Стрелок

НЕДОУМКИ-МУТАНТЫ
1

Стрелок рассказывал медленно, сбивчивом и неровном ритме, как это бывает, когда человек разговаривает во сне:
– Нас было трое: Катберт, Алан и я. Вообще-то нам не полагалось там находиться, в ту ночь. Ведь мы ещё, как говорится, не вышли из детского возраста. Если бы нас там поймали, Корт выпорол бы нас от души. Но нас не поймали. Я так думаю, что и до нас никто не попадался. Ну, как иной раз мальчишки тайком примеряют отцовские штаны: повертятся в них перед зеркалом и повесят обратно в шкаф. Вот также и здесь. Отец делает вид, будто не замечает, что его штаны висят не на том месте, а под носом у сына – следы от усов, намалеванных ваксой. Ты понимаешь, что я имею в виду?
     Мальчик молчал. Не промолвил ни слова с тех пор, как они углубились в расщелину, оставив солнечный свет снаружи. Стрелок же, наоборот, говорил не умолкая – горячо, возбуждённо, – чтобы заполнить безмолвную пустоту. Войдя в тёмные недра, он ни разу не оглянулся на свет. А вот мальчик оглядывался постоянно. Стрелок видел, как угасает день – видел его отражение на щеках у парнишки, как в мягком зеркале: вот свет нежно-розовый, вот – молочно-матовый, вот – как бледное серебро, , вот – как последние от близкие вечерних сумерек, а вот – его больше нет. Стрелок зажег факел, и они двинулись дальше.
     Наконец они остановились. Разбили лагерь в глухой тишине, где не было слышно даже эха шагов человека в чёрном. Может, он тоже остановился передохнуть. Или, может быть, так и нёсся вперёд – без огня – поч чертогам, залитым вечной ночью.
     – Это происходило один раз в году, на Первый Сев, – продолжал стрелок. –Котильон на Ночь Первого Сева – или Каммала, как называли его старики, от слова, которые означает «рис». Большой балл в Большом Зале. Его правильное название – Зал Предков. Но для нас это был просто Большой Зал.
     До них доносился звук капающей воды.
     – Придворный ритуал, как и любой из весенних баллов. – Стрелок неодобрительно хохотнул, и бездушные камни отозвались гулким эхом, превращая звук смеха в безумный гогот. – В стародавние времена, как написано в книгах, так праздновали приход весны. Его ещё иногда называли Новой Землей, или Свежей Каммалой. Но, знаешь ли, цивилизация...
     Он умолк, не зная, как описать суть изменений, стоящих за этим бездушным и мёртвым словом: гибель романтики и её выхолощенное плотское подобие, мир, существующий только на искусственном дыхании блеска и церемониала; геометрически выверенные па придворных, выступающих в танце на балу на Ночь Первого Сева – в степенном танце, заменившем собой безумную пляску любви, дух которой теперь только смутно угадывался в этих чопорных фигурах. Пустое великолепие вместо безыскусной и буйной, все поглощающей страсти, что потрясала когда-то людские души. Ему самому довелось испытать это сладостное потрясение. С Сюзан Дельгадо, в Меджисе. Он обрел свою истинную любовь – и тут же её потерял. Давным-давно, в незапамятные времена, жил на свете великий король, вот что он мог бы сказать мальчику. Великий Эльд, чья кровь – пусть и порядком разжиженная – течёт в моих жилах. Но королей давно нет, малыш. Во всяком случае, в мире света.
     – Они сотворили из этого что-то упадочное, нездоровое, – продолжал стрелок. – Представление. Игру. – В его голосе явственно прозвучало безотчетное отвращение затворника и аскета. Если бы у них было больше света, было бы видно, как он изменился в лице. Его лицо сделалось горестным и суровым, хотя основа его естества не ослабла с годами. Хронический недостаток воображения, который по-прежнему выдавало это лицо, по своей исключительности не смог бы сравниться ни с чем. – Но этот бал, – выдохнул он. – Этот бал...
     Мальчик молчал.
     – Там были люстры. Из прозрачного хрусталя. Масса стекла, пронизанного искровым светом. Казалось, весь знал состоит из света. Он был точно остров света.
Мы прокрались на один из старых балконов. Из тех, которые считались небезопасными и куда запрещалось ходить. Но мы были ещё мальчишками. А мальчишки– это всегда мальчишки. Для нас все таило в себе опасность, но так и что с того?! Ведь мы будем жить вечно. В этом мы не сомневались – даже когда говорили о том, что мы все умрём как герои. Потому что иначе – никак.
     Мы забрались на самый верх к, откуда нам все было видно. Я даже не помню, чтобы кто-то из нас произнёс хоть слово. Мы просто смотрели – часами.
     Там стоял большой каменный стол, за которым сидели стрелки со своими женщинами, наблюдая за танцами. Кое-кто из Стрелков танцевал, но таких было немного – и только самые молодые. Помню, среди танцоров был и тот молодой стрелок, который казнил Хакса. А старшие просто сидели, и мне казалось, что среди всего этого яркого света, среди этого цивилизованного света, они себя чувствуют не уютно. Их глубоко уважали, их даже боялись. Они были стражами и хранителями. Но в этой толпе вельмож и их утончённых дам они выглядели точно конюхи...
     Там было ещё четыре круглых стола, уставленных яствами. Столы беспрерывно вращались. Пова оставались туда-сюда, с семи вечера до трех ночи. Столы вращались, как стрелки часов, и даже до нас доходили запахи: жареной свинины, говядины и омаров, цыплят и печеных яблок. Там были мороженое и конфеты. И громадные, пышущие жаром вертела с мясом.
    Мартен сидел рядом с моими родителями. Я их узнал даже с такой высоты. Один раз они танцевали. Мама с Мартеном. Медленно так кружились. И все расступились, чтобы освободить им место, а когда танец закончился, им рукоплескали. Стрелки, правда, не хлопали, но отец неторопливо поднялся из-за стола и протянул маме руку. А она подошла к нему, улыбаясь, и взяла за руку.
     Да, это было торжественное мгновение. Даже мы, наверху, это почувствовали. К тому времени мой отец уже собрал свой
ка-тет –Тет Револьвера – и его должны были вскорости объявить Дином – Старшим Гилеада, если не всех внутренних феодов. И все это знали. И Мартен знал лучше всех... кроме, может быть, Габриэль Веррисс.
Мальчик спросил, причём было видно, что ему вообще не хотелось ничего спрашивать:
– Это кто? Ваша мама?
– Да. Габриэль-из-Великих-Вод, дочь Алана, жена Стивена, мать Роланда. – Стрелок усмехнулся, развёл руками, как бы говоря: «Вот он я, ну и что с того?» и вновь уронил их на колени. – Мой отец был последним из правителей света.
Стрелок опустил глаза и уставился на свои руки. Мальчик молчал.
– Я помню, как они танцевали, – тихо проговорил стрелок. – Моя мать и Мартен, советник стрелков. Я помню, как они танцевали – то подступая близко-близко друг к другу, то расходясь со старинном придворном танце.
Он поглядел на мальчика и улыбнулся.
– Но это ещё ничего не значило, понимаешь? Потому что власть переменилась, и как она переменилась, никто не понял, но все это почувствовали. И мать моя принадлежала всецело тому, кто обладал этой властью и мог ею распоряжаться. Разве нет? Ведь она подошла к нему, когда танец закончился, правильно? И взяла его за руку. И все им аплодировали: весь этот зал, все эти женоподобные мальчишки и их нежные дамы... ведь они ему рукоплескали? И восхваляли его? Разве не так?
Где-то там, в темноте, капли воды стучали камень. Мальчик молчал.
– Я помню, как они танцевали, – тихо повторил стрелок. – Я помню...
Он поднял глаза к неразличимому каменному своду. Казалось, он готов закричать, разразится проклятиями, бросить слепой и отчаянный вызов этой тупой и бесчувственной массе гранита, который упрятал их хрупкие жизни в свою каменную утробу.
– В чьей руке был нож, оборвавший жизнь моего отца?
– Я устал, – тоскливо проговорил мальчик.
Стрелок замолчал, и мальчик улёгся на каменный пол, положив ладошку между щекой и голым камнем. Пламя факела сделалось тусклым. Стрелок свернул себе папироску. В зале его воспалённой памяти все ещё сиял тот хрустальный свет, ещё гремели ободряющие возгласы во время обряда посвящения, бессмысленного в оскудневшей стране, уже тогда безнадёжно противостоящей серому океану времени. Воспоминания об острове света терзали его и теперь – горько, безжалостно. Стрелок отдал бы многое, чтобы повернуть время вспять и никогда не увидит ни этого света, ни того, как отцу наставляют рога.
Он выпустил дым изо рта и ноздрей и подумала, глядя на мальчика: «Сколько нам ещё кружить под землёй? Вот мы кружимся, кружимся, и неизменно приходим в исходную точку, и надо опять начинать все сначала. Вечное возобновление – вот проклятие света.
Когда мы снова увидим свет солнца?»
Он уснул.
     Когда его дыхание стало глубоким и ровным, мальчик открыл глаза и поглядел на стрелка с выражением, очень похожим на любовь. Но на больную любовь. Последний отблеск факела отразился в его зрачке и утонул там, в черноте. Мальчик тоже уснул.

