Два выстрела, одно попадание

Вернувшись в клан поздно вечером, парень надеялся не встретить отца. Осмотрев территорию, он заглянул в одну из палаток, где сидел его отец в окружении других мужиков и выпивал. Ну как обычно.
Адам молча развернулся и пошёл в свою палатку, которая в отличие от остальных находилась на дереве — это был импровизированный дом на ветвях, его уголок, куда никто не лез. Поднявшись по веревочной лестнице, он легко, почти бесшумно ступил внутрь.

Здесь всё было по-другому: тишина, полумрак, запах хвои и старого дерева. Он сбросил куртку на крюк у стены, бросил быстрый взгляд на полку с несколькими вырезанными фигурками — среди них теперь была и одна особенная: лисица.

Адам сел на край деревянной койки, облокотился на колени и устало провёл рукой по лицу.

— Лисёнок… — тихо прошептал он, глядя в окно, за которым мерцали звёзды. — Как же я хочу, чтобы ты никогда не узнала, на что я готов ради тебя.

Где-то внизу всё ещё доносился пьяный смех его отца, но здесь, наверху, в своей крепости, он мог хотя бы ненадолго забыться.

Адам достал из кармана аккуратно сложенный лист, развернул его и повесил над столом, приколов к деревянной стене тонким охотничьим ножом. Это был рисунок, который нарисовала Мира. На нём — то самое озеро в пещере: лианы, кувшинки, мягкий склон, утопающий в мху, и двое — сидящие рядом, едва касающиеся плечами.
Она говорила, что это всего лишь набросок, что он ей не нужен, ведь она уже перенесла эту сцену на холст. Но для Адама этот набросок был бесценен. Линии, выведенные её рукой, казались ему живыми, как будто она оставила на бумаге часть себя.

Он смотрел на рисунок, слегка наклонив голову, и в уголках его губ появилась почти незаметная улыбка.

— Уже наше место, — прошептал он почти неслышно. — Навсегда.

Адам взял со стола кожаный блокнот и карандаш, лёг на кровать, открыл блокнот и начал писать — слова рождались из глубины души, словно крик сердца:

Ты — как утро на краю рассвета,
Где звёзды шепчут сказки на ветру.
Ты — тайна мира, свет души поэта,
Мечта, которой с детства я живу.

В твоих глазах — глубокое сиянье,
Как будто небо прячет в них луну.
Ты лечишь боль одним лишь касанием,
Ты оживляешь сердце и весну.

Ты — чудо в мире, где дожди и грозы,
Где всё течёт, теряется, умрёт…
Но ты как магия, как май и розы —
Ты остаёшься, ты меня спасёшь.

Когда он закончил, карандаш задержался на последней строчке. Это был первый стих, что он написал после долгого молчания — с тех пор, как умерла мама. Тогда отец нашёл этот стих, сорвал лист и сгоряча бросил со словами, что это «не по-мужски». Адам больше никогда не писал... до сегодняшнего дня.

Он лег на спину и закрыл глаза, ощущая, как сердце все еще бешено стучит в груди. Слова из стиха звучали в его голове, вкрадчиво, как шепот, который не отпускал.

Что же ты делаешь со мной, ведьма?.. думал он, и мысли словно поглощали его, окружая невидимой темной паутиной. Почему она так сильно запала в его душу? Почему каждый её взгляд, каждый её жест сжигал его изнутри?

Он не мог понять, как это произошло, как его мир изменился за эти несколько встреч, но одно было ясно: он уже не тот, что был раньше. С каждым днём мир с ней становился ярче, но и опаснее. Но он не мог остановиться.

Адам вздохнул, повернувшись на бок, и снова посмотрел на рисунок, висевший на стене. На нем они, такие близкие, такие немыслимо простые и все же... за каждым этим жестом скрывалась такая бездна, которую он еще не готов был осознать.

Она моя, и будет моей несмотря ни на что, — подумал он, и эта мысль уже не пугала. Она наполняла его уверенностью и решимостью.

***

Ночью девушке приснился сон. Она шла босиком по лесной тропинке — под ногами мягко пружинила трава, над головой пели птицы, а воздух был наполнен ароматом теплого весеннего утра. Где-то рядом журчал ручей, и Мирель улыбалась, ощущая легкость и покой.

Но вдруг всё изменилось.
Словно треснуло стекло — в этот идиллический пейзаж ворвался голос.

— Беги! — отчётливо, резко, будто сквозь гром, закричал Адам.

Она обернулась, но не успела ничего сказать — чьи-то сильные руки в одну секунду схватили её со спины. Ладонь зажала рот так плотно, что ей не хватило воздуха, дыхание сбилось, сердце рванулось в горло. Мирель забилась, пытаясь вырваться, но ощущение удушья накрыло её с головой…

Она проснулась.

