхлип боли. Джейк попытался отвести взгляд и не смог. На мгновение стрелку показалось, что парнишку сейчас разорвёт на части – но не телом, а разумом. Его глаза закатились, остались видны лишь белки. А потом Джейк упал. Его обмякшее тело плавно осело на землю, одна рука почти коснулась каменного алтаря. Стрелок опустился на одно колено и взял Джейка на руки. Мальчик был на удивление лёгким; за время их долгого пути по пустыне он высох, как лист в ноябре.
     Роланд буквально физически ощутил, как дух, обитающий в каменном круге, заметался в ревнивом гневе – у него отобрали добычу. Как только стрелок вышел из круга, это буйство бесплодной ревности разом исчезло. Он отнёс Джейка обратно в лагерь. К тому времени судорожное беспамятство мальчика сменилось крепким сном.
     Стрелок нам мгновение замер над серыми останками выгоревшего костра. Лунный свет, омывающий лицо Джейка, снова напомнил ему о святом из церкви, о неведомой гипсовой чистоте. Он обнял парнишку покрепче и неловко чмокнул его в щеку, вдруг осознав, что любит его. Хотя, может быть, даже не так. Может быть, он полюбил этого мальчика с первого взгляда (как и Сюзан Дельгадо) и только теперь разрешил себе в этом признаться.
     И тут ему показалось, что он почти явственно слышит смех человека в чёрном. Откуда-то сверху, издалека.

4

Джейк звал его. От этого стрелок и проснулся. Вчера ночью он крепко-накрепко привязал парнишку к одному из ближайших кустов, и мальчик, наверное, испугался. И к тому же наверняка хотел есть. Судя по солнцу, было уже почти девять тридцать.
     – Зачем вы меня привязали? – спросил Джейк с обидой, когда стрелок развязал тугой узел на попоне. – Я же не собирался от вас убегать!
     – Не собирался, а всё-таки убежал. – Стрелок улыбнулся, когда у парнишки вытянулось лицо. – Пришлось встать и бежать за тобой. Ты ходил во сне.
     – Правда? –недоверчиво переспросил Джейк. – Никогда раньше такого не де...
     Стрелок кивнул, вытащил из кармана челюсть и поднёс её к лицу Джейка. Тот отпрянул,  закрывшись руками.
     – Вот видишь?
     Мальчик, смутившись, кивнул.
     – А что случилось?
     – Сейчас у нас нет времени на разговоры. Мне нужно будет уйти. Может быть, на весь день. Так что слушай меня, малыш. Это важно. Если я не вернусь до заката...
     На лице Джейка промелькнул страх.
     – Вы меня бросаете!
     Стрелок только пристально посмотрел на него.
     – Нет, – сказал Джейк. – Кажется, нет. Если бы вы хотели меня бросить, вы бы давно меня бросили.
     – Ну вот, видишь. Ты и сам все понимаешь. А теперь слушай, и слушай внимательно. Сейчас я уйду, а ты останешься здесь. И никуда отсюда не уходи. Чтобы ни случилось, не уходи с этой поляны. А если вдруг ты почувствуешь что-то странное... что-нибудь подозрительное... просто возьми эту кость и не выпускай из рук.
Ненависть и отвращение на лице Джейк смешались с каким-то непонятным смущением.
– Нет, я не смогу... не смогу.
– Сможешь. Придётся смочь. И особенно после полудня. Это очень важно. Если придётся взять кость, у тебя могут возникнуть всякие неприятные ощущения. Например, голова заболит или будет тошнить. Но это быстро пройдёт. Ты понял?
– Да.
– И ты сделаешь, как я сказал?
– Да, но зачем вам куда-то идти? – всхлипнул Джейк.
– Просто так нужно.
Стрелок вновь ловил в глазах Джека словно бы отблеск стали – завораживающий и загадочный, как рассказ мальчика про неведомый город, где дома так высоки, что их верхушки в прямом смысле слова скребут по небу. Мальчик напоминал ему даже не Катберта, а Алана, ещё одного его близкого друга. В отличие от шутника из задиры Катберта Алан был тихим и скромным. И на него всегда можно было положиться. И он ничего не боялся.
– Хорошо, – сказал Джейк.
Стрелок осторожно положил челюсть на землю рядом со остывшим кострищем. Она ухмылялась в высокой траве, точно какое-нибудь истлевшее ископаемое, которое снова увидело дневной свет после долгой и беспросветной ночи длиной в пять тысяч лет. Джейк старался на неё не смотреть. Лицо мальчика было бледным и несчастным. Стрелок даже подумал, может быть, усыпить паренька и распросить его обо всём, что случилось с ним в круге коней, но потом рассудил, что он немногого этим добьётся. Он так уже знал, что дух из круга камней, вне всяких сомнений, демон и, вполне вероятно, оракул. Демон, лишенный формы и тела, бесплотная сексуальная аура, наделённая даром ясновидения. Ему вдруг подумалось не без язвинки, уж не душа ли это Сильвии Питтстон, той необъятной толстухи, чье мелочное торгашество религиозными откровениями и привело к столь трагичной развязке в Талле... но нет. Это не Сильвия. Камни круга дышали древностью – они ограждали обиталище демона, обозначенное задолго до начала истории этого мира. Существо в круге – древнее... и коварное. Но стрелок знал, как говорить с оракулом, и был уверен, что мальчику не придётся воспользоваться костяным мойо, оберегом. Голос и разум пророчицы будут заняты им. Более чем. А ему нужно выведать кое-что, несмотря на весь риск... а риск был, и немалый. И всё-таки ради Джей К, ради себя самого ему нужно было добыть эти сведения. Во что бы то ни стало.
Стрелок открыл свой кисет и, порывшись в табаке, достал крошечный предмет, завёрнутый в обрывок белой бумаги. Он покатал его в пальцах, которых уже очень скоро не будет, и рассеянно взглянул на небо. Потом развернул бумажку и извлёк содержимое – маленькую белую таблетку с пообтершимися за годы странствий краями.
Джейк с любопытством взглянул на неё.
– Это что?
Стрелок издал короткий смешок.
– Корт часто рассказывал нам легенду , о том, как древние боги решили поссать над пустыней – и так получился мескалин.
Джейк озадачено нахмурился.
– Это такое снадобье, – пояснил стрелок. – Но не из тех, которые усыпляют. А такое, которое, наоборот, взбадривает. Ненадолго.
– Как ЛСД, – сказал мальчик, и его взгляд снова стал озадаченным.
– А что это? – спросил стрелок.
– Я не знаю, – ответил Джейк. – Просто слово всплыло. Это, наверное, оттуда... ну, вы понимаете. Оттуда, что было раньше.
Стрелок кивнул, но всё-таки он сомневался. Он никогда не слыхал, чтобы мескалин называли ЛСД.этого не было даже в древних книгах Мартена.
– А это вам не повредит? – спросил Джейк.
– До сих пор не вредило, – уклончиво отозвался стрелок и понял сам, что его ответ прозвучал не особенно убедительно.
– Мне это не нравится.
– Не бери в голову.
Стрелок опустился на корточки, отхлебнул воды из бурдюка и проглотил таблетку. Как всегда, реакция наступила мгновенно: рот, казалось, переполнился слюной. Стрелок уселся перед потухшим костром.
– А когда эта таблетка подействует? – спросил Джейк.
– Не сразу. Помолчи пока, ладно?
И Джейк замолчал. Он сидел тихо, и только в его напряженном взгляде читалось неприкрытое подозрение, пока он наблюдал, как стрелок совершает свой неспешный ритуал: чистит револьверы.
Стрелок убрал револьверы в кобуры
– Сними рубашку, Джек, и дай её мне.
Джейк с явной неохотой – может быть, он стеснялся своих выпирающих рёбер – стянул через голову вылинявшую рубашку и протянул её Роланду.
Стрелок достал иголку, которую всегда носил при себе в боковом шве джинсов потом нитки – из пустой ячейки в патронаше – и принялся зашивать длинную прореху на рукаве рубашки. Потом он вернул рубаху Джейку и тут же почувствовал, что мескалин начинает действовать: желудок стянула, а все тело как будто свело судорогой.
– Мне пора, – сказал он, поднимаясь на ноги.
Мальчик тоже приподнялся; и по его лицу прошла тень беспокойства, а потом он сел обратно.
– Вы там тоже поосторожнее, – сказал он. – Пожалуйста.
– Не забывай про челюсть.
Проходя мимо, стрелок положил руку на голову Джейку и потрепал его по светлым, цвета созревающей кукурузы волосам. Испугавшись собственного порыва, стрелок коротко хохотнул. Джейк смотрел ему вслед тревожный улыбкой – смотрел, пока стрелок не скрылся изведу в сплетении ив.