2

     В неизменной, лишенные предмет пустыни стрелок почти что утратил всякое ощущение времени, а здесь, в этих каменных залах под горным массивом, где царила кромешная тьма, он утратил его окончательно. Ни у стрелка, ни у парнишки не было никаких приборов, измеряющих время, и само понятие о часах и минутах давно стало для них бессмысленным. Можно сказать, они пребывали теперь вы не времени. День мог оказаться неделей, а неделя – одним днём. Они шли, не спали, ни что-то ели, но никогда – досыта. Их единственным спутником был непрестанный грохот воды, пробивающей себе дорогу сквозь камень. Они двигались вдоль неглубокой речки, пили воду, насыщенную минеральными солями, очень надеясь, что они не травятся и не умрут. Временами стрелку представлялось, что на дне потока он видит блуждающие огоньки, но он каждый раз убеждал себя, что это всего лишь образы, спроецированные  вовне его мозгом, который ещё не забыл, что такое свет. Но он всё-таки предупредил мальчугана, чтобы тот не заходил в воду.
     Внутренний дальномер у него в голове уверенно вел их вперёд.
     Тропинка вдоль речки (а это действительно была тропинка: Гладкая, слегка вогнутая) неуклонно вела наверх– к истокам реки. Через равные промежутки на ней возвышались круглые каменные колонны с железными кольцами у оснований. Должно быть, когда-то к ним привязывали волов или рабочих лошадей.  На каждом столбе сверху крепилось что-то вроде стального патрона-держателя для электрических факелов, но в них давно уже не было жизни и света.
     Во время третьей остановки для « отдыха перед сном» мальчик решился немного пройтись вперёд. Стрелок различал, как в глухой тишине шуршат мелкие камушки – под его неуверенными шагами.
     – Ты там осторожнее, – сказал он. – Ни черта же не видно.
     – Я потихоньку. Здесь... ничего себе!
     – Что там?
     Стрелок пристал, положив руку на рукоять револьвера.
     Повисла короткая пауза. Стрелок четно напрягал глаза, пытаюсь вглядеться в кромешную тьму.
     – По-моему, это железная дорога, – с сомнением протянул мальчик.
     Стрелок поднялся и осторожно двинулся на голос Джейка , ощупывая ногой землю перед собой, прежде чем сделать шаг.
     – Я здесь.
Рука, невидимая в темноте, прикоснулась к лицу стрелка. Мальчик хорошо ориентировался в темноте, даже лучше, чем сам стрелок. Его зрачки расширились так, что от радужной оболочки почти совсем ничего не осталось; стрелок это увидел, когда зажег худосочный факел, вернее, жалкое его подобие. В этой каменной утробе не было ничего, что могло бы гореть, а те запасы, которые были у них с собой, быстро таяли. А временами желание зажечь огонь становилось просто неодолимым. Так стрелок и узнал, что голод бывает не только к еде, но к свету.
Мальчик стоял у изогнутой каменной стены, по которой тянулись, теряясь во тьме, параллельные металлические полоски; на них держались какие-то чёрные провода, по которым когда-то текло электричество. А под земле, поднимаясь на несколько дюймов над каменным полом, шла металлическая колея. Что ходило по ней в стародавние времена? Стрелку представлялись только зловещие электрические снаряды, что летели сквозь эту вечную ночь, пронзенную устрашающими, рыщущими глазами прожекторов. Он ни о чем таком в жизни не слышал. Но в мире ещё существуют обломки прошлого, как существуют и демоны тоже. Когда-то он знал одного отшельника, возымевшего едва ли не религиозную власть над жалкой кучкой из скотоводов лишь потому, что безраздельно владел древней бензоколонкой. Отшельник садился на землю, хозяйским жестом приобнимал колонку одной рукой и выкрикивал свои дикие, грязные и зловещие проповеди. Время от времени он просовывал все ещё блестящий стальной наконечник, прикреплённый к прогнившему резиновому шлангу, себе между ног. На колонке – вполне отчётливо, пусть даже и тронутыми ржавчиной буквами – было написано что-то совсем уже непонятное: АМОКО. Без свинца. Амоко превратился в их Тотем, символ бога грома, и они поклонялись ему и приносили ему в жертву овец и рёв моторов: Ррррррррр! Ррррр! Рррр-ррррррр!
«Как обломки погибших кораблей, – подумал стрелок. – Всего лишь без бессмысленные обломки в песке, который когда-то был морем».
В том числе и эта железная дорога.
– По ней и пойдём, – сказал он.
Мальчик опять промолчал.
Стрелок загасил факел, и они легли спать.
Когда Роланд проснулся, оказалось, что мальчик уже не спит. Он сидел на железном рельсе и смотрел на стрелка, пусть даже ему было совсем ничего не видно – кромешной тьме.
Они зашагали вдоль рельсов, точно пара Слепых: стрелок – впереди, мальчик – следом. Они шли, пробираясь на ощупь, стараясь, в точности как слепые, все время касаться рельса одной ногой. И вновь их единственным спутником был рёв бегущей по правую руку реки. Шли молча, и так продолжалось три периода бодрствования подряд. Стрелку не хотелось даже связано мыслить, не говоря уже о том, чтобы обдумывать планы дальнейших действий. И спал он без сновидений.
А во время четвёртого периода они в прямом смысле слова наткнулись на брошенную дрезину.
Стрелок ударился об неё грудью, мальчик – он шел по другой стороне – прямо лбом. Он упал, тихо вскрикнув.
Стрелок немедленно зажег факел.
– Ты как там, нормально?
Слова прозвучали резко, едва ли не раздраженно. Даже сам он невольно поморщился.
– Да.
Мальчик осторожно потрогал голову, потом тряхнул ею, как будто затем, чтобы самому убедиться, что с ним действительно все в порядке. Они обернулись, чтобы посмотреть, во что они врезались.
Оказалось, что это какая-то плоская металлическая платформа, безмолвно стоящая на рельсах. В центре из Пола платформы торчал рычаг. Стрелок не знал, что это за штуковина, но мальчик узнал её сразу:
– Это дрезина.
– Что?
– Дрезина, – нетерпеливо повторил мальчик. – Как в старых мультяшках. Смотрите.
Парнишка взобрался на платформу и подошел к рычагу. Ему удалось опустить рычаг вниз, но для этого ему пришлось навалиться на него всем своим весом. Дрезина продвинулась чуть вперёд по рельсам – бесшумно, точно фантом вне времени.
– Хорошо, – сказал тусклый механический голос. Оба, стрелок и мальчик, даже подпрыгнули от неожиданности. – Хорошо, давай ещё ра... – Механический голос умер.
– Работает, только тяжеловато идёт, – сказал парнишка, словно извиняясь.
     Стрелок тоже взобрался на платформу и нажал рычаг. Дрезина послушно двинулась вперёд, немного проехала и остановилась.
     – Хорошо, давай ещё раз, – проговорил механический голос.
     Стрелок почувствовал, как у него под ногами провернулся ведущий вал. Ему понравилось действие этого устройства. И понравился механический голос (хотя стрелок уже постановил про себя, что будет слушать его не дольше, чем это необходимо).  Это был первый попавшийся ему за многие годы древний механизм, не считая того насоса на дорожной станции, который работал исправно. Ему это понравилось, но и в встревожило тоже. Дрезина гораздо быстрее доставит их по назначению. И стрелок даже не сомневался, что человек в чёрном подстроил и это тоже: чтобы они нашли эту машину.
     – Правда, здорово? – Голос парнишки был преисполнен искреннего отвращения. А потом была только непробиваемая тишина. Стрелок слышал только биение своего сердца и гулкие отзвуки капель – и всё. – Вы стойте на той стороне, а я – на этой, – сказал Джейк. – Вам придётся толкать её одному, пока она как следует не разгонится. А потом я вам помогу. Вы надавите, я давлю. Так и поедем. Понятно?
     – Понятно.
     Стрелок сжал кулаки в беспомощном жесте отчаяния.
     – Но сперва вам придётся толкать её одному, пока она не разгонится, – повторил мальчик, глядя прямо на стрелка.
     А перед мысленным взором стрелка неожиданно стало живая картина: Большой Зал через год после весеннего бала. Теперь Зал Предков лежал в руинах, разорённый восстанием, гражданской войной и вторжением. Следом нахлынули воспоминания об элли, той, со шрамом, из Талла – как она упала, сраженная пулями из его револьверов. Он убил её безо всякой причины... если рефлексы нельзя посчитать за причину. Потом ему вспомнился Катберт Оллгуд. Как он смеялся, сбегая с холма – навстречу собственной смерти, так и трубя в этот проклятый рог... Роланд как будто воочию увидел его лицо – и лицо Сюзан, искаженное плачем. Все мои старые друзья, подумал стрелок и улыбнулся зловещей и страшной улыбкой..
     – Значит, буду толкать, – сказал он.
     И взялся за дело. И когда механический голос включился снова («Хорошо, давай ещё раз! Хорошо, давай ещё раз!»), Роланд принялся шарить рукой по железному столбику, на котором крепился рычаг. Наконец он нашел, что искал. Там была кнопка, на которую он и нажал.
     – Пока, дружище! До скорой встречи! – бодро проговорил механический голос, после чего наступила благословенная тишина.

3

     Они катились сквозь непроглядную тьму, теперь гораздо быстрее, поскольку им больше не надо было вслепую нащупывать путь. Механический голос включался ещё два раза: в первый раз, чтобы предложить им чипсов «Crisp-A-La", и ещё раз – чтобы сообщить, что после напряженного трудового дня нет ничего лучше, чем пачка печенья «Larchies». Этот бесценный совет, голос умолк насовсем.
     Постепенно дрезина – неповоротливая поначалу, после стольких лет вынужденного бездействия– раскочегарились и пошла гладко. Мальчик честно пытался помочь, и стрелок иной раз уступал, но большей частью трудился один, размашистыми движениями качая рычаг вверх-вниз. Подземная река оставалась их верным попутчиком, то подступая совсем-совсем близко, то уходя дальше вправо. Однажды она оглушила их мощным и гулким грохотом, словно вдруг пронеслась по нартексу доисторического собора. А в другой раз шума воды стало почти не слышно.
     Казалось, скорость и ветер бьющий в лицо от движения дрезины, заменили собой зрение и вернули им ощущение пространства и времени. Стрелок прикинул, что они делает от десяти до пятнадцати миль в час. Дорога шла вверх, поднимаясь пологим, обманчиво незаметным уклоном, который, однако, изрядно его утомил. Едва они остановились на отдых, стрелок сразу уснул как убитый. Провизии осталось всего ничего, но ни стрелка, ни парнишку это уже не волновало.
     Стрелок ещё не улавливал напряжения приближающейся кульминации, но для него оно было таким же реальным (и нарастающим), как и усталость от управления дрезиной. Они уже приближались к концу первой фазы... во всяком случае, он приближался. Он себя чувствовал как актёр, стоящий посередине громадной сцены за минуту до поднятия занавеса: актёр, который уже принял необходимую позу и готовиться произнести первую реплику, которая уже вертится в голове; ему слышно, как не видимая пока зрители шуршат программками и рассаживаются по местам. Теперь он уже постоянно ощущал где-то внутри, в животе, тугой как комок нехорошего предвкушения и был даже рад, что физическое утомление помогает ему заснуть. А когда он засыпал, то спал как убитый.
     Мальчик уже почти не разговаривал. Но однажды во время привала, не задолго до того, как на них напали недоумки-мутанты, он спросил у стрелка, почти робко, о том, как он стал взрослым.
     – Мне надо знать, – сказал он.
     Стрелок сидел, привалившись спиной к рычагу и держал во рту папироску. (Кстати, зато бока тоже уже подходил к концу.) он уже засыпал, когда мальчик вдруг задал свой вопрос.
     – А зачем тебе? – удивился стрелок.
     – Просто мне интересно. – Голос мальчишки был на удивление упрямым, как будто он хотел скрыть смущение. Помолчав,  он добавил: – Мне всегда было интересно, как люди становятся взрослыми. А спросишь у взрослых, так они обязательно соврут.
     – Кое-что ты уже знаешь, – сказал стрелок. – Но что я рассказывал... это всё-таки не о том, как я стал взрослым. Наверное, я начал взрослеть уже после того... ну, о чем я тебе говорил...
     – Расскажите о том, как вы вызвали на поединок учителя, – попросил Джейк.
     Роланд кивнул. Да, все правильно. Любому мальчишке было бы интересно послушать такую историю.
     – Но по-настоящему я повзрослел, когда папа отправил меня в путешествие. И этапы этого путешествия стали этапами моего взросления. – Он помедлил. – Однажды я видел, как вешали человека, которого не было.
     – Человека, которого не было? Это как?
     – Его можно было потрогать, но нельзя было увидеть.
     Джейк кивнул с пониманием.
– Это был человек-невидимка.
Роланд удивлённо приподнял бровь. Он раньше не слышал, чтобы их так называли, этих людей, которых нет.
– Правда?
– Ага.
– Ну ладно, как скажешь. Ну как бы там не было, там были люди, которые не хотели, чтобы я это делал, – они говорили, что они будут прокляты, если я это сделаю, но этот парень... человек-невидимка... он насиловал женщин. Знаешь, что это такое?
– Да, – сказал Джейк. – И у него это, наверное, легко получалось, раз он невидимка. И трудно было его поймать?
– Об этом я расскажу в другой раз. – Роланд знал, что другого раза уже не будет. Они оба об этом знали. – А ещё через два года я бросил девушку. В одном местечке, называлась оно Королевский Поселок. Бросил, хотя не хотел бросать...
– Нет, вы хотели, – вдруг сказал мальчик. Он сказал это тихо и даже мягко, но с явным презрением в голосе. – Потому что вам надо было дойти до Башни. Вам надо было идти, несмотря ни на что... как этим ковбоем, на отцовском канале.
Роланд почувствовал, как кровь жаркое волной прилила к лицу, но, когда он заговорил, его голос оставался спокойным и ровным:
– Наверное, это и был мой последний этап взросления. Вот так я и взрослел – от случая к случаю. Но когда что-то такое происходило, я понимал это не сразу, истинный смысл происшедшего открывался мне позже.
До стрелка вдруг дошло, что он пытается уйти от ответа на конкретный вопрос, заданный мальчиком, и он почувствовал себя неловко.
– Наверное, обряд совершеннолетия тоже было очередным этапом, – нехотя выдавил он. – Такой официальный, почти стилизованный: что-то вроде придворного бального танца. – Стрелок издал неприятный мешок.
Мальчик молчал.
– Нужно было доказать, что ты стал мужчиной. Доказать в боевом поединке, – начал стрелок.