Резко, как будто вынырнула из воды. Сидела на постели, тяжело дыша, в груди колотилось сердце, на лбу проступил пот. Её руки дрожали, как и губы.
За окном только начинался рассвет. Бледный свет залипал на шторах, краски ночи постепенно расступались. Но она не могла успокоиться — ни о каком сне больше не могло быть и речи.

Девушка откинулась на подушки, глядя в потолок.

Что это было?.. — мысли метались в голове, будто птицы, запертые в клетке. Чувство тревоги не отпускало. Что-то должно случиться?

Успокоившись, Мирель глубоко выдохнула, прижимая ладонь к груди, чтобы унять всё ещё беспокойное сердце.

— Это просто сон… всего лишь дурной сон, — прошептала она себе, будто стараясь убедить разум.

Наклонившись к краю кровати, она потянулась рукой вниз и нащупала холодное дерево. Вынула из-под кровати ту самую фигурку лисы — вырезанную Адамом, с неровными линиями и шероховатой поверхностью, но такую родную и тёплую на ощупь.

Вернувшись в постель, она обняла маленькую деревянную лису и свернулась калачиком, прижав к себе, словно оберег. Свет за окном постепенно наливался золотом, но её веки стали тяжёлыми.

— Всё хорошо… я в безопасности… — тихо прошептала она, и позволила себе попытаться уснуть вновь.

Проспала девушка совсем недолго. Её сон был прерывистым, словно тревожные тени не отпускали её до конца. В какой-то момент тишину комнаты нарушил голос гувернантки:
— Мирель, ты ещё в постели? — строго, но не без удивления донеслось от двери.

Девушка вздрогнула, приподнялась на локтях и сонно потёрла глаза.

— Да, проснулась… уже встаю, — пробормотала она, оглядываясь по комнате.

Фигурка лисы всё ещё лежала рядом на подушке. Мирель машинально провела по ней пальцем, будто черпая в ней немного сил, затем встала, стараясь не показывать, как тяжело ей далось это утро.

Опять эти чёртовы танцы.

Мирель едва удержалась от того, чтобы закатить глаза. Она терпеть не могла эти утренние занятия. Нет, сами танцы — это красиво, изящно, даже волшебно, особенно когда они вальсировали на балах под музыку, что текла, как река. Но это было не про неё. У неё ничего не получалось: то не тот шаг, то не в такт, то наступит партнёру на ногу. А если ещё и помнить, что учат её исключительно из долга и под давлением — всё превращалось в настоящий мучительный ритуал.
Она натянула платье для занятий, упрямо заплела волосы в тугой пучок и мысленно пожелала себе терпения. Хотя в глубине души ей хотелось оказаться где угодно, только не на скрипучем паркете в компании строгой гувернантки.

На занятии всё было как обычно. Однообразная растяжка с высоко поднятыми руками, холодный деревянный пол под ногами, череда медленных поклонов перед зеркалом и бесконечный вальс, шаг — поворот — шаг, музыка, повторить сначала. Гувернантка строго следила за каждым её движением, не позволяя себе ни тени снисхождения.
Мирель старалась, но внутри все кипело. Ноги сбивались, мысли постоянно ускользали к другому — к тому, кто был сейчас далеко, возможно в лесу или сидел на ветке, наблюдая за восходом солнца.

- Шаг! Поворот! Ровнее плечи, Мирель! — резкий голос гувернантки вырвал её из грёз.

Девушка нехотя вернулась в реальность.
Танцы были её обязанностью, но сердце её танцевало совсем под другую музыку.

К чёрту. Почему все решают за неё? Почему каждый её шаг — как по натянутой нитке? Почему она должна подчиняться — молчать, кивать, улыбаться, когда внутри есть ее мнение и ее право голоса?

Мирель резко остановилась посреди зала. Музыка всё ещё играла, но для неё она уже давно смолкла. Сердце стучало громко то ли от усталости то ли от гнева. Девушка глубоко вдохнула, выдохнула, сжала кулаки и не оборачиваясь — вылетела из зала, оставив позади изумлённую гувернантку, пианиста и дрожащий звук приглушённого фортепиано.

На этот раз она не собиралась сдерживаться.

Спускаясь по лестнице с пылающими щеками и глазами, полными решимости, Мирель ощутила, как вся злость и обида скапливаются в груди, словно буря перед грозой.

Внизу, в холле, её уже ждали удивлённые взгляды. Отец с чашкой в руках застыл на полуслове, мать нахмурилась, как всегда оценивая каждое движение дочери, Коралайн недоумённо замерла рядом с родителями.

— Мирель, — первой заговорила мать. — Ты уже закончила занятие?

— Да, — спокойно, но твёрдо ответила девушка, — закончила. И, надеюсь, навсегда.