5

Стрелок направился к кругу камней, остановившись всего лишь раз, чтобы напиться прохладной воды из ручья. Склонившись к воде, он увидел свое отражение в крошечной заводи, обрамлённой мхом и плавучими листами кувшинок; на миг стрелок замер, зачарованно глядя на себя, как Нарцисс. Его сознание уже начало перестраиваться, течение мыслей замедлилось, преодолевая, казалось, возросшую многозадачность каждого понятия, каждого импульса восприятия. Вещи вокруг обрели глубину и весомость, прежде скрытые. Стрелок по помедлил ещё мгновение, потом поднялся и вгляделся в сплетении ив. Сквозь ветви струился свет солнца – золотистый и будто сотканный и пылинок. Стрелок постоял пару секунд, наблюдая за пляской пылинок и крошечных мошек, а потом пошёл дальше.
     Прежде это снадобий частенько его раздражало: его «эго», слишком сильная (а может, ещё и слишком примитивное), не получало удовольствия от того, что его затеняли, отодвигали задний план, делая мишенью для более чутких, более проникновенных эмоций – они щекотали его, как кошачьи усы, и его это бесило. Но на этот раз ему было спокойно. И это было хорошо.
     Он вышел на поляну, вступил в круг и встал там, позволив своим мыслям течь свободно. Да, теперь оно надвигалось быстрее, настойчивее и жёстче. Трава резала глаз своей зеленью; казалось, стоит только коснуться её рукой, и рука тоже окраситься в зелёный. Он еле сдержал шаловливое искушение – попробовать.
     Но прорицательница молчала. Не было сексуального возбуждения.
     Он подошел к алтарю и застыл на мгновение перед плоским камнем. Мысли путались. Зубы во рту ощущались как что-то лишнее, чужеродные – словно крошечные могильные камни в розовой влажной земле. Мир наполнился светом, слишком резким и ярким. Стрелок забрался на алтарь и лёг на спину. Его сознание превратилось в дремучие дебри, мысли – в причудливые растения, которых он в жизни не видел и даже не подозревал, что такие бывают: густое сплетение ив на берегах мескалинового ручья. Небо стало водой, и он воспарил над ней. От одной этой мысли голова у него закружилась, но его это уже не тревожило.
   Ему вдруг вспомнились строчки из одного старинного стихотворения, на этот раз – не детские стишки, нет. Его мама боялась всех зелий и неизбежной потребности в них (как боялась она и Корта, его обязанности бить мальчишек). Эти стихи дошли до них из одного из Убежищ мэнни к северу от пустыни, где люди все ещё живут в окружении механизмов, которые в основном не работают... а те, что работают, иногда пожирают людей. Строки кружились сознание, напоминаю ему – безо всякой связи, как это всегда и бывает при мескалиновом наплыве – о снежинках внутри стеклянного шара, который был у него в детстве, такой таинственный, полу сказочный шар:

Туда заказан людям вход.
Там, за пределом чёрных вод, –
Глубины  ада...