4

Лето и зной.
Полная Земля набросилась на истомленный край, точно любовник-вампир, убивая почву своим исступлённым жаром, а вместе с ней – и посевы фермеров. Поля вокруг города-крепости Гилеада превратились в стерильную белую пустошь. А в нескольких милях к западу, у самых границ, где кончался цивилизованный мир, уже началась война. Новости, что приходили оттуда, были не утешительными. Но даже они меркли перед безжалостным зноем, царившим здесь – в самом центре. Скотина в загонах на скотных дворах стояла, тараща пустые глаза, не в силах даже пошевелиться. Свиньи вяло пох хрюкивали, забыв не только о ножах, уже наточенных в преддверии осени, но даже о том, чтобы плодиться и размножаться. Люди, как всегда, жаловались на жизнь и проклинали налоги вместе с военным призывом, но за всей этой политической игрой – апатичной, при всём показном энтузиазме – скрывалась одна пустота. Центр обветшал, как протершийся старый ковёр, который сотню раз мыли, потом снова топтали ногами, выбивали и вывешивали посушиться на солнышко. Нити, что удерживали последние самоцветы на истощённой груди мира, уже распускались. Все распадалось. Земля затаила – в то лето  близящегося упадка.
     Мальчик бесцельно бродил по верхнему коридору того каменного пространства, которое было его домом, – он чувствовал, что готовится что-то плохое, хотя и не понимал, что происходит. Он тоже был пуст и опасен и ждал того, что наполнит эту внутреннюю пустоту.
     С тех пор как повесили повара – того самого Хакса, у которого всегда находилось что-нибудь вкусненькое для голодных мальчишек, – минуло уже три года. За это время мальчик поправился и возмужал. И вот теперь, одеты только в повылинявшие штаны из хлопчатобумажной ткани, четырнадцати лет отроду, широкогрудый и длинноногий, он выказывал все признаки, что из него выйдет храбрый и сильный мужчина. Он был ещё девственником, но две бойкие дочурки одного купца из Западного Города уже вовсю строили ему глазки. Он тоже испытывал к ним влечение, и теперь оно проявлялось ещё острее. Даже здесь, в этом прохладном каменном коридоре, все его тело покрылось испариной.
     Дальше по коридору располагались покой и матери, но он сейчас не собирался туда заходить. Он собирался подняться на крышу, где его ждали лёгкие ветерок и все удовольствия, которые молоденькие мальчишки доставляют себе рукой.
     Он уже прошел мимо двери, как вдруг кто-то окликнул его:
     – Эй, мальчик!
     Это был Мартен, советник, одетый с подозрительной, настораживающей небрежностью: чёрные облегающие штаны, почти как трико, и белая рубаха, расстегнутая на безволосой груди. Его волосы были взъерошены.
     Мальчик молча смотрел на него.
     – Выходи, выходи! Не стой в коридоре. Твоя мама хочет с тобой поговорить. – Он улыбался, но только одними губами. Его глаза были насмешливыми и язвительными. А за этой насмешкой был только холод.
     Но мама, похоже, совсем не горела желанием его видеть. Она сидела в кресле у большого окна в центральной гостиной – того самого, что выходило на раскалённую каменную мостовую внутреннего двора. На ней было простое домашнее платье, и оно постоянно сползало с одного плеча, и она только раз поглядела на сына – быстрый промельк печальной улыбки, как отражение осеннего солнца в текучей воде. Потом она опустила глаза и все время, пока они говорили, пристально изучала свои руки.
Теперь они виделись редко, и призраки колыбельных песен
(чик-чирик, не бойся кошек)
уже почти стерлись у него из памяти. Она сделалась для него чужой, но осталась любимой. Он испытывал смутный страх, и в душе у него поселилась неистребимое ненависть к Мартену, который был правой рукой от отца.
-Ты как, Ро, нормально? – тихо спросила она, изучая свои руки. Мартен встал рядом с ней. Его рука тяжело опустилась на мамино оголившееся плечо – в том месте, где оно соединялось с её белой шеей. И ещё он улыбался. Им обоим. Когда Мартен улыбался, его карие глаза темнели и становились почти что чёрными.
– Нормально, – ответил мальчик.
– А учишься как, хорошо? – Ванни тобой доволен? А Корт? – Когда мать назвала имя Корта, она невольно скривилась, как будто съела что-то горькое.
– Я стараюсь.
Они оба знали, что он не такой умный, как Катберт, и не такой смышленый, как Джейми. Он был тугодум, но зато упорным трудягой. Хотя даже Алан учился лучше.
– А как Давид? – Она знала, как сын привязан к соколу.
Мальчик взглянул на Мартена. Тот по-прежнему покровительственно улыбался.
– Уже миновал свою лучшую пору.
Мать как будто поморщилась; на мгновение лицо Мартена потемнело, и он ещё крепче сжал её плечо. А потом мать повернула голову, поглядела на раскалённую белизну знойного дня за окном, и всё опять стало как прежде.
«Это такая шарада, – подумал мальчик. – игра. Но кто с кем играет?»
– У тебя на лбу ссадина, – сказал Мартен, продолжая улыбаться. Он небрежно ткнул пальцем в отметину от последней
(спасибо тебе за науку, учитель)
Кротовой воспитательной взбучки.
– Ты что, будешь таким же бойцом, как и твой отец, или ты просто нерасторопный?
На этот раз мать и вправду поморщилась.
– И то и другое, – ответил мальчик, потом поглядел прямо в глаза Мартену и изобразил натужную улыбку. Даже здесь, в помещении, было слишком жарко.
Мартен вдруг перестал улыбаться.
– Теперь можешь пойти на крышу, малыш. Кажется, у тебя там дела.
– Моя мать ещё не отпустила меня, вассал!
Мартен поморщился, словно его хлестнули плетью. Мальчик услышал, как мать вздохнула, горестно и тяжело. Она назвала его по имени.
Но эта натянутая, болезненная улыбка так и застыла на лице мальчика. Он шагнул вперёд.
– Как я понимаю, ты должен мне поклониться, в знак верности. Во имя отца, к которому ты, вассал, служишь и подчиняешься.
Мартен уставился на него, не веря своим ушам.
– Ступай, – произнёс он мягко. – Ступай и займи свою руку делом.
Мальчик ушел, улыбаясь.
Когда он закрыл за собой дверь, он услышал, как мать закричала. Это был воль баньши, предвещающей смерть. А потом – нет, так не бывает, не может быть – звук пощечины. Отцовский слуга ударил его мать и сказал ей, чтобы она заткнулась.
Чтобы она заткнулась!
А потом он услышал смех Мартена.
Мальчик продолжал улыбаться. Так, улыбаясь, он и пошёл на испытание.

5

Джейми как раз возвратился из города, где наслушался всякого от горластых торговок, и, как только увидел Роланда, проходившего по тренировочной площадке, сразу же подбежал к нему, чтобы пересказать все последние слухи о резне и мятежах на западе. Но, увидев лицо Роланда, он даже не стал его окликать. Они с Роландом знали друг друга с младенчества: подстрекали друг друга на всякие шалости, тузили друг друга, вместе исследовали потайные уголки крепости, стенах которой они оба родились.
Роланд прошел мимо друга, глядя прямо перед собой, ничего вокруг не замечая – и улыбаясь все той же страшной улыбкой. Он шел к дому Корта, где все окна были задёрнуты плотными шторами – чтобы отгородиться от нещадно палящего солнца. Корт прилёг вздремнуть после обеда, чтобы вечером сполна насладиться походом по борделям нижнего города.
Джейми сразу же понял, что сейчас будет. Ему стало страшно и очень волнительно. И он никак не мог сообразить, что ему делать: сразу последовать за Роландом или сначала позвать остальных.
Но потом первое оцепенение прошло, и он со всех ног бросился к главному зданию, выкрикивая на ходу:
– Катберт! Ален! Томас!
Воздухе его крики звучали тонко и слабенько. Они давно это знали. Благодаря этому внутреннему, непостижимому чутью, которым наделены все мальчишки на свете, они знали, что роланд будет первым, кто выйдет к черте. Но чтобы вот так... не рановато ли?
Никакие слухи о бунтах, войнах и чёрной магии не могли бы зажечь Джейми так, как эта пугающая улыбка на лице Роланда. Это было реальнее и серьезнее, чем досужие сплетни, пересказанные какой-нибудь беззубой бабой-зеленщицей надо за заселенными мухами кочанами салата.
Ролланд подошел к дому учителя и пнул дверь ногой. Дверь распахнулась, хлопнуло грубо оштукатуренной стене и отскочила обратно.
Он вошёл в этот дом в первый раз. Дверь с улицы вела прямо в спартанскую кухню, сумрачную и прохладную. Стол. Два жёстких стула. Два кухонных шкафа. На полу – выцветший линолеум с чёрными дорожками, протянувшимися от крышки погреба до разделочного стола, над которым висели ножи, а оттуда – к обеденному столу.
Вот он: дом человека, чья жизнь проходит на людях, но который живёт один. Поблекшая берлога неуёмного полуночного бражника и кутилы, который пусть грубо, по-своему, но все же любил ребятишек – вот уже трёх поколений – и кое-кого из них сделал стрелками.
– Корт!
Он пнул ногой стол, так что тот проскользил через всю кухню и ударился в стойку с ножами. Ножи попадали на пол.
В соседней комнате что-то зашевелилось, раздался полусонный приглушенный кашель, как это бывает, когда человек прочищает горло. Но мальчик туда не пошёл, зная, что это уловка, что Корт проснулся, как только он вошёл в кухню, и теперь ждёт за дверью, сверкая своим единственным глазом, готовый свернуть шею незваному гостю, ворвавшегося к нему в дом.
– Корт, выходи! Я пришёл за тобой, смерд!
Он обратился к учителю на Высоком Слоге, и Корт рывком распахнул дверь. Он был почти голым, в одних трусах. Коренастый и плотный, с кривыми ногами, весь в шрамах и буграх мышц, с выпирающим круглым животиком. Но мальчик по опыту узнал, что этот обманчиво дряблый животик был твёрдым как сталь. Единственный зрячий глаз Корта угрюма уставился на Роланда.
Как положено, мальчик отдалучителю честь.
– Ты больше не будешь учить меня, смерд. Сегодня я буду учить тебя.
– Ты пришёл раньше срока, сопляк, – небрежно проговорил Корт, но тоже на Высоком Слоге. – Года на два как минимум, с моей точки зрения. Я спрошу только раз: может, отступишься, пока не поздно?
Мальчик лишь улыбнулся своей новой страшной улыбкой. Для Корта, которое видел такие улыбки на кровавых полях сражений чести и бесчестья, под небом, окрасившимся в алый цвет, это само по себе было ответом. Возможно, единственным ответом, которому он бы поверил.
– Да, не весело, – отрешенно проговорил учитель. – Ты был моим самым многообещающим учеником. Лучшим, я бы сказал, за последние два десятка лет. Мне будет жаль, когда ты сломаешься и пойдёшь по слепому пути. Номер сдвинулся с места. Грядут скверные времена.
Мальчик молчал (он бы вряд ли сумел дать какое-то связанное объяснение, если бы попросили о том напрямую), но впервые за всё это время его пугающая улыбка слегка смягчилась.
– И всё-таки есть право крови, – продолжал Корт. – Невзирая на бунты и чёрное колдовство на западе. Кровь сильнее. Я твой вассал, мальчик. Я признаю твоё право всем сердцем и готов подчиниться твоим приказом, даже если то будет в последний раз.
И Корт, который бил его и пинал, сек до крови, ругал на чем свет стоит, насмехался над ним, как только не обзывал, даже прыщом-сифилитиком, встал перед ним на одно колено и склонил голову.
Мальчик протянул руку и с изумлением прикоснулся к загрубевшей, но уязвимой плоти на шее наставника.
– Встань, вассал, и примиримся в любви и прощении.
Корт медленно поднялся, и мальчику вдруг показалось, что за застывший, натянутой маской, в которую теперь превратилось лицо учителя, скрывается неподдельная боль.
– Только это напрасная трата. Мне будет жалко тебя потерять. Отступись, глупый мальчишка. Я нарушу свою же клятву. Отступись и обожди!
Мальчик молчал.
– Хорошо. Как ты сказал, так и будет. – Теперь голос Корта стал сухим, деловитым. – Даю тебе ровно час. Выбор оружия за тобой.
– А ты придёшь со своей палкой?
– Как всегда.
– А сколько палок у тебя уже отобрали, Корт? – Это было равносильно тому, чтобы спросить: «Сколько мальчиков-учеников из тех, что вошли во двор за задах Большого Зала, вышли оттуда стрелками?»
– Сегодня её у меня не отнимут, – медленно проговорил Корт. – И мне правда жаль. Такой шанс дается лишь раз, малыш. Только раз. И наказание за излишнее рвение такое же, как и за полную несостоятельность. Разве нельзя обождать?
Мальчик вспомни Мартена: как он стоял, возвышаясь над ним. Его улыбку. И звук пощечины из-за закрытой двери.
– Нет, нельзя.
– Хорошо. Какое оружие ты избираешь?
Мальчик молчал.
Корт растянул губы в улыбке, обнажив кривые зубы.
– Для начала вполне даже мудро. Стало быть, через час. Ты хоть понимаешь, что скорее всего ты уже никогда не увидишь своего отца, свою мать, своих братьев по ка?
– Я знаю, что значит изгнание, – тихо ответил мальчик.
– Тогда иди. И подумай, и вспомни лицо своего отца. Хотя тебе это уже не поможет.
Мальчик ушел не оглядываясь.