Тишина повисла в воздухе, как напряжённая струна.

— Что за тон? И почему ты не переоделась? Ты должна выглядеть подобающе настоящей…

Мирель перебила её:
— Кому? Настоящей принцессе? Или наложнице?

— Дочь, какая муха тебя укусила?.. — удивлённо спросил отец.

Девушка сжала кулаки, стараясь говорить ровно:
— Какая муха?.. — переспросила она с нервным смешком. — Та, что напоминает мне каждое утро, что я не принадлежу себе!

Мирель стояла прямо, будто укоренившись в землю, несмотря на сбившееся дыхание и дрожащие пальцы.

— Вы хотите, чтобы я улыбалась, танцевала, вышла замуж за первого встречного и всю жизнь кивала, как кукла на ниточках? Я устала. Устала от ваших правил, от постоянного контроля, от того, что мне нельзя дышать без разрешения.

— Ты несёшь чепуху, — строго сказала мать. — Мы заботимся о твоём будущем.

— Нет! Вы заботитесь о своём положении. А я — просто выгодный ход в игре на дипломатической доске! Я никому ничего не должна. Да, я девушка, но это не значит что у меня нет права на жизнь которую хочу прожить я!

— Мирель! — Отец резко повысил голос, но тут же осёкся, увидев, как в её глазах блеснули слёзы — не слабости, а решимости.

— Я не просила такой жизни. Я хочу жить, а не существовать по вашему сценарию - проговорила тихо девушка.

Отец покачал головой и, сделав глубокий вдох, уже спокойнее сказал:
— Ладно, дочь… заканчивай этот балаган. Садись завтракать.

Мирель остановилась у выхода из зала, развернулась и посмотрела на родителей. В её взгляде больше не было ни злости, ни обиды — только усталость.

— Я поем позже. Аппетита нет. — тихо ответила она и вышла.

В зале повисла напряжённая тишина. Коралайн неловко отложила ложку, а мать сжала губы, не сказав ни слова.

Отец только хмыкнул и, наконец, сел за стол:
— Упрямая… В мать пошла.

Королева раздражённо выдохнула:
— Это у неё переходный возраст. Перевоспитаем — и будет делать всё, как миленькая.

Король поднял глаза от бумаг и спокойно ответил:
— А ты уверена, что нужно?

— В каком это смысле? У неё есть обязанности, и она должна…

— Мне кажется, ты слишком на неё давишь, — мягко перебил он. — Надо дать ей воздуха. Перебесится и успокоится.

Королева нахмурилась, сжав губы в тонкую линию.

— Вот ты сейчас ей потакаешь, а потом она что-нибудь увидит. Или, кого-нибудь.

— Ну и пусть, — невозмутимо сказал король, делая глоток чая. — Она уже взрослая, пора учиться за себя отвечать.

Королева удивлённо повернулась к нему:
— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно. — Он спокойно отложил чашку. — Мы не сможем контролировать её всю жизнь. Лучше пусть сделает ошибки сейчас, чем потом, когда всё будет по-настоящему.

— Ты слишком мягкий с ней, — прошептала она.

— А ты — слишком жёсткая. Мы оба её родители, Летиция. Давай хоть раз попробуем довериться нашей дочери. Тем более она и так делает все максимально правильно.

— Если она, не знаю... в лес потащится, ты её тоже похвалишь? — с раздражением прошипела королева, скрестив руки на груди.

Король чуть приподнял бровь, от упоминания этого места его передёрнуло но, он спокойно ответил не отрываясь от бумаг:
— Если она пойдёт туда по собственной воле, значит, у неё были на то причины. И я скорее захочу понять — почему и зачем, а не карать вслепую.

Он посмотрел на жену.

— Она не кукла, Летиция. И если ты продолжишь тянуть за ниточки — она порвёт их. И, я не думаю что она туда пойдет, она знает что там не безопасно.

На это королева ничего не ответила, лишь раздражённо перевела взгляд на младшую дочь.

— А ты чего подслушиваешь? — строго спросила она. — Ешь быстрее, у тебя скоро верховая езда.

Коралайн вздрогнула, спешно отложила булочку и закивала:
— Да-да, мам. Уже доедаю...

***

Мирель устало зашла в комнату, прикрыв за собой дверь так, будто хотела отгородиться от всего мира. Подойдя к кровати, она не стала ни переодеваться, ни снимать обувь — просто плюхнулась на мягкий матрас, уткнулась лицом в подушку и глухо пробормотала:

— Ну и срань...

Если бы только родители услышали её лексикон, когда она наедине с собой… Да они бы, наверное, месяц держали её взаперти с книгой этикета.

Но тут, в тишине и одиночестве, ей было всё равно. Лишь подушка, мягкий свет из окна и одна единственная мысль: “Я не хочу так больше жить.”