     В деревьях, нависающих на алтарем, проступали лица. Как зачарованы, он отрешённо смотрел на них: вот дракон, извивающийся и зелёный, вот древесная нимфа с манящими руками-ветвями. Вот живой череп, расплывающийся в ухмылки. Лица. Лица.
     Недавно трава на поляне из затрепетала, склонилась.
     Я иду.
     Я иду.
     Смутное волнение в глубинах его плоти.  «Не слишком ли далеко я зашёл?» – успел ещё подумать стрелок. От душистой травы на Спуске, где они лежали со Сюзан, – вот до такого.
     Она прижалась к нему: тело, соткано из ветра, грудь – из сплетения ароматов жасмина, жимолости и роз.
     – Пророчествуй, – сказал он. Во рту появился противный металлический привкус. – Скажи всё, что мне надо знать.
     Вздох. Тихий всхлип. Плоть стрелка напряглась, затвердела. Лица склонялись к нему из листвы, а за ними виднелись горы – суровые и безжалостные, с оскаленными зубами вершин.
     Тело, прильнувшее к нему, вдруг заерзало, пытаясь его побороть. Он почувствовал, как его руки сами сжимается в кулаки. Она наслала ему ведение. Пришла к нему в облике Сюзан. Это Сюзан Дельгадо лежала сейчас на нём. Сюзан, прелестная девушка у окна, которая ждала его в заброшенной хижине грутовщика на Спуске – ждала, распустив волосы по спине и плечам. Он от отвернулся. Но её лицо вновь оказалось у него перед глазами.
     Розы, жимолость и жасмин, прошлогоднее сено... запах любви.
     Люби меня.
    – Предсказывай, – сказал он. – И говори правду.
     – Пожалуйста, – плакала пророчица.– Почему ты такой холодный? Здесь всегда так холодно...
    Руки скользили по телу стрелка, дразнили его, разжигали огонь. Тянули. Подталкивали. Увлекали. Ароматная чёрное щель. Влажная, тёплая...
     Нет. Сухая. Холодная. Мёртвая бесплодная.
     – Сжалься, стрелок. О пожалуйста. Прошу тебя. Умоляю о милости! Сжалься!
     – А ты бы сжалилась над мальчиком?
     – Какой ещё мальчик?! не знаю я никакого мальчика. Мальчики мне не нужны. Пожалуйста. Я прошу.
     Жасмин, розы, жимолость. Прошлогодние сена, где ещё теплится дух летнего клевера. Масло, пролитое из древних урн. Бунт плоти.
     – Потом, – сказал он. – Если то, что ты скажешь, как-то мне пригодится.
     – Сейчас. Пожалуйста. Сейчас.
     Он позволил своему сознанию раскрыться перед ней, но только – сознанию, разуму, которые есть полная противоположность чувствам. Тело, нависающее над ним, внезапно застыла и словно бы закричало. Его мозг превратился в канат, серый и волокнистый – и каждый как будто тянул этот канат на себя. На несколько долгих мгновений исчезли все звуки, кроме тихого дыхания стрелка и лёгкого дуновения ветра, от которого лица в листве дрожали, строили рожи, подмигивали ему. Даже птицы умолкли.
     Её хватка ослабла. Снова раздались рыдания и вздохи. Нужно действовать быстро, иначе она уйдёт, ибо стараться теперь означает для неё ослабнуть, опять растворится в бесплотности. По-своему, может быть, умереть. Он уже чувствовал, как она отступает, ускользает из круга камней. Ветер выводил на траве трепещущие, перекошенные узоры.
     – Пророчествуй, – сказал он и сурово добавил: – И говори правду.
     Тяжелый, усталый вздох. Он бы уже сейчас сжалился на дней и выполнил её просьбу – если бы не Джейк.  Если бы вчера ночью стрелок опоздал, Джейк был бы мёртв. Или сошел бы с ума.
     – Тогда спи.
     – Нет.
     – Тогда пребывай в полусне.
     То, о чем она просила,– это было опасно. Но, наверное, необходимо. Стрелок поднял глаза к лицам в листве. Там шло представление: целое действо ему на забаву. Миры возникали и рушились у него на глазах. На слепящем песке вырастали империи – там, где вечные механизмы усердно трудились в припадке неистового электронного сумасшествия. Империи приходили в упадок и погибали. Вращение колёс, что трудились бесшумно и бесперебойно, потихоньку замедлялось. Колеса уже начинали скрипеть и визжать, а потом останавливались навсегда. С точные канавы концентрических улиц, обшитых листами нержавеющей стали, заносило песком под темнеющими небесами, полными звёзд, что сверкали, как россыпи холодных камней-самоцветов. И сквозь всё это несся ветер – умирающий ветер перемен, пропитанный запахом корицы, запахом позднего октября. Стрелок наблюдал, как меняется мир, как мир сдвигается с места.
     – Три. Вот число твоей судьбы.
     – Три?
     – Да. Три – мистическое число. Трое стоят в средоточии твоего поиска. Другое число будет позже. А сейчас их трое.
     – Кто эти трое?
     –«Мы провидим лишь малые части, и тем туманится зеркало предсказаний».
     – Говори всё, что видишь.
     – Первый молод, темноволос. Сейчас стоит он на грани грабежа и убийство. Демон его осаждает. Имя демона – ГЕРОИН.
     – Что за демон? Я такого не знаю.
     –«Мы провидим лишь малые части, и тем туманится зеркало предсказаний». Есть иные меры, стрелок, и иные демоны. Воды сии глубоки. Смотри внимательно. Не пропусти двери. Ищи розы и не найденные двери.
     – Кто второй?
     – Вторая. Она передвигается на колёсах. Больше ей ничего не вижу.
     – А третий?
     – Смерть... но не твоя.
     – Человек в чёрном? Где он?
     – Он рядом. Уже скоро ты будешь с ним говорить.
     – О чём будем мы говорить?
     – О Башне.
     – Мальчик? Джейк?
     –...
     – Расскажи мне про мальчика!
     – Мальчик – твои врата к человеку в чёрном. Человек в чёрном – твои врата к тем троим. Трое – твой путь к Темной Башне.
     – Как? Как это будет? И почему именно так?
     –«Мы провидим лишь малые части, и тем туманится зеркало...»
     – Тварь, проклятая Богом.
     – Нет бога, который способен меня проклясть.
     – Оставь этот свой снисходительный тон. Ты, тварь.
     – ...
     – Как мне тебя называть? Звёздная Шлюха? Потаскуха Ветров?
     – Кто-то живёт любовью, что исходит из древних мест... даже теперь, в эти мрачные, злобные времена. А кто-то, стрелок, живёт кровью. И даже, как я понимаю, кровью маленьких мальчиков.
     – Его можно спасти?
     – Да.
     – Как?
     – Отступись, стрелок. Сворачивай свой лагерь и уходи обратно на северо-запад. Там, на северо-западе, ещё нужны люди, искусные в стрельбе.
     – Я поклялся. Поклялся отцовскими револьверами и предательством Мартена.
     – Mартена больше нет. Человек в чёрном пожрал его душу. И ты это знаешь.
     – Я поклялся.
     – Значит, ты проклят.
     – Теперь делай со мной что хочешь. Ты, сука.