6

В погребе под амбарам было обманчиво прохладно. Сыро. Пахло влажной землёй и паутиной. Лучи вездесущего солнца проникали даже сюда, сквозь узкие пыльные окна, но тут хотя бы не чувствовалось изнуряющей дневной жары. Мальчик держал здесь сокола, и птицу, похоже, это вполне устраивало.
Теперь Давид составился и больше уже не охотился в небе. Его перья поутратили былой блеск – а ещё года три назад а не так и сияли, – но взгляд оставался пронзительным и неподвижным, как прежде. Говорят, нельзя подружиться с соколом, если только ты сам наполовину не сокол, одинокий и временный обитатель земли, без друзей и без надобности в друзьях. Сокол не знает, что такое мораль и любовь.
Теперь Давид стал старым соколом. И мальчик очень надеялся, что он сам – тоже сокол, но молодой.
– Привет. – он протянул руку к жердочке, на которой сидел Давид. Тот перебрался на руку мальчика и снова застыл неподвижно, как был – без клобучка на голове. Свободной рукой мальчик залез в карман и вытащил кусочек вяленого мяса. Сокол проворно выхватил угощение из пальцев парнишки и проглотил.
Мальчик осторожно погладил Давида. Корт бы, наверное, глазам своим не поверил, если бы это увидел, но ведь он не поверил и в то, что время Роланда уже наступило.
– Скорее всего ты сегодня умрёшь, – сказал он, продолжая гладить сокола. – Мне, похоже, придётся тобой пожертвовать, как теми мелкими пташками, на которых тебя обучали. Помнишь? Нет? Ладно, неважно. Завтра соколом стану я, и каждый год в этот день я буду стрелять в небо – в память о тебе.
Давид сидел у него на руке, молча и не мигая, безразличный к своей жизни и смерти.
– Ты уже старый, – задумчиво продолжал мальчик. – И может быть, ты мне не друг. Ещё год назад ты предпочёл бы мой глаз этому куску мяса, верно? Вот бы Корт посмеялся. Но если мы подберёмся к нему... если мы подберемся к нему поближе... и если он ничего не заподозрит... что ты выберешь, Давид? Спокойную старость – или всё-таки дружбу?
Давид не ответил.
Мальчик надел на сокола клобучок и подобрал привязь. Они поднялись из подвала и вышли на свет.

7

Двор на задах Большого Зала – это на самом деле не двор, а узкий зелёный коридор между двумя рядами разросшейся живой изгороди. Ритуал посвящения мальчиков мужчины проходил здесь с незапамятных времён, задолго до Корта и даже его предшественника, Марка, который скончался именно здесь – от колотый раны, нанесённые слишком усердной и рьяной рукой. Многие мальчики вышли из этого коридора через восточный вход. Вход, предназначенный для учителя. Вышли мужчинами. Восточный конец коридора вёл к Большому Залу, к цивилизации и интригам просвещенного мира. Но ещё больше ребят, окровавленных и избитых, вышли отсюда через западный вход, предназначенный для мальчишек, – и остались мальчишками навсегда. Этот конец коридора выходил к горам и к хижина поселенцев, за которыми простирались дебри дремучих лесов; а за лесами был Гарлан, а ещё дальше – пустыня Мохане. Те мальчишки, которые становились мужчинами, переходили от тьмы и невежество к свету и ответственности за других. А тем, которые не выдержали испытания, оставалось одно: изгнание. Навсегда. Коридор был зелёным и ровным, как площадка для игр. Длиной ровно пятьдесят ярдов. Точно посередине располагался узкий участок голой земли. Это была черта, разделявшая мальчиков и мужчин.
     Обычно у каждого входа толпились возбуждённые зрители и взволнованные родные, поскольку, как правило, день испытания объявлялся заранее. Восемнадцать – это был самый обычный возраст для испытуемых (те же, кто не решался пройти испытания до двадцати пяти, свободными землевладельцами, и очень скоро про них забывали: про тех, кто не нашел в себе сил встретить лицом к лицу этот жестокий выбор « всё или ничего»). Но в тот день не было никого. Только Джейми ДеКарри, Катберт Оллгуд, Ален Джонс и Томас Уитмен. Они столпились у западного входа для мальчишек и ждали там, затаив дыхание и не скрывая страха.
     – Оружие, кретин! – прошипел Катберт, в его голосе явственно слышалось боль. – Ты забыл оружие!
     – Не забыл, – сказал Роланд. «Интересно, – подумал он, – а в главном здании уже знают? Знает ли мать... и Мартен?» Отец сейчас на охоте вернётся ещё не скоро. И раньше чем через несколько дней. И Роланду было немного стыдно, что он не дождался его возвращения, потому что он чувствовал, что отец даже если бы и не одобрил его решение то уж понял бы наверняка.
     – Корт пришёл?
     – Корт уже здесь, – донёсся голос с противоположного конца коридора, и Корт вышел вперёд. Он был в короткой бойцовской фуфайке и с кожаной лентой на лбу, чтобы под не заливал глаза. В руке он держал боевой посох из какого-то твёрдого дерева, заостренный с одного конца и напоминающий лопасть весла – с другого. Не тратя времени даром, он затянул литанию, которую все они, невольные избранники по крови, ещё со времён Эльда, знали с самого раннего детства: учили её к тому дню, когда они, быть может, станут мужчинами.
     – Ты знаешь, зачем ты пришёл, мальчишка?
     – Я знаю, зачем я пришёл.
     – Ты пришёл как изгнанник из дома отца своего?
     – Я пришёл как изгнанник.
     И он будет изгнанником до тех пор, пока не одолеет Корта. Если же Корт одолеет его, он останется изгнанником уже навсегда.
     – Ты выбрал оружие?
     – Я выбрал оружие.
     – И каково же твоё оружие?
     Это было исконное право учителя, его шанс приготовиться к бою в зависимости от того, какое оружие выбрал ученик: пращу, копье, сеть или лук.
     – Моё оружие – Давид.
     Корт запнулся, всего лишь на долю секунды. Но он всё равно удивился. Потому что не ожидал ничего подобного. И это было хорошо.
     Может быть, хорошо.
     – Ты готов выйти против меня, мальчишка?
     – Я готов.
     – Во имя кого?
     – Во имя моего отца.
     – Назови его имя.
     – Стивен Дискейн из рода Эльда.
     – А теперь к бою.
     И Корт пошёл на него по коридору, перекидываю свою палку из руки в руку. Мальчики в стропе нулись, как стайка испуганных птиц, когда их товарищ – теперь уже старший товарищ, Дан-Дин – шагнул ему навстречу.
     Моё оружие – Давид, учитель.
     Понял ли Корт? Если да, то, возможно, уже все потеряно. Теперь всё зависело от того, как сработает эффект неожиданности... и ещё от того, как поведёт себя Сокол. А вдруг Давид будет равнодушно сидеть у него на руке, пока Корт вышибает ему мозги своей тяжелой палкой, а то и вовсе бросит его и взлетит высоко в жаркое небо?
Они сходились, каждый – пока на своей стороне от черты. Мальчик не дрогнувшей рукой снял с сокола колбучок. Колбучок упал в зелёную траву. И Корт сбился с шага. Мальчик увидел, как Корт быстро взглянул на птицу, и его единственный глаз широко распахнулся от удивления и запоздалого понимания. Да, теперь он все понял.
– Ну ты и придурок, – едва ли не простонал Корт, и рулон вдруг разозлился, что его так обозвали.
– Возьми его! – крикнул он и скинул руку.
И Давид сорвался с руки и взлетел, как безмолвный живой снаряд; короткие крылья вздохнули один раз, другой, третий, и вот уже когти и клюв впились Корту в лицо. Брызнула кровь.
– Давай! Роланд! – В исступлении выкрикнул Катберт. – Первая кровь! Первая кровь у меня на груди! – Он ударил себя кулаком в грудь такой силой, что синяк сошел только через неделю.
Корт отшатнулся и, потеряв равновесие, упал. Тяжелый посох взметнулся, но тщетно: ударил он только по воздуху. Сокол превратился в трепещущий, смазанный комок перьев.
Мальчик рванулся к поверженному учителю, выставив руку перед собой твёрдым клином, локтем вперёд. Это был его шанс. Быть может, единственный шанс.
Корт чуть было не увернулся. Сокол закрывал ему почти весь обзор, но тяжелая палка опять поднялась затупленным концом вперёд, и Корт хладнокровно прибег к единственному из оставшихся у него в арсенале приемов, которые мог бы переломить ситуацию в его пользу: он трижды ударил себя по лицу, безжалостно напрягая мускулы.
Давид упал, из искалеченный. Одно крыло бешено билось а землю. Его холодное, не мигающее глаза хищников пили ярусным взором в окровавленное лицо Корта, где незрячий глаз слепо и страшно таращился из глазницы.
Мальчик со всей силы пнул Корта ногой в висок. По идее на этом все должно было закончиться: но – нет. На мгновение лицо Корта как-то обмякала, потом он рванулся и схватил мальчика за ногу.
Мальчик дёрнулся, оступился и упал, растянувшись в траве. Откуда-то издалека до него донёсся испуганный крик Джейми.
Корт уже поднялся, готовый упасть на Роланда и положить конец поединку. Мальчику тратил свое преимущество, и они оба об этом знали. Секунду они смотрели в глаза друг другу: ученик, распростёрся на земле, и учитель, стоящий над ним. Теперь вся левая сторона лица Корта превратилась в сплошное кровавое месиво; его незрячий глаз совсем заплыл, а осталась лишь тоненькая полоска белка. Сегодня Корт уже точно не пойдёт по борделям.
Что-то впилось в руку мальчика. Сокол. Давид, слепо рвущий когтями всё, до чего мог дотянуться. Оба крыла перебиты. Невероятно, что он вообще ещё жив.
Мальчик схватил сокола, как камень, не обращая внимания на острый клюв, раздирающий кожу с его запястья. И когда Корт кинулся на него, он подбросил около вверх.
– Возьми его! Давид! Убей!
А потом Корт упал на него, закрывая собой солнце

8

Сокол расплющился между ними. Мальчик почувствовал, как по его лицу шарет мозолистые палец, нащупывая глазницу. Он резко повернул голову, одновременно приподнимая бедро, чтобы закрыться от колена Корта, нацеленного ему в па, и трижды рубанул ребром ладоней по шее учителя. С тем же успехом он мог бы бить и по камню.
А потом Корт вдруг издал с сдавленный стон. Его тело дернулось. Словно сквозь пелену мальчик увидел, как Корт шарет рукой по земле, пытаясь дотянуться до выпавшей палки. Рванувшись из последних сил, Роланд отбил её ногой в сторону, за пределы досягаемости. Давид вцепился когтями в правое ухо Корта, а другой лапой безжалостно рвал ему щеку, превращая её в окровавленные лохмотья. Тёплая кровь с запахом меди брызнула мальчику на лицо.
Корт ударил Сокол кулаком и сломал ему спину. Ещё раз – и шея Давида изогнулась под неестественно острым углом. Но когти ещё сжимались. Уха больше не существовало; теперь на его месте зияла окровавленная дыра. Третий удар отбросил сокола прочь.
Собрав последние силы, мальчик ру рубанул Корта по переносице ребром ладони, перебив тонкий хрящ. Снова брызнула кровь.
Корт выбросил руку вперёд, пытаюсь вслепую схватить мальчика сзади то, чтобы сдёрнуть с него штаны и спутать ноги. Роллан упал, откатился в сторону, нащупал палку, которую выронил Корт, и поднялся на колени.
Корт тоже встал на колени и усмехнулся сквозь маску запекшейся крови. Они смотрели в глаза друг другу – и их опять разделяла черта, только теперь их позиции поменялись, и Корт был на той стороне, откуда пришёл Роланд. Единственный зрячий глаз Корта бешено вращался в глазнице. Нос был расплющен и свёрнут в сторону, щеки превратились в сплошные лохмотья из изодранной кожи.
     Мальчик держал палку, как игрок держит клюшку, готовились ударить по шару.
     Корт сделал два ложных выпада, а потом бросился на него.
     Но мальчик был начеку. Тем более что это была убогая уловка – и они оба об этом знали. Палка из твёрдого дерева описала в воздухе плоскую дугу из глухим стуком ударилась о череп Корта. Корт повалился на бок, тараща на мальчика вдруг помутневшим, невидящим глазом. Изо рта у него потекла тонкая струйка слюны.
     – Сдавайся или умри, – сказал мальчик. У него было странное ощущение, что его рот забит влажный ватой.
     И Корт улыбнулся. Он был почти без сознания. Потом он неделю не встанет с постели – и всё это время он пролежит, укрытый чёрным покровом глубокой комы, – но он пока ещё держался, напрягая все силы своей безжалостной и безупречной жизни. Он увидел в глазах у парнишки желание услышать ответ, и хотя их с роландом теперь разделила завеса крови, старый учитель не мог не заметить, каким отчаянным было это желание.
     – Я сдаюсь стрелок. Я сдаюсь улыбаясь. Сегодня ты помнил лицо своего отца и всех своих доблестных предков. Ты славно сражался и победил.
     Зрячий глаз Корта закрылся.
     Стрелок легонько потряс его за плечо: мягко, но настойчиво. Ребята уже окружили его. Их руки так и чесались похлопать его по спине, потрепать по плечу. Но они не решались, чувствуя произошедшую перемену и страшась этой бездны, что теперь их разделила. И все же она была не такой уж и страшной, потому что между Роландом и остальными всегда была пропасть. Всегда.
    Глаз Корта опять приоткрылся.
    – Ключ, – обратился к нему стрелок. – Я хочу забрать то, что принадлежит мне по праву рождения, учитель. Мне нужен ключ.
     Он имел в виду револьверы, которые принадлежали ему по праву крови. Ни те отцовские, тяжелые, с рукоятками и сандалового дерева... но всё-таки револьверы. Запрещенные для всех, кроме немногих избранных. В каменном подвале под казармой, где, согласно древним законам, он теперь должен был поселиться (вдали от материнского дома), висело его ученическое оружие, тяжелое громоздкое изделие из стали и никеля. Они служили ещё отцу во время его ученичества. А теперь отец стал правителем, по крайней мере – номинально.
     – Так вот в чем причина? – прошептал Корт как во сне. – Тебе так нетерпелось? Да, этого я и боялся. Нетерпение толкает на глупости. И всё-таки ты победил.
     – Ключ.
     – Сокол... хороший тактический ход. Хороший выбор оружия. И долго ты его натаскивал, этого гада?
     – Я не натаскивал Давида. Я с ним подружился. Ключ.
     – У меня под поясом, стрелок.
     Глаз снова закрылся.
     Стрелок запустил руку под пояс Корта, ощущая давление его живота, накаченных мышц, которые теперь стали вялыми и безжизненными. Ключ висел на медном кольце. Роланд сжал его в кулаке, сопротивляясь мальчишескому порыву подбросить ключ в воздух в победном салюте.
     Он поднялся на ноги и наконец повернулся к ребятам, но тут Корт вдруг дотронулся до его лодыжки. Стрелок на мгновение напрягся, опасаясь, что это – последняя, отчаянная попытка поверженного учителя победить в этой битве, но Корт лишь поглядел на него снизу вверх и поманил его заскорузлыми пальцем.
     – Сейчас я усну, – прошептал Корт, очень спокойно. – Может быть, навсегда, я не знаю. Я больше тебе не учитель, стрелок. Ты превзошёл меня, а ведь ты на два года моложе, чем был твой отец, когда проходил испытание, а он был тогда самым юным из всех. Но позволь дать тебе один совет.
     – Что ещё? – Раздраженно, нетерпеливо.
     – Ты лицо сделай попроще, сопляк.
     Роллон растерялся и сделал, как ему велели (хотя и безотчетно; на самом деле он даже не понял, что у него было что-то не так с лицом).
     Корт кивнул и прошептал одно слово:
     – Подожди.
     – Что?
     Корту было трудно говорить, и из-за этих усилий, с которыми он выдавливал из себя каждое слово, его слова приобрели особую значимость и выразительность:
     – Пусть молва и легенда опережают тебя. Здесь есть кому разнести молву. – Взгляд Корта метнулся поверх плеча стрелка. – Быть может, они все голубцы. Но пусть молва опережает тебя. Пусть на лице твоей тени отрастет борода. Пусть она станет темнее и гуще. – Он натянуто улыбнулся. – Дай только время, и молва околдует и самого колдуна. Ты понимаешь, о чем я, стрелок?
     – Да. По-моему, да.
     – И примешь мой последний совет как учителя?
     Стрелок качнулся на каблуках – поза устойчивая и задумчивая, предвосхищавшая превращение мальчика в мужчину. Он поглядел на небо. Небо уже темнело, наливаясь пурпурным свечением заката. Дневная жара начала спадать, а мрачные грозовые тучи на горизонте предвещали дождь. За многие мили отсюда виды слепящих разрядов вонзались в бока безмятежных предгорий, над которыми поднимались горы. А за горами – фонтаны безрассудства и крови, бьющие в небеса. Он устал. Усталость проникла до мозга костей. И ещё глубже.
     Он опустил взгляд на Корта.
     – Сейчас я хочу похоронить своего сокола, учитель. А попозже схожу в Нижний Город и скажу там, в борделях, если кто будет спрашивать, где ты и что с тобой. Может быть, даже утешь у кого-нибудь из твоих подружек, если они очень расстроятся, что ты не придёшь.
     Губы Корта раскрылись в болезненные усмешки, а потом он уснул.
     Стрелок поднялся и обернулся ко всем остальным.
     – Соорудите носилки и отнесите его домой. Приведите ему сиделку. Нет, двух сиделок. Хорошо?
     Друзья продолжали таращится на него, захваченные суровой торжественностью момента, который ещё невозможно было переломить возвращением к грубой реальности. Им всем представлялось, что вот сейчас над головой Роланда воспылает огненный нимб или, быть может, он обернётся каким-нибудь зверем прямо у них на глазах.
     – Двух сиделок, – повторил стрелок и улыбнулся. Они тоже улыбнулись в ответ. Робко и нервно.
– Ах ты, чертов погонщик мулов! – вдруг выкрикнул Катберт, расплывшись в улыбке. – Ты же нам ничего не оставил, сам ободрал все мясо с кости!
– До завтра мир не изменится, – поговорил, улыбаясь, стрелок, вспомнив старую поговорку. – Ален, ты жопа с гренкой. Чего стоишь? Двигай задницей.
Ален взялся за сооружение носилок; Томас с Джейми умчались прочь: сперва – в Большой Зал, а потом – в лазарет.
Стрелок и Катберт остались стоять на месте, глядя друг на друга. Они всегда были близки – настолько, насколько вообще позволяли сблизиться острые грани их очень несхожих характеров. В горящих решимостью в глазах Катберта открыто читались все его помыслы, и стрелок едва удержался, чтобы не посоветовать другу отложить испытание ещё на год, а то и на все полтора, если он не хочет уйти с позором через западный вход. Но они многое пережили вместе, и стрелок понимал, что, как бы он ни старался этого избежать, его слова будут восприняты как проявление высокомерия и покровительственного отношения. «Вот, я уже начинаю просчитывать свои действия, даже с друзьями», – подумал он, и ему стало немного не по себе. А потом он подумал о Мартене, о своей матери и улыбнулся другу. Улыбкой обманщика.
«Мне надо быть первым, – сказал он себе, в первый раз сформулировав для себя эту мысль, хотя он и прежде задумывался об этом. – Я уже первый».
– Пойдём, – сказал он.
– Как скажешь, стрелок.
Они вышли из зелёного коридора через восточный вход; Томас и Джейми уже вернулись из лазарета и привели сиделок, которые были похожи на призраках в своих лёгких летних белых балахонах с красным крестом на груди.
– Можно, я помогу тебе похоронить сокола? – спросил Катберт.
– Да, конечно, – сказал стрелок. – Я сам хотел попросить тебя мне помочь.
А позже, когда на земле воцарилась ночь и разразилась гроза, когда дождь хлынул гремящим потоком с небес, когда в вышине, точно чёрные призраки, клубились тучи и молнии вспышками голубого огня омывали извилистые лабиринты узких улочек Нижнего Города, когда кони стояли в стойлах, свесив голову и опустив хвосты, стрелок взял себе женщину и возлёг с ней, как пристало мужчине.
Это было приятно и быстро. Когда все закончилось и они молча лежали бок о бок, на улице пошёл град, выбивая по крышам свою короткую жёсткую дробь. Где-то внизу, далеко-далеко, кто-то наигрывал регтайм «Эй, Джуд». Стрелок погрузился в раздумья. И только тогда, когда в этом молчании, прерываемом лишь дробью града, уже на грани сна, ему вдруг подумалось: а ведь вполне может так получиться, что он – первый – окажется и последним.

9

Стрелок, разумеется, рассказал мальчику далеко не всё, но, возможно, многое из того, о чем он умолчал, все равно, так или иначе, проявилось в его рассказе. Он давно уже понял, что этот парнишка на удивление проницателен для своих лет, и в этом он очень похож на Алана, обладавшего даром соприкосновения, состоявшего наполовину из умения сопереживать, наполовину – из умения читать мысли.
     – Спишь? – спросил стрелок.
     – Нет.
     – Ты понял, о чем я тебе говорил?
     – А вы думаете, я такой непонятливый, или что? – спросил мальчик с издевкой. – Вы что, смеетесь?
     – Ни в коем случае.
     Но стрелок уже внутренне приготовился защищаться. Он ещё никому не рассказывал о том, как он стал мужчиной, потому что всегда, когда он вспоминал об этом, его раздирали самые противоречивые чувства. Конечно, Сокол был честным оружием и во всех отношениях безупречным, но это был и обманный ход тоже. Хитрость. И предательство. Первое из долгого ряда: Я что, действительно собираюсь отдать этого мальчика человеку в чёрном?
     – Я понял, – сказал мальчик. – Это была игра, да? Почему люди, когда взрослеют, всегда продолжают играть? Почему все, за что не возьмись, это лишь повод для новой игры? А люди вообще взрослеют? Или просто вырастают?
     – Ты ещё очень многого не знаешь, – сказал стрелок, пытаясь сдержать медленно закипающий гнев. – Ты ещё маленький.
     – Да. Но я знаю, кто я для вас.
     – Да? И кто же? – Стрелок весь напрягся.
     – Фишка в игре.
     Стрелку вдруг захотелось взять камень потяжелее и размозжить парню голову, но вместо этого он сказал очень спокойно:
     – Давай спать. Мальчикам нужно как следует выспаться.
     А в голове у него пронеслось эхо давнишних слов Мартена: Ступай и займи свои руку делом.
     Стрелок ещё долго сидел в темноте, оцепенев от объявшего его ужаса. Он никогда ничего не боялся и только теперь испугался (первый раз в жизни), что начнёт сам себя ненавидеть. И скорее всего так и будет.
 