6

     Пылкое нетерпение.
     Тень накрыла его, поглотила. Внезапный экстаз, уничтоженный только наплывом галактики боли, такой же яркой и обессиленной, как древние звезды, багровеющие в коллапсе. На самом пике соития его обступили лица – непрошенные, незванные. Сильвия Питтстон. Элис, женщина из Талла. Сюзан. И еще около дюжины других.
     И наконец, спустя целую вечность, он оттолкнул её, вновь обретя ясность сознания. Опустошенный и преисполненный отвращения.
     – Нет! Этого мало! Это...
– Отвяжись от меня.
Стрелок резко рванулся, чтобы сесть, едва не упал с алтаря. Осторожно встал на ноги. Она робко прикоснулась к нему (жасмин, жимолость, сладость розового масла), но он грубо её оттолкнул, упав на колени.
Потом он поднялся и, шатаясь как пьяный, направился к внешней границе круга. Переступил невидимую черту и буквально физически ощутил, как тяжкий груз разом свалился с плеч. Стрелок содрогнулся и с шумом, похожим на всхлип, втянул в себя воздух. У него было чувство, как будто его осквернили, – интересно, оно того стоило? Он не знал. Но уже очень скоро узнает. Он ушел, не оглядываясь, но он чувствовал на себе её пристально взгляд. Она стояла перед каменный решеткой своей темницы и смотрела, как он уходит. И сколько теперь ей ждать, пока ещё кто-нибудь не преодолеет пустыню и не найдёт её, изголодавшуюся и одинокую. Стрелок вдруг почувствовал себя ничтожным карликом – перед громадой времени, полного неисчислимых возможностей.

7

– Вы что, заболели?
Джейк поспешно вскочил, когда стрелок, еле волоча ноги, продрался сквозь последние заросли и вышел к лагерю. Все это время Джейк просидел, сгорбившись, перед потухшим костром, держа на коленях истлевшую челюсть, и с несчастным видом обгладывал косточки кролика. Теперь, увидев стрелка, он бросился ему навстречу с таким страдальческим выражением лица, что стрелок сразу же и в полной мере ощутил тяжкое, мерзкое бремя предательства, которое ему предстояло совершить.
– Нет. Не заболел. Просто устал. Весь вымотался. – Стрелок указал на челюсть в руках у Джейка. – А её уже можно выкинуть.
Джейк тут же отшвырнул кость и вытер руки о рубашку. Его верхняя губа безотчётно приподнялась в жутковатом оскале, но сам он этого не заметил.
     Стрелок сел – вернее, чуть ли не рухнул – на землю. Суставы ломило от боли. Мозги как будто распухли. Мерзопакостное ощущение – мескалиновый «отходняк». Между ног угнездилась тупая, пульсирующая боль. Он свернул себе самокрутку – тщательно, неторопливо, бездумно. Джейк наблюдал за ним. Стрелок чуть было не поддался искушению рассказать пареньку обо всём, что узнал от оракула, а потом поговорить с ним Дан-Дин. Но быстро опомнился и с ужасом отказался от этой мысли. Он даже задался вопросом, а не утратил ли он сегодня какую-то часть себя – часть сознания или души. Открыть Джейку свой разум и сердце и поступить по решению ребёнка? Какая безумная мысль.
     – Переночуем здесь, – сказал он чуть погодя. – А завтра пойдём. Я попозже схожу, попробую что-нибудь подстрелить нам на ужин. Нам надо набраться сил. А сейчас я немного посплю. Хорошо?
     – Ну конечно. Вы вырубайтесь, я тут посторожу.
     – Я не понял, что ты сказал.
     – Спи спите, если хотите.
     – Ага. – Стрелок кивнул и улёгся на траву. Вы врубайтесь, повторил он про себя. Вырубайтесь – это как умираете.
     Когда он проснулся, тени на поляне стали заметно длиннее.
     – Ты давай Разожги костер. – Стрелок протянул Джейку кремень и кресало. – Знаешь, как пользоваться?
     – Да. По-моему, знаю.
     Стрелок отправился к ивовой роще, но замер на полпути, услышав, что говорит мальчик. Застыл, как громом пораженный.
     – Искра, Искра в темноте, где мой сир, подскажешь мне? – бормотал мальчик, ударяя кремнем о кресало. Чик-чик-чик – словно чириканье заводной механической птицы. – Устою я? Пропаду я? Пусть костер горит во мгле.
     Наверное, от меня услышал, подумал стрелок и вовсе не удивился тому, что его руки покрылись гусиной кожей. Казалось, ещё немного – и он задрожит, как промокший пёс. Ну да, от меня. Наверное, я, когда разжигал костер, проговорил это вслух и сам даже не помню. И мне придётся его придать?! придать этого доброго человечка, в этом недобром мире? И есть ли что-то, что оправдает такое предательство?
     Это просто слова.
     Да, но хорошие. Древние. Добрые.
     – Роланд? – окликнул его мальчик. – У вас всё в порядке?
     – Да, – сказал он, может быть, как-то уж слишком резко. До него уже долетал запах дыма. – Ты давай разводи костер.
     –  Ага, – просто ответил мальчик, и Роланд понял, даже не оглядываясь на парнишку, что тот улыбался.
     Стрелок не стал углубляться в заросли, а повернул налево, огибая ивовую рощу по краю. Добравшись до открытого места – небольшого пригорка, густо заросшего травой, – он отступил в тень деревьев и замер. Издалека явственно доносилось потрескивание костра. Стрелок улыбнулся.
     Он стоял неподвижно десять минут. Пятнадцать. Двадцать. На пригорок выскочили три кролика. Стрелок достал револьвер, подстрелил их и тут же на месте освежевал и выпотрошил. В лагерь он вернулся с готовыми тушками. Джейк уже кипятил воду в котелке над костром.
    Стрелок кивнул мальчику.
     – Ты, смотрю, потрудился на славу.
     Джейк зарделся от гордости и молча верну стрелку огниво.
     Пока мясо тушилось, стрелок вернулся в ивовую рощу – гаснущий свет заходящего солнца ещё не померк окончательно. Остановившись у первой же заводи, он нарубил лозы, нависающей над зацветшей, покрытой ряской кромкой воды. Позднее, когда от костра останутся лишь тлеющие угольки и Джей уснёт, он сплетет из неё верёвки, которые могут потом пригодиться. Он, впрочем, не думал, что предстоящий подъём будет таким уж трудным. Он чувствовал, как его направляет ка, и это уже не казалось странным.
     Когда он возвращался в лагерь, где ждал его Джейк, срезанная лоза у него в руках и стекала, как кровью, зелёным соком.

     Они поднялись вместе с солнцем и собрались за полчаса. Стрелок надеялся подстрелить ещё одного кролика на лугу но времени было мало, а кролики что-то не торопились показываться. Узел с оставшейся у них провизии стал теперь таким лёгким и маленьким, что даже Джейк мог нести его без труда. Он закалился и окреп, этот мальчик; заметно окреп.
     Стрелок нёс бурдюки с водой – свежей водой, набранной из ручья в роще. Три верёвки, сплетённые из лозы, он обвязал вокруг пояса. Им пришлось дать хороший крюк, чтобы обойти круг камней стороной (стрелок опасался, что паренька снова охватит страх, но когда они проходили над обиталищем оракула по каменистому склону, Джейк лишь мимоходом взглянул вниз и тут же принялся рассматривать птицу, парящую в вышине). Вскоре деревья начали потихоньку редеть и мельчать. Искривленные стволы пригибали к земле, а корни, казалось, на смерть боролись с почвой в мучительных поисках влаги.
     – Здесь всё такое старое, – хмуро сказал Джейк, когда они остановились передохнуть. – Неужели здесь, в этом мире, нет ничего молодого?
     Стрелок улыбнулся и подтолкнул Джейка локтем.
     – Ты, например.
     Джейк улыбнулся, но как-то бледно.
     – Трудный будет подъём?
     Стрелок поглядел на него с любопытством.
     – Это высокие горы. Как ты думаешь, трудный будет подъём?
     Джейк озадачено поглядел на стрелка.
     – Нет.
     Они двинулись дальше.