10

     Во время следующего периода бодрствования, когда железная дорога сделала резкий крюк и почти вплотную приблизилась к подземной реке, они наткнулись на недоумков-мутантов.
     Увидев первого, Джейк закричал.
     Стрелок смотрел прямо перед собой, качая рычаг. Когда мальчик вскрикнул, он резко повернул голову вправо и разглядел далеко внизу какой-то шар, светящийся тусклым и гнилостным зеленоватым светом. Только теперь он почувствовал запах: слабый, неприятный, сырой.
      Эта зелёная масса была лицом – если такое вообще можно назвать лицом. Над приплюснутым носом мерцали выпученные, ничего не выражающее глаза, какие бывают только у насекомых. Стрелок ощутил приступ глубинного атавистического отвращения. Он сбился с ритма, и дрезина немного замедлила ход.
     Светящиеся лицо исчезло.
     – Что это было? – спросил мальчик, передвигаясь ближе к стрелку. – Что...
     Слова застряли тугим комком в горле: они со стрелком проскочили мимо ещё троих слабо светящихся в темноте существ, что стояли между путями и невидимой рекой и тупо таращились на путешественников.
     – Недоумки-мутанты, – сказал стрелок. – Они вряд ли нас потревожат. Скорее всего они нас испугались не меньше, чем мы – их...
     Одно из существ сдвинулось с места и пошло прямо на них, неуклюже волоча ноги. У него было лицо изголодавшегося идиота. Истощённая голая тело превратилось в бугристую массу щупальцеобразных отростков с присосками на концах.
     Мальчик опять закричал и прижался к ноге стрелка, точно испуганный пёс.
     Одно из щупалец протянулось над плоской платформой дрезины. От него пахло сыростью и темнотой. Стрелок отпустил рычаг, выхватил из кобуры револьвер и выстрелил в недоумка – прямо в лоб. Тот отлетел прочь. Его свечение – мутно-зелёные, как огонёк на болоте, – угасло, словно луна при затмении. Стрелок и мальчик невольно зажмурились. Вспышка от выстрела ещё долго переливалась горящими исками на отвыкшей от света сетчатке. Запах сгоревшего пороха был резким, пронзительным и чужим в этом каменном склепе.
     Появились ещё мутанты. Их было много. Никто пока не нападал в открытую, но они подходили все ближе и ближе к рельсам – молчаливое, мерзкое сборище любопытных зевак.
     Тебе, если что, надо будет меня заменить и покачать рычаг, – сказал стрелок. – Сможешь?
     – Да.
     – Тогда приготовься.
     Мальчик встал рядом с ним, стараясь сдержаться как можно устойчивее. Он не смотрел по сторонам, чтобы ненароком не разглядеть больше, чем нужно. Его взгляд только мельком выхватывал из темноты слабо светящиеся фигуры мутантов. Мальчику было страшно, но он хорошо держался: как будто само ядро его существа, таившее в себе память бесчисленных поколений, каким-то образом просочилось сквозь поры кожи и образовало невидимый щит. Хотя если у мальчика есть способности к соприкосновению, подумал стрелок, то вполне может быть, что такой щит действительно есть.
     Стрелок равномерно качал рычаг, но не увеличивал скорость. Он знал, что недоумки-мутанты могут почуять запах их страха. И все же он был уверен, что из-за одного только их страхом мутанты не нападут. В конце концов они с мальчиком были из мира света. И они были нормальными, «добрыми». «Как же они должны нас ненавидеть! – Подумал стрелок и вдруг задался вопросом: – А человек в чёрном? Они и его ненавидели? Нет. Наверное, всё-таки нет. Или, может быть, он прошел мимо них незамеченным, как тень от чёрного крыла в темноте».
     Мальчик сдавлен вскрикнул. Стрелок повернул голову. Четверо мутантов, спотыкаясь на каждом шагу, следова за резиной. Один из них уже тянул руки, чтобы ухватиться за платформы.
     Стрелок отпустил рычаг и выстрелил из револьвера – всё так же небрежно, почти лениво. Пуля попала в голову ближайшего к ним мутанта. Тот издал шумный всхлип, больше похоже на вздох, и вдруг за улыбался. Его руки были вялыми и без жизненными, точно дохлая рыба; пальцы слиплись друг с другом, как пальцы перчатки, провалявшейся долгое время в подсыхающей грязи. Одна из этих мертвенный лап схватила мальчика за ногу и потянула.
     Мальчик закричал в полный голос – в глухой тишине этой гранитной утробы.
     Стрелок выстрелил ещё раз – мутанту в грудь. Тут принялся пускать слюни сквозь бесцветные губы, растянутые в идиотской ухмылке. Джейк уже начал сползать с платформы. Стрелок схватил его за руку и сам едва не упал: тварь оказалась на удивление сильной. Стрелок всадил ещё одну пулю мутанту в голову. Один глаз погас, как свеча, и все же мутант продолжал тянуть. Они молча боролись за извивающиеся, корчащееся тело Джейка. Каждый тянул на себя, как детишки, когда они, загадав желание, ломают куриную косточку-дужку. Желание мутанта было вполне очевидным – хорошо пообедать.
     Дрезина постепенно замедляла ход. Остальные мутанты уже приближались: увечный, хромой и Слепой. Может быть, они просто искали Иисуса, который бы их исцелил и вывел из тьмы на свет, воскресшего Лазаря.
     «Вот и всё. Парню конец», – подумал стрелок поразившим его самого спокойствием. К этому все бросай мальчишку и жми на рычаг или борись за него до конца и погибай вместе с ним. В любом случае парню конец.
     Изо всех сил рванул мальчика за руку и разрядил револьвер был тату в живот. Какой-то ужасный, застывший во времени миг тот ещё сильнее вцепился в Джейка, и парнишка опять начал сползать с платформы. А потом дряблая, студенистая лапа разжалась, по-прежнему ухмыляясь, повалился ничком между рельсами – позади замедляющей ход дрезины.
     – Я думал, вы меня бросите. – Паренёк разрыдался. – Я думал... Мне показалось...
     – Держись за мой пояс, – коротко бросил стрелок. – Крепко-крепко держись.
     Рука парнишки вцепилась ему ремень; мальчик судорожно ловил ртом воздух, словно задыхаясь.
     Стрелок снова взялся за рычаг и принялся кричать; резина потихоньку набирала скорость. Недоумки-мутанты отступили на шаг и наблюдали теперь, как они уезжают. Их нечеловеческие лица (назвать их человеческими можно было с большой натяжкой, разве что только из жалости) излучали слабое фосфоресцирующее свечение – так светятся странные глубоководные рыбы, живущие под гнётом чёрной толщи морской воды. Эти лица не выражали ни злости, ни ненависти. Никаких чувств не теплилось в бессмысленно вытаращенных глазах, разве что было там что-то похожее на полубессознательное идиотическое сожаление.
– Они уже выдохлись, – сказал стрелок, и напряженные мышцы внизу живота немного расслабились. – Они...
Недоумки-мутанты набросали камней на рельсы, перекрыв путь. Правда, работали явно наспех: раскидать этот завал – минутное дело. Но им всё равно пришлось остановиться. И кто-то должен был спуститься с платформы и убрать камни с рельсов. Мальчик глухо застонал и ещё теснее прижался к стрелку. Стрелок опустил рычаг. Дрезина бесшумно подкатилась к завалу и, вздрогнув, остановилась.
Недоумки-мутанты опять приближались: как будто случайно, словно так уж оно получилось, что они проходили мимо, заблудившись в нескончаемо с небом мраке, и вот набрели на кого-то, у кого можно будет спросить дорогу. Сборище проклятых на перепутье под толщей древних скал.
– Они нас схватят? – спокойно спросил мальчуган.
– Нет. Помолчи пока, ладно?
Стрелок оглядел груду камней. Мутанты – хилые, изголодавшиеся существа – не смогли притащить на пути по-настоящему крупные камни. Так, мелкие камешки, чтобы только остановить резину и заставить кого-то из них спуститься...
– Спускайся, – распорядился стрелок. – Придётся тебе потрудиться. А я тебя прикрою.
– Нет, – прошептал мальчик. – Пожалуйста.
– Я не могу дать тебе револьвер и не могу таскать камни и одновременно стрелять. Так что выбора у нас нет.
Джейк вдруг начал дико вращать глазами, потом содрогнулся всем телом, наверное, в такт своим заметившимся в ужасе мыслям, но уже в следующую секунду он медленно сполз с платформы и принялся расшире воть камни по сторонам, стараясь не смотреть на мутантов.
Стрелок ждал револьверами наготове.
Двое мутантов, пошатываясь на ходу, двинулись к мальчику, вытянув вялые руки, как будто сплетённые из теста. Револьверы знали что делать: красно-белые вспышки пронзили тьму, впившись иглами боли стрелку в глаза. Мальчик закричал, но работу не прекратил. Перед глазами стрелка заплясали призрачные блики. Он вообще ничерта не видел, и это было хуже всего. Все превратилось в дрожащие тени и расплывчатые пятна.
Один из мутантов, который почти совсем и не светился, внезапно протянул к парнишки свои кошмарные лапы. Влажные глаза мутанта, занимавшие добрую половину его лица, закатились.
Джейк опять закричал и развернулся, готовились к драке.
Стрелок разрядил револьверы, не разрешая себе даже задуматься, что он делает, – иначе сбитое вспышками зрение могло бы его подвести, отдавшись предательской дрожью в руках: головы мутанта и мальчика были всего в нескольких дюймах друг от друга. Упал мутант.
Джейк расширил камни, точно в исступлении. Мутанты толпились чуть поодаль, пока ещё по ту сторону невидимой крайней черты, за которой останется только рвануться в атаку. Но они мало-помалу приближались. Их число увеличивалось непрестанно.
– Ладно, – сказал стрелок. – Давай забирайся. Быстрее.
Как только мальчик сдвинулся с места, мутанты бросились к ним. Джек перемахнул через борт, шлёпнулся на платформу и тут же поднялся на ноги; стрелок уже подналег на рычаг – изо всех сил. Револьверы снова лежали в кобурах. Сейчас уже не до стрельбы: надо уносить ноги.
Мерзкие лапы шлёпали по металлической платформе. Теперь мальчик держался за пояс стрелка обеими руками, вжавшись лицом ему в поясницу.
Мутанты выбежали на рельсы, их лица были исполнены все того же безумного, отрешенного предвкушения. Стрелок буквально физически ощутил мощный выброс адреналина в кровь. Он качал рукоятку с удвоенной силой – дрезина мчалась по рельсам сквозь тьму. Они врезались в жалкую кучку из четырёх или пяти неуклюжих мутантов. Те разлетелись в стороны, точно гнилые бананы, сбитые со ствола.
Все дальше и дальше вперёд. В беззвучной, зловещий, стремительной тьме.
Спустя, наверное, целую вечность мальчик всё-таки оторвался от спины стрелка и поднял лицо навстречу воздушной струе: ему было страшно, но он всё равно хотел знать. Призрачные отблески вспышек от выстрелов все ещё плясали у него перед глазами. Он ничего не увидел, кроме кромешной тьмы, и ничего не услышал, кроме рёва воды в реке.
– Не отстали, – сказал парнишка и вдруг испугался, что путь сейчас оборвется во тьме и они слетят с рельсов под гибельный грохот дрезины, превращающейся в искореженные обломки. Когда-то он ездил в автомобилях; однажды его отец угнал машину под девяносто миль в час на магистрали Нью-Джерси, и его остановили за превышение скорости. (Полицейский, кстати, не взял двадцатку, которую папа отдал ему вместе с правами, и выписал ему квитанцию на штраф.) Но он в жизни не ездил вот так: вслепую, когда ветер хлещет и ты боишься всего – и того, что сзади, итого, что спереди, – когда шум реки разносится, словно недобрый смех. Смех человека в чёрном. Руки стрелка были как поршни обезумевшего человека-автомата.
     – Они отстали, – не уверена повторил мальчик. Ветер вырвал слова у него изо рта. – Теперь можно ехать потише. Мы от них оторвались.
     Стрелок его не услышал. Они мчались вперёд –  в неизвестность и темноту.

11

     Они ехали без происшествий три «дня» подряд.

12

     А во время четвёртого периода бодрствования (на середине? на трёх четвертях? они даже не знали – просто они ещё не устали настолько, чтобы останавливаться на отдых) что-то резко ударило снизу в днище платформы, дрезина покачнулась, и тела путешественников накренились вправо, когда рельсы круто свернули влево.
     Впереди забрезжил свет – тусклое сияние, настолько нездешнее и чужеродное, что казалось, его излучает некая неведомая стихия: не земля и не воздух, не вода и не огонь. Он был бесцветным, этот нездешний свет, и распознать его можно было лишь потому, что их лица и руки стали теперь различимы не только на ощупь. Их глаза сделались с такими чувствительными к свету, что они разглядели это слабенькое сияние более чем за пять миль до того, как приблизились к его источнику.
     – Там выход, – хрипло выдавил мальчик. – Там выход.
     – Нет. – Стрелок произнёс это со странное уверенностью. – Ещё нет.
     И действительно – нет. Они выехали на свет, но то был не свет солнца.
     Приблизившись к источнику свечения, они увидели, что каменная стена слева от путей исчезла, а рядом с их рельсами тянутся и другие, сплетаясь в замысловатую паутину. Свет превращал их в горящие векторы, уходящие в никуда. На некоторых путях стояли чёрные товарные вагонетки и пассажирские кареты, приспособленные для езды по рельсам. Стрелку стало не по себе. Эти брошенные кареты были как мёртвые призрачные галеоны, поглощенные подземным Саргассовым морем.
     Свет сделался ярче. Первое время он болезни нарезал глаза, но постепенно глаза привыкали к свету. Они выбирались из темноты на свет, как ныряльщики, медленно поднимающиеся из морских глубин.
     Впереди протянулся огромный ангар, уходящий во тьму. Эту чёрную громаду привязали жёлтые квадраты света: примерно две дюжины въездных ворот. Казавшиеся по началу размером с окошки в кукольном домике, они выросли до двадцати футов в высоту, когда дрезина приблизилась к ним вплотную. Стрелок с мальчиком въехали внутрь через ворота, расположенные ближе к центру. Над ними были начертаны какие-то незнакомые буквы. Стрелку показалось, что это одна и та же надпись, но только на разных языках. К его не сказанному изумлению, ему удалось разобрать последнюю фразу. Надпись на праязыке Высокого Слога гласила:

ПУТЬ 10. НАРУЖУ
ПЕРЕХод НА ЗАПАДНУЮ ЛИНИЮ.

     Внутри свет был ярче. Рельсы сходились, сливались друг с другом посредством сложной системы стрелок. Здесь даже работали некоторые сигнальные фонари, перемигивались извечными огоньками: красными, зелёными и янтарными.
     Они прокатились между двумя каменными возвышениями типа пирсов, бока которых давно почернели от прохождения сотен и сотен рельсовых экипажей, и оказались в громадном зале наподобие вокзала. Стрелок прекратил качать рычаг. Дрезина медленно остановилась, и они огляделись по сторонам.
     – Похоже на нашу подземку, – сказал парнишка.
     – На что похоже?
     – Да нет, это я так. Вы всё равно не поймёте. Я сам уже не понимаю, о чем говорю.
     Мальчик взобрался на бетонную платформу. Они со стрелком оглядели брошенные киоски, где когда-то продавались газеты и книжки, обветшавшую обувную лавку, оружейный магазинчик (стрелок, испытавший внезапный прилив возбуждения, пожирал глазами винтовки и револьверы, выставленные в витрине, но, присмотревшись получше, он с разочарованием обнаружил, что их стволы залиты свинцом. Он, однако, взял лук и колчан с практически никуда негодными, плохо сбалансированными стрелами). Был здесь и магазин женского платья. Где-то работал кондиционер, безостановочно перегоняю воздух уже не тысячу лет, – и, видимо, время его подходила к концу. Внутри у него уже дребезжало, напоминая о том, что мечта человека о вечном двигателе, даже при поддержании самых благоприятных условий, всё равно остается мечтой идиота. В воздухе чувствовался какой-то металлический привкус. Шаги отдавались в пространстве глухим, блеклым эхом.
     – Эй! – выкрикнул мальчик. – Эй...
     Стрелок обернулся и подошел к нему. Мальчик стоял перед книжной лавкой и смотрел сквозь стекло как завороженный. Внутри, в самом дальнем углу, сидела мумия. На ней была синяя форма с золотым кантом – судя по виду, форма кондуктора или проводника. На коленях у мумии лежала древняя, но на удивление хорошо сохранившаяся газета, которая, однако, рассыпалась в пыль, когда стрелок к ней прикоснулся. Лицо мумии напоминало старое сморщенное яблоко. Стрелок осторожно коснулся иссохшей щеки. Взвилось лёгкое облачко пыли, и в щеке образовалась дыра, через которую можно было заглянуть мумии в рот. Во рту блеснул золотой зуб.
     – Газ, – пробормотал стрелок. – Раньше умели производить газ, который так действовал. То есть так говорил Ванни.
     – Учитель, который учил вас по книгам.
     – Да. Он.
     – Они воевали, – мрачно проговорил мальчик. – И убивали друг друга этим самым газом.
     – Да. Похоже, ты прав.
     Были здесь и другие мумии. Не то чтобы много, но были. Всего около дюжины. Все, кроме двух или трёх, были одеты в синюю форму с золотой отделкой. Стрелок решил, что газ пустили, когда на станции не было карет с пассажирами. Возможно, в незапамятные времена эта станция приняла на себя удар какой-нибудь армии, давно канувшей в вечность – как и причина самой войны.
     Эти мысли его угнетали.
     – Давай-ка лучше пойдём отсюда. – Стрелок направился обратно к десятому пути, где стояла их дрезина. Но на этот раз мальчик его не послушался и остался стоять на месте.
     – Я никуда не пойду.
     Стрелок в изумлении обернулся.
     Лицо у мальчика перекосилось. Его губы дрожали.
     – Вы все равно не получите то, что вам нужно, пока я жив. Так что я лучше останусь тут. И сам попробую выбраться.
     Стрелок уклончиво кивнул, ненавидя себя за то, что он сейчас сделает – что собирается сделать.
     – Ладно, Джейк, – сказал он очень тихо. – Долгих дней и приятных ночей.
     Он отвернулся, подошел к краю платформы и легко спрыгнул вниз, на дрезину.
     – Вы заключили какую-то сделку! – крикнул мальчик ему вслед. – С кем-то вы договорились! Я знаю!
     Стрелок молча снял с плеча лук и осторожно уложил его за Т-образный выступ в полу дрезины, чтобы случайно не повредить его рычагом.
     Мальчик зажал кулаки, его лицо превратилось в маску боли.
     «Да, маленького обмануть легко, – угрюмо подумал стрелок. – Сколько раз его замечательная интуиция – дар соприкосновения – подсказывала ему эту мысль, но ты все время сбивал его толку. А ведь, кроме тебя, у него нет никого, то есть вообще никого».
     Внезапно его поразила простая мысль, больше похожая на озарение: всего-то и нужно, что бросить все это к чёртовой матери, отступиться, повернуть назад, взять с собою парнишку и сделать его сосредоточением новой силы. Нельзя прийти к Башке таким унизительным, недостойным путём. Пусть мальчик вырастет, станет мужчиной, и тогда можно будет возобновить этот поход – потому что они вдвоём сумели бы отшвырнуть человека в чёрном со своего пути, как дешёвенькую заводную игрушку.
     «Ну да, разбежался», – цинично подумал стрелок.
     Потому что он понял, осознал с неожиданным хладнокровием, что сейчас повернуть назад означает погибнуть – обоим. Или ещё того хуже: быть погребённым заживо под толщей гор, в компании недоумков-мутантов. Медленное угасание, умственное и физическое. И может быть, револьверы его отца надолго переживут их обоих и превратятся в  тотемы, хранимые в загнивающем великолепии, как та бензоколонка.
     «Прояви мужество», – лицемерно сказал он себе.
     Стрелок взялся за рычаг и принялся качать. Дрезина двинулась прочь от каменный платформы.
     Мальчик закричал: «Подождите!» – и бросился на перерез резине, к тому месту, где она снова должна была въехать во тьму тоннеля. Стрелок едва не поддался внезапному искушению прибавить скорости и бросить мальчика здесь – в одиночестве, но хотя бы спасительной неизвестности.
Но вместо этого он подхватил мальчика на лету, когда тот спрыгнул с платформы на движущуюся дрезину. Джейк прижался к нему. Сердце парнишки под тонкой рубашкой бешено колотилось.
Выход был уже близко.
Конец был близко.