8

     Солнце поднялось до высшей точки, на секунду зависло в небе и, не задержавшись ни на единый миг, как это было в пустыне, перевалило через зенит, возвращая путешественникам их тени. Каменистые выступы скал торчали из уходящей вверх тверди, как подлокотники врытых в землю гигантских кресел. Трава опять пожелтела и пожухла. В конце концов они оказались перед глубокой расщелиной с отвесными склонами, преграждавшей дорогу. Им пришлось обходить её поверху, по короткому лысому кряжу. Древний гранит был изрезан морщинистыми складками, похожими на ступени лестницы. Как они оба предчувствовали, подъём обещал быть нетрудным. По крайней мере на первом этапе. Они забрались на вершину скалы, постояли немного на крутом откосе шириной фута четыре, глядя вниз, на пустыню, что подступала к горам, обнимая их, точно громадная жёлтая лапа. Дальше она уходила за горизонт ослепительным белым щитом, исчезая в туманных волнах поднимавшегося к небу жара. Стрелка вдруг поразила мысль, что эта пустыня едва его не убила. Однако отсюда, с вершины скалы, где было прохладно, пустыня казалась хотя и величественной, но вовсе не страшной – не смертоносной.
     Немного передохнув, они продолжили восхождение, пробираясь через каменистые завалы, карабкаясь по наклонным плоскостям, усеянным сверкающими вкраплениями слюды и кварца. Камни были приятно тёплыми на ощупь, но воздух сделался заметно прохладнее. Ближе к вечеру стрелок расслышал, как где-то вдали, по ту сторону гор, гремит гром, но за вздымающейся громадой скал не было видно дождя.
     Когда тени стали окрашиваться в пурпурные тона, они с Джейком разбили лагерь под нависающим каменным выступом. Стрелок закрепил по попону сверху и снизу, соорудив нечто вроде навеса. Они уселись у входа в эту импровизированную палатку, наблюдая, как с неба на землю опускается полог ночи. Джейк взвесил ноги на обрывом. Стрелок свернул свою вечернюю самокрутку и, хитровато прищурившись, поглядел на Джейка.
     – Во сне не вертись, – сказал он, – иначе рискуешь проснуться в аду.
     – Не буду, – без тени улыбки ответил Джейк. – Мама говорит... – Он запнулся.
     – И что говорит твоя мама?
     – Что я сплю как убитый, – закончил Джейк.
     Он поглядел на стрелка, и тот заметил, что у мальчика дрожат губы и он изо всех сил пытается сдержать слёзы. Всего лишь мальчишка, подумал стрелок. И боль пронзила его, будто нож для колки льда. Так, случается, ломит лоб, когда глотнешь студёной воды. Всего лишь мальчишка. Почему? Глупый вопрос. Когда какой-нибудь мальчик, уязвленный физически или душевно, задавал тот же самый вопрос Корту, эта древняя, изрытая шрамами боевая машина, чьи работой было учить сыновей Стрелков основам того, что им нужно знать в жизни, отвечал так: «Почему – это корявое слово, её уже не распрямить... так что никогда не спрашивай почему, а просто вставай, недоумок! Вставай! Перейди ещё целый день!»
– Почему я здесь? – Спросил Джейк. – Почему я забыл всё, что было до этого?
– Потому что всегда тебя перетащил человек в чёрном, – сказал стрелок. – И ещё из-за Башни. Башня стоит... на чем-то вроде... энергетического узла. Только во времени.
– Я не понимаю.
– Я тоже, – признался стрелок. – Но что-то такое произошло. И продолжается до сих пор. Прямо сейчас. «Мир двинулся с места»... как мы теперь говорим и всегда говорили. «Мир сдвинулся»... Только теперь он сдвигается быстрее. Что-то случилось со временем. Оно размягчается.
Потом они долго сидели молча. Ветерок – слабенький, но студеный – вертелся у них под ногами, Глуховым где-то в горное расширение, внизу: у-у-у-у.
– А вы сами откуда? – спросил Джейк.
– Из места, которого больше нет. Ты знаешь Библию?
– Иисус и Моисей. А как же!
Стрелок улыбнулся:
– Точно. Моя земля носила библейское имя – Новый Ханаан. Так она называлась. Земля молока и мёда. В том библейском Ханаа-не виноградные гроздья были такими большими, что их приходилось возить на тележках. У нас таких, правда, не вырастала, но все равно это была замечательная земля.
– Я ещё знаю про Одиссея, – не уверена вымолвил Джек. – Он тоже из Библии?
– Может быть, – отозвался стрелок. – Я не особенно хорошо знаю Библию.
– А другие... ваши друзья...
– Других нет. Я – последний.
В небе уже поднимался тоненький серп убывающей луны. Луна как будто глядела, прищурившись, вниз на скалы, где сидели стрелок и мальчик.
– Там было красиво... в вашей стране?
– Очень красиво, – рассеянно отозвался стрелок. – Поля, леса, реки, утренний туман. Но матушка, помню, всегда говорила, что это только красиво, но всё-таки не прекрасно... что только три вещи на свете прекрасны по-настоящему: порядок, любовь и свет.
Джейк издал какой-то неопределённый звук.
Стрелок молча курил, вспоминаю о том, как всё это было: ночью в громадном Большом Зале, сотни богато одетых фигур, кружащихся в медленном, степенном вальсе или в быстрой, легкой, переливчатой польке. Эйлин Риттер берет его под руку. Эту девушку, как он подозревал, выбрали для него родители. Её глаза – ярче самых дорогих самоцветов. Сияние, льющееся из хрустальных плафонов электрических люстр, высвечивает замысловатые причёски придворных и их циничные любовные интрижки. Зал был огромен: безбрежный остров света, древний, как и сама Центральная крепость, образованная ещё в незапамятные времена и состоящая чуть ли не из полной сотни каменных замков. Роланд уже перестал считать, сколько лет минуло с тех пор, как он в последний раз видел Центральную крепость, и, покидая родные места, с болью оторвал взгляд от её каменных замков и ушел, не оглядываясь, в погоне за человеком в чёрном. Уже тогда многие стены обрушились, дворы заросли сорняками, под потолком в главном зале угнездились летучие мыши, а по галереям носилась эхо от шелеста крыльев ласточек. Поля, где Корт обучал их стрельбе из лука и револьверов, соколиной охоте и прочим премудростям, заросли тимофеевкой и  диким пьющем. Громадный и гулкой кухне, где когда-то хозяйничал Хакс,  поселилась в колонии недоумков-мутантов. Они пялились на него из милосердного сумрака кладовых или скрывались в тени колонн. Тёплый пар, пропитанный пряными ароматами жарящейся говядины и свинины, сменился липкой сыростью мха, а в самых тёмных углах, куда не решались соваться даже недоумки-мутанты, выросли громадные бледные поганки. Массивная дубовая дверь в подвал стояла открытая нараспашку, и снизу сочилась невыносимая вонь. Запах был словно символ – конечный и непреложный – всеобщего разложения и разрухи: едкий запах вина, превратившегося в уксус. Так что стрелку ничего не стоило отвернуться и уйти прочь, на юг. Он ушел без сожаления – но сердце всё-таки дрогнуло.
     – А что, была война? – спросил Джейк.
     – Ещё похлеще. – Стрелок отшвырнул окурок. – Была революция. Мы выиграли все сражения, но проиграли войну. Никто не выиграл в той войне, разве что только стервятники. Им, наверное, осталась пожива на многие годы вперёд.
     – Я бы хотел там жить, – мечтательно протянул Джейк.
     – Правда?
     – Ага.
     – Ладно, Джейк, пора спать.
     Мальчик – теперь только смутная тень во мраке – лёг на бок и свернулся калачиком под пологом из попоны.  Но сам стрелок лёг не сразу. Он сидел ещё около часа, погруженный в свои долгие, тяжкие думы. Эта внутренняя сосредоточенность, углубленность в собственные мысли была для него чем-то новым, ещё неизведанным и даже приятным в своей тихой грусти, но всё-таки не имела никакого практического значения: проблему Джейка всё равно нельзя решить иначе, чем предсказал оракул, а отказаться от поиска и повернуть назад – это попросту невозможно. Положение было трагическое, но стрелок этого не разглядел; он видел только предопределение, которое было всегда. Он думал, думал и думал... но, в конце концов, его подлинное естество всё-таки возобладало, и он уснул. Крепко, без сновидений.