13

Рёв реки стал теперь очень громким, заполнив своим мощным грохотом даже их сны. Стрелок, скорее из прихоти, нежели из каких-то иных соображений, время от времени передавал рычаг мальчику, а сам посылал в темноту стрелы, предварительно привязав в каждой по прочной нити.
Лук оказался совсем никудышным. Хотя с виду он сохранился совсем неплохо, тетива не тянулась совсем, и прицел был сбит. Стрелок сразу понял, что тут уже ничего не исправишь. Даже если перетянуть тетиву, как подновить трухлявую древесину? Стрелы улетали недалеко, но последняя вернулась назад мокрой и скользкой. Когда мальчик спросил, сколько там до воды, стрелок только пожал плечами, но про себя он отметил, что если придётся стрелять из лука по-настоящему, то реально можно рассчитывать ярдов на шестьдесят– да и то если очень повезёт.
А рёв реки становился все громче, все ближе.
Во время третьего периода бодрствования после того, как они миновали станцию, впереди опять показался призрачный свет. Они въехали в длинный тоннель, прорезающий толщу камня, отливавшего жутковатым свечением. Влажные стены тоннеля поблёскивали тысячей крошечных переливчатый звёздочек. Мальчик назвал их из-купаемыими. Все вокруг приобрело налет какой-то тревожной ирреальности, как это бывает в комнате ужасов в парке аттракционов.
Свирепый рив подземные реки летел им навстречу по гулкому каменному тоннелю, который служил как бы естественным усилителем. Но вот что странно: звук оставался всегда неизменным, даже тогда, когда они стали приближаться к точке пересечения, которая, как был уверен стрелок, должна была находиться впереди по ходу – судя по тому, что стены тоннеля начали расступаться. Угол подъёма сделался круче.
Рельсы, залитые призрачным светом, уходили прямо вперёд. Стрелку они напоминали трубки с болотным газом, которые иногда продавали в качестве украшений на ярмарке в честь Большой Жатвы; мальчику – неоновые лампы, протянувшиеся в бесконечность. Но в этом мерцающем свете они оба разглядели, что стены тесного тоннеля действительно расступаются и обрываются впереди двумя зазубренными длинными выступами над провалом тьмы – пропастью над рекой.
     Пути продолжались и над неведомой бездной – по мосту возрастом в вечность. А на той стороне, в невообразимой дали, маячила крошечная точка света: не призрачное мерцание камней, не отраженное свечение, а настоящий, живой свет солнца – точечка, крошечная, как проколол от булавки в плотной чёрной материи, и всё же исполненное пугающего смысла.
     – Остановитесь, – попросил мальчик.– Пожалуйста, остановитесь. На минуточку.
     Стрелок безо всяких вопросов отпустил рычаг. Дрезина остановилась. Шум реки превратился в непрестанный рокочущий рёв. Не естественное свечение, исходящее от влажных камней, стало вдруг отвратительным и ненавистным. Только теперь, в первый раз, стрелок почувствовал прикосновение омерзительной лапы клаустрофобии и настоятельное, неодолимое побуждение выбраться отсюда, вырваться из этой гранитной могилы.
     – Нам придётся проехать здесь, – сказал мальчик. – Он этого хочет? Чтобы мы поехали над дрезине над этой... над этим... и упали туда?
     Стрелок знал, что ответ будет – нет, но сказал так:
     – Я не знаю, чего он хочет.
     Они спустились из платформы и осторожно подошли к краю провала. Камень под ногами продолжал подниматься, пока внезапно не оборвался крутой отвесной стеной, уходящей в пропасти. А рельсы бежали дальше – над чернотой.
     Стрелок опустился на колени и глянул вниз. Он разглядел замысловатое, почти неправдоподобное сплетение стальных распорок и балок, теряющихся в темноте, в водах ревущей реки. Эти балки служили опорой грациозно изогнутой арки моста, проходящего над пустотой.
     Он представил себе, что могут сделать со сталью вода и время в своем убийственном Союзе. Сколько осталось действительно прочных опор? Мало? Всего ничего? Считано единицы или, может, вообще ни одной? Перед его мысленным взором вдруг возникло лицо той мумии, и ему вспомнилось, как плоть, казавшаяся с виду прочной, рассыпалась в пыль, едва он прикоснулся к ней пальцем.
     – Пойдём пешком, – сказал он, внутреннее приготовившись к тому, что мальчик опять за упрямится, но тот первым вступил на пути и уверенно зашагал по стальным плитам моста, поверх которых были положены рельсы. Стрелок двинулся следом, стараясь сдержаться поближе к парнишке, чтобы успеть подхватить его, если Джейк вдруг отступиться.
     Стрелок чувствовал, как его кожа покрывается липкой испариной. Эстакада давно прогнила. Настил моста бренчал у него под ногами, легонько покачивался на невидимых тросах, сотрясаемый бурным потоком, что гремел внизу. «Мы – акробаты, – подумал он. – Смотри, мама, тут нету сетки. Смотри, я лечу».
     Один раз он даже встал на колени и внимательно осмотрел шпалы, по которым они шагали. Шпалы прогнили, а рельсы были изъедены ржавчиной (и по вполне очевидной причине: теперь стрелок чувствовал на лице токи свежего воздуха, который, как известно, друг всякой порчи. Значит, поверхность уже совсем близко). Стрелок ударил по ним кулаком, и проржавелый металл затрясся. В какой-то момент у него под ногами раздался предостерегающий скрежет. Ощущение было такое, что стальное покрытие вот-вот проломит. Но стрелок уже миновал опасное место.
     Мальчик, само собой, весил на добрую сотню фунтов меньше стрелка, и для него переход должен быть относительно безопасным – если дальше не будет хуже.
     Брошенная дрезина уже растаяла во мраке. Каменный пирс – тот, что слева, – протянулся ещё футов на двадцать вдоль рельсов: дальше, чем правый. Но и он тоже быстро закончился, и теперь они шли над пропастью безо всяких боковых ограждений.
     Сперва казалось, что крошечная точка дневного света на той стороне нисколько не приближается, а остается все такой же дразняще далёкой (если вообще не отступает прочь с той же скоростью, с какой они продвигаются к ней – это было бы настоящее волшебство), но постепенно стрелок осознал, что пятно света становится шире и ярче. Пока оно ещё было вверху, но рельсы не уклонно шли на подъём.
     А потом вдруг мальчик вскрикнул и отпрянул в сторону, взмахнув руками. Какой-то миг он балансировал на самом краю, но этот миг показался стрелку невообразимо долгим, а потом снова шагнул вперёд.
     – Она едва подо мной не обвалилась, – сказал он тихо и совершенно безучастно. – Там дырка. Вы переступите, если не хотите грохнуться вниз. Саймон говорит: сделать гигантский шаг.
     Стрелок знал эту игру, только у них она называлась «Матушка говорит». В детстве нечасто в неё играли: он, Катберт, Джейми и Ален. Но он не стал ничего говорить, а просто переступил через опасное место.
     – Возвращайтесь назад, – сказал Джейк без улыбки. – Вы забыли сказать: «А можно мне?»
     – Прошу прощения, я не подумал.
     Шпала, на которой оступился мальчик, почти полностью отлетела и раскачивалась теперь над пропастью на проржавелой заклёпке.
     Вверх. По-прежнему – вверх. Эта дорога была как кошмарный сон: она казалась намного длиннее, чем была на самом деле. Даже воздух как будто сгустился и стал как патока; у стрелка было странное ощущение, словно он не идёт, а плывёт. Снова и снова его преследовала безумная, навязчивое мысль о жуткой пустоте между прогнившим мостом и рекой внизу. Ему представляли яркие живые картины, как это будет: скрежет металла, уходящего из-под ног, тело клонятся в сторону, руки пытаются ухватиться за несуществующие перила, подошвы со скрипом скользят на предательской проржавелой стали, а потом он срывается вниз и летит, переворачиваясь на лету. Тёплая струя заливает пах – это подвёл мочевой пузырь. Ветер хлещет в лицо, треплет волосы, оттягивает веки, так что даже глаза не закроешь. Он мчится навстречу тёмной воде... быстрее, ещё быстрее... опережая свой собственный крик...
     Металл под ногами заскрежетал, но стрелок решительно шагнул вперёд, он не ускорил шага и старался не думать о пропасти внизу, о том, сколько они уже прошли и сколько ещё осталось пройти. Он старался не думать о том, что парнишкой придётся пожертвовать и что теперь наконец цена его чести почти что определена. Договорённость почти достигнута, скорей бы уж все разрешилось!
     – Тут не хватает трёх шпал, – спокойно сообщил мальчик. – Давай, Джеронимо! Вперёд!
     В солнечном свете, пробивавшегося с той стороны, стрелок увидел его силуэт, на мгновение словно зависший в воздухе в неуклюжей, распластанной позе, с раскинутыми в стороны руками. Как будто мальчик готовился полететь, если он вдруг не сможет допрыгнуть. Он приземлился, и вся конструкция покачнулась. Металл протестующе заскрежетал, и что-то упало далеко-далеко внизу: сперва раздался грохот, а потом – всплеск.
     – Ну что, перепрыгнул? – спросил стрелок.
     – Да, – сказал мальчик. – Но тут все насквозь прогнило. Как мысли некоторых людей. У меня ещё, может быть, выдержит, но вас – уже вряд ли. Возвращайтесь. Возвращайтесь назад и оставьте меня.
     Голос мальчика был холодным, и все же в нём слышались истеричные нотки. Они колотились, как бешеный пульс; точно также билось сердце парнишки, когда он спрыгнул на резину с платформы, и стрелок подхватил его на лету.
     Стрелок легко перешагнул через пролом. Просто сделал шаг пошире, и всё. Гигантский шаг. Матушка, можно мне? Да-да, можно.
     Мальчика била дрожь.
     – Возвращайтесь. Я не хочу, чтобы вы меня убили.
     – Ради любви Человека Иисуса, не стой, – рявкнул стрелок. – Иди. Эта штука точно обвалится, если мы будем стоять тут и препираться.
     Теперь мальчик шел, пошатываясь, как пьяный, выставив перед собой дрожащие руки и растопырив пальцы.
     Они поднимались.
     Да, здесь все проржавело ещё сильнее. Проломы шириной в одну, две, а то и три шпалы попадались всё чаще, и стрелок начал уже опасаться, что в конце концов там будет такой широкий провал, что им придётся либо повернуть назад, либо идти самим рельсам, балансируя на головокружительной высоте над пропастью.
     Стрелок смотрел прямо вперёд, не отрывая глаз от пятна света.
     Теперь сияние обрело цвет – голубой, – и по мере того как они приближались к источнику света, он становился всё мягче, и свечение на камнях постепенно бледнело. Сколько ещё им идти? Пятьдесят ярдов? Сто? Понять было сложно.
     Они шли вперёд. Теперь стрелок смотрел себе под ноги, переступая со шпалы на шпалу, а когда снова поднял глаза, сияющие пятно превратилось в дыру: это был уже не просто круг света, а выход. Они дошли. Почти дошли.
     Тридцать ярдов, не больше. Девяносто коротких шагов. Значит, не все потеряно. Может быть, они ещё догонят человека в чёрном. Может быть, под ярким солнечным светом цветы зла у него в мыслях завянут и все станет возможным.
     Что ты заслонило собой свет.
     Стрелок вздрогнул, поднял глаза к свету – так слепой крот выглядывает из норы – и увидел тёмный силуэт, перекрывающий свет, поглощающий свет: остались только дразнящие голубые полоски по контуру плеч и в разрезе между ногами.
     – Привет, ребята!
     Голос человека в чёрном прокатился грохочущим эхом по этой гулкой каменной глотке, придавший звучавшему в нём сарказму дополнительную силу. Стрелок слепо пошарил рукой в кармане в поисках челюсти-кости. Но её не было. Где-то она потерялась. Сгинула, исчерпав всю свою силу.
     Человек в чёрном смеялся, и этот смех обрушился на них сверху, бился, точно прибой о камни, заполняя собой пещеру. Мальчик вскрикнул и вдруг пошатнулся, взмахнув руками.
     Металл под ними дрожал и гнулся. Медленно, как во сне, рельсы перевернулись. Мальчик сорвался. Рука вмк нулась в воздухе, точно чайка во тьме, – выше, ещё выше. А потом он повис над пропастью, и в его тёмных глазах, что буквально впились в стрелка. Было знание – слепое, последнее, безысходное.
     – Помоги мне.
     И раскатистое, гремящее:
     – Всё, шутки в сторону. Поиграли, и хватит. Ну иди же, стрелок. Иначе тебе никогда меня не поймать!
     Все фишки уже на столе. Все карты открыты. Все, кроме одной. Мальчик висел над пропастью, как ожившая карта Таро: Повешенный, финикийский моряк, невинная жертва, потерянная душа в мрачных водах адского моря. Он ещё держится на волнах, но уже скоро пойдёт ко дну.
     Подожди, подожди.
     – Так что, мне уйти?
     Какой у него громкий голос. Мешает сосредоточиться.
     Постарайся ничего не испортить. Возьми нескладную песню сделай её лучше...
     – Помогите мне. Помогите мне, Роланд.
     Мост продолжал крениться. Он скрежетал и разваливался на глазах, скрывая крепление, поддаваясь...
     – Стало быть, я пошёл. Счастливо оставаться.
     – Нет! Погоди!
И стрелок прыгнул. Ноги сами перенесли его оцепеневшее, парализованное внутренним смятением тело над парнишкой, повисшим над пропастью, – настоящий гигантский шаг в безоглядном рывке к свету, что обещал указать путь к Башне, навеки запечатленной в его душе застывшим чёрном силуэтом...
К внезапной тишине.
Силуэт, закрывающий свет, исчез. Сердце стрелка на мгновение замерло в груди, когда мост обвалился и, сорвавшись с опор, полетел в пропасть, кружась в последнем медленном танце. Стрелок ухватился рукой за залитый светом в край каменного проклятия. А у него за спиной, устрашающей тишине, далеко-далеко внизу мальчик явственно произнёс:
– Тогда идите. Есть и другие миры, кроме этого.
Последние крепления сорвались. Моста больше не было. И, ринувшись вверх, к свету, ветру и реальности нового ка, стрелок оглянулся назад, вывернув в шею, и в пронзительном приступе неизбывной боли на миг пожалел о том, что он не двуликий Янус. Но там, за спиной, уже не было ничего, только гнетущая тишина. Мальчик, падая, не издал ни звука.
А потом Роланд выбрался наружу, на каменистый откос, у подножия которого раскинулась зелёная равнина, где посреди густых трав стоял человек в чёрном – стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.
Стрелок с трудом держался на ногах. Он шатался как пьяный. И был бледным как призрак. Глаза слезились на свету. Рубаху с сплошь покрывало белое пыль – след от последнего, отчаянного рывка наверх. Он вдруг осознал, что это только начало – что впереди его ждёт дальнейшая деградация духа, по сравнению с которой его сегодняшней подлый поступок покажется малозначительной мелочью, и всё же он будет бежать от него всю жизнь – по коридорам и по городам, из постели в постель. Он будет бежать от лица мальчугана. Будет пытаться похоронить саму память о нём в неуемном разврате и человекоубийстве, лишь для того, чтобы, ворвавшись в последнюю комнату, найти там этого мальчика, который будет смотреть на него над пламенем свечи. Он стал мальчиком. Мальчик стал им. Он сам, своими руками, превратил себя в оборотня. И отныне и впредь, в самых сокровенных глубинах снов, он будет опять и опять превращаться в парнишку и говорить на языке странного города, из которого пришёл мальчик.
Это смерть. Да? Это смерть?
Пошатываясь на ходу, он очень медленно спустился по каменному склону туда, где ждал его человек в чёрном. Здесь, под солнцем здравого мира, рельсы истлели, рассыпавшись в прах, как будто их и не было вовсе.
Человек в чёрном, смеясь, откинул капюшон.
– Вот, значит, как! – крикнул он. – Не конец всего, а всего лишь конец начала?! Ты делаешь успехи, стрелок! И большие успехи! Я тобой восхищаюсь!
Стрелок выхватил револьверы и выпустил все патроны. Двенадцать выстрелов подряд. Вспышки от выстрелов затмили само солнце, грохот пальбы отскочил оглушительным эхом от каменистых откосов у них за спиной.
– Ну-ну, – рассмеялся человек в чёрном. – Ну-ну. Мы с тобой вместе – великая магия. Ты и я. И когда ты стреляешь в меня, ты стреляешь в себя, вот почему ты меня никогда не убьешь.
Он попятился, с улыбкой глядя на стрелка:
– Пойдём. Пойдём. Пойдём. Матушка, можно мне? Да-да, можно.
Стрелок, спотыкаясь на каждом шагу, двинулся следом за ним. Туда, где они наконец смогут поговорить.