9

     На следующий день, когда они продолжили свой путь в обход, под углом к узкому клину ущелья, подъём стал круче. Стрелок не спешил: пока ещё не было необходимости торопиться. Мёртвые камни у них под ногами не хранили следов человека в чёрном, но стрелок твёрдо знал, что он прошел той же дорогой. И даже не потому, что они с Джейком видели снизу, как он поднимался – крошечный, похожий на таком расстоянии на букашку. Его запах отпечатался в каждом мгновении холодного воздуха, что струился с гор, – маслянистый, пропитанный злобой запах, такой же горький и едкий, как бес-трава.
     Волосы у Джека отросли и вились теперь затылке, почти закрывая дочерна загорелую шею. Он поднимался упорно, ступая твёрдо и уверенно, и не вызывал никаких явных признаков боязни высоты, когда они проходили над пропастями или карабкались вверх по отвесным скалам. Дважды ему удавалось взобраться в таких местах, какие стрелку было бы не одолеть в одиночку. Джейк закреплял на камнях верёвку и стрелок поднимался по ней, подтягиваясь на руках.
     На следующее утро они поднялись ещё выше, сквозь холодные и сырые рваные облака, что закрывали оставшиеся внизу склоны. В самых глубоких впадинах между камнями уже начали попадаться белые бляхи затвердевшего, зернистого снега. Он сверкал, точно кварц, и был сухим, как песок. В тот день, ближе к вечеру, они набрели на единственный след – отпечаток ноги на одном из этих пятен снега. Потрясённый, Джейк застыл на мгновение, завороженно глядя на чёткий след, потом вдруг испуганно поднял глаза, словно опасаясь, что человек в чёрном сможет материализоваться из своего одинокого следа. Стрелок потрепал мальчика по плечу и указал вперёд:
     – Пойдём. День уже на исходе.
     В последних лучах заходящего солнца они разбили лагерь на широком плоском каменном выступе к северо-востоку от разлома, уходящего в самое сердце гор. Заметно похолодало. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара, и в пурпурных отблесках гаснущего дня мокрый кашель грома казался каким-то не здешним и даже безумным.
     Стрелок ждал, что мальчик начнёт задавать вопросы, но тот ничего не спросил. Джейк почти сразу уснул. Стрелок последовал его к примеру. Ему снова приснился Джейк –  в образе гипсового святого, со лбом, пронзенным гвоздем. Он проснулся, судорожно хватая ртом разреженный горный воздух. Джейк спал рядом с ним, но спал беспокойно: он ворочался и бормотал неразборчивые слова, отгоняя, наверное, своих собственных призраков. Исполненный тревожных предчувствий, стрелок перевернулся на другой бок снова уснул.

10

     Ровно через неделю после того, как Джейк увидел след на снегу, они на мгновение столкнулись лицом к лицу с человеком в чёрном. В это мгновение стрелку показалось, что сейчас он поймёт сокровенный смысл самой Башни – потому, что это мгновение растянулось на целую вечность.
     Они продолжали держаться юго-восточного направления: прошли, наверное, уже полпути по исполинскому горному хребту, и вот когда в первый раз за все время их перехода подъём грозил сделаться по-настоящему трудным (прямо над ними нависли обледенелые выступы скал, изрезанные гулкими трещинами; при одном только взгляде на это у стрелка начиналось неприятное головокружение), они набрели удобный спуск вдоль стенки узкого ущелья. Извивающаяся тропинка спустилась на дно каньона, где в своей первозданной, неукротимой мощи бурлил горный поток, стекающий с незримых вершин.
     В этот день, ближе к вечеру, мальчик вдруг остановился и посмотрел на стрелка, который задержался, чтобы ополоснуть лицо студёной водой.
     – Я чувствую, он где-то рядом, – сказал Джейк.
     – Я тоже, – отозвался стрелок.
     Как раз перед ними высилось непреодолимое с виду нагромождение гранитных глыб, уходящее в заоблачную бесконечность. Стрелок опасался, что в любую минуту очередной поворот горной речки выведет их к водопаду или к отвесной гладкой стене гранита – в тупик. Но здешний воздух обладал странным увеличительным свойством, присущим любому высокогорью, и прошел ещё день, прежде чем они с мальчиком добрались до гигантской гранитной преграды.
     И стрелка вновь охватило знакомое ощущение, что все то, к чему он так долго стремился, наконец у него в руках. Он еле сдержал себя, чтобы не пуститься бегом.
     – Погодите! – Мальчик внезапно остановился. Они замерли у крутого изгиба речки. Поток пенился и клокотал, обтекая размытый выступ громадной глыбы песчаника. Каньон постепенно сужался. Все утро они со стрелкомшли в тени гор.
     Джейк весь дрожал. А лицо у него было белым как мел.
     – В чем дело?
     – Пойдёмте обратно, – прошептал Джейк. – Пойдёмте обратно. Быстрее.
    Лицо стрелка словно окаменело.
     – Пожалуйста! – Лицо у парнишки осунулось. Он с такой силой стиснул зубы, подавляя крик боли, что его нижняя челюсть дёргалась от напряжения. Сквозь плотный занавес гор до них по-прежнему доносились раскаты грома, размеренные и монотонные, точно гул механизмов, скрытых глубоко под землёй. Со дна сузившегося ущелья им открывалась тоненькая полоска неба, тоже вобравшего в себя этот серый готический сумрак, зыбкий, бурлящий в противоборстве холодных и тёплых воздушных потоков.
     – Пожалуйста, пожалуйста!
     Мальчик поднял кулак, как будто хотел ударить стрелка.
     – Нет.
     Мальчик удивлённо взглянул на него.
     – Вы убьете меня. Он убил меня в первый раз, а теперь вы убьете. И мне кажется, вы это знаете.
     Стрелок почувствовал себя на губах горький вкус лжи и всё-таки произнёс её:
     – Все с тобой будет в порядке.
     И ещё большую ложь:
     – Я же буду тебя защищать.
     Лицо у Джейка вдруг стало серым, но больше он ничего не сказал. Не хотя протянул стрелку руку. Вот так, держась за руки, они обогнули изгиб горной речки и вышли к последней отвесной стене гранита и столкнулись лицом к лицу с человеком в чёрном.
     Он стоял не более чем в двадцати футах над ними, справа от водопада, который с грохотом низвергался из громадной, с зазубренными краями дыры в скале. Невидимый ветер трепал полы его чёрного балахона. В одну руке он держал посох , вторую поднял в шутливом приветственном жесте. Застывший на каменном выступе под этим колышущимся хмурым небом, он был похож на пророка – пророка погибели, а его голос звучал словно глас Иеремии:
– Стрелок! Ты, я смотрю, в точности исполняешь древние предсказания! День добрый, день добрый, день добрый! – Он рассмеялся и поклонился со смехом, и смех прокатился по скалам гремящим эхом, перекрыв даже рёв водопада.
Не раздумывая, стрелок вытащил револьверы. У него за спиной, чуть справа, съежился мальчик – испуганной маленькой тенью.
Только после третьего выстрела Роланду удалось овладеть своими предательскими руками. Эхо выстрелов отскочило бронзовым рикошетом от скал, что громоздились вокруг, заглушив свист ветра и рёв воды.
Осколки гранита брызнули над головой человека в чёрном.; Вторая пуля ударила слева от его чёрного капюшона, третья – справа. Стрелок промахнулся трижды.
Человек в чёрном рассмеялся. Громким искренним смехом, который как будто бросал дерзкий вызов замирающим отзвукам выстрелов.
– Ты ищешь ответы, стрелок? Думаешь, их найти так просто, как выпустить пулю?
– Спускайся, – сказал стрелок. – Сделай, как я говорю, и ответы будут.
И снова смех – глумливый, раскатистый.
– Я боюсь не твоих пуль, Роланд. Меня пугает твоя одержимость найти ответы.
– Спускайся.
– На той стороне, стрелок. На той стороне мы с тобой поговорим. Долго поговорим, обстоятельно.
Взглянув на Джей, человек в чёрном добавил:
– Только мы. Вдвоём.
Джейк от шатнулся, издав короткий жалобный вскрик. Человек в чёрном резко отвернулся – его плащ взметнулся в сером свете, точно крылья летучей мыши, – и скрылся в расщелине в скале, откуда могучей струей низвергалась вода. Стрелок проявил непреклонную волю и не стал стрелять ему вслед. Ты ищешь ответы, стрелок? Думаешь, их найти так просто, как выпустить пулю?
Слышались только свист ветра и рёв воды – звуки, которые разносились по этим скорбным и одиноким скалам уже тысячу лет. И всё-таки человек в чёрном был рядом. Прошло целых двенадцать лет, и Роланд наконец снова увидел его вблизи. И они даже поговорили. И человек в чёрном над ним посмеялся.
На той стороне мы с тобой поговорим. Долго поговорим, обстоятельно.
Мальчик смотрел на него, мальчика била дрожь. На мгновения стрелку привиделось, что на месте лица парнишки вдруг проступило лицо Элли, той женщины из Талла со шрамом на лбу, шрам был словно безмолвное обвинение. Его вдруг захватила дикая ненависть к ним обоим (и только потом, много позже, его осенило, что шрам у Элли на лбу располагался точно в том месте, где и гвоздь, пронзавший лоб Джейка в его кошмарах). Джейк как будто прочёл его мысли или, может быть, уловил только общее настроение стрелка, и с его губ сорвался тяжелый стон. Сорвался и тут же замер. Мальчуган закусил губу. У него было все для того, чтобы стать настоящим мужчиной, может быть, даже стрелком – по праву. Если бы только ему дали вырасти.
Только мы. Вдвоём.
Стрелок вдруг почувствовал жгучую тоску, великую и нечестивую жажду, угнездившуюся в неизведанных безднах тела, жажду, которую не утолишь никакой водой, никаким вином. Миры содрогнулись чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, и стрелок пытался бороться с этой внутренней порчей, понимая холодным умом, что все эти попытки – напрасны, и всегда будут напрасны. В конце всегда остается одно лишь ка.
Был полдень. Стрелок запрокинул голову, чтобы хмурый неверный свет дня упал ему на лицо, в последний раз озаряя своим сиянием уязвимое солнце его добродетели. «Серебром за предательство не расплатиться, – подумал он. – Цена любого предательства – это всегда чья-то жизнь».
– Можешь пойти со мной или остаться, – сказал стрелок.
Мальчик ответил невеселой и жёсткой усмешкой – точно такой же, как у его отца, хотя сам он об этом не знал.
– А если я здесь останусь, один, в горах, – сказал он, – со мной все будет в порядке. Меня обязательно кто-то спасёт. Принесёт пирожки и сэндвичи. И ещё кофе в термосе. Да?
– Можешь пойти со мной или остаться, – повторил стрелок, и что-то сдвинулось у него в голове. Это был миг разрыва. В этот миг маленький человечек, стоявший сейчас перед ним, перестал быть Джейком и стал просто мальчиком – безликой пешкой, которую можно передвигать и использовать.
В обдуваемом ветром безмолвии раздался чей-то пронзительный крик. Они оба слышали это, стрелок и мальчик.
     Стрелок первым пошёл вперёд. Через секунду Джейк двинулся следом. Они вместе поднялись на обвалившуюся скалу рядом с холодной бездушной струей водопада, постояли на каменном выступе, где стоял человек в чёрном, и вместе вошли в пролом, где он скрылся. Их поглотила тьма.