Два выстрела, одно попадание

Дойдя до рощи, где их дороги временно расходились, Мирель остановилась. Последние лучи заката играли в её золотых волосах, а в воздухе будто бы витал лёгкий аромат лаванды, смешанный с дыханием леса. Она посмотрела на Адама — не просто взглядом, а всем существом. В её глазах была любовь, такая нежная, тёплая, бесконечно живая… и до боли настоящая. Даже она сама не знала, что способна чувствовать так глубоко.

— Адам... что нам делать дальше? — прошептала она, будто боясь, что реальность разрушит этот хрупкий миг.

Парень взглянул на неё, приподнял бровь, как делал всегда, когда хотел скрыть тревогу, и мягко усмехнулся.

— Так, не унывай, ясно? — он шагнул ближе и легко коснулся её щеки пальцами. — Я… мы что-нибудь обязательно придумаем.

Он говорил уверенно, с тем огоньком, что всегда загорался в его голосе, когда он был рядом с ней. И, пусть в глубине он сам не знал, какой путь они выберут, одно он знал точно — сдаваться не вариант. Не сейчас. Не с ней. Он не отпустит её, даже если весь мир станет против.

— Давай, беги, лисёнок, — с мягкой улыбкой сказал он, коснувшись её пальцев. — А то наругают ещё из-за меня.

Мирель фыркнула и с легкой усмешкой покачала головой:
— Меня и так наругают, думаю… — она на секунду задержала на нём взгляд, будто хотела запомнить его черты до самого утра. — Но знаешь… оно того стоит.

Она развернулась, но перед тем как скрыться за деревьями, ещё раз обернулась. Он стоял, не двигаясь, руки в карманах, и смотрел на неё пока она не скрылась за лавандовой роще и изгородью.
Прошмыгнув через сад во дворец, девушка надеялась незаметно пробраться в свою комнату, но, как назло, не вышло.

— Стоять, — раздался знакомый голос, полный строгости.

Мирель замерла на лестнице и медленно повернулась.

— Привет, мам, — произнесла она, пытаясь изобразить невинную улыбку.

— Где ты была? — холодно спросила королева. — Это во-первых. А во-вторых, что это на тебе за рваньё? И почему волосы мокрые?

— Меня папа отпустил... погулять. Я была у городской реки, там, где девушки из города обычно купаются, — спокойно, почти ровно ответила девушка, надеясь, что пройдёт.

Мать смерила её взглядом.

— Ты не они, Мирель. Ты — принцесса, а не крестьянка с рынка. Запомни это.

— У меня и так подруг нет… — пробубнила Мирель себе под нос, опуская взгляд и чуть ссутулив плечи.

— Что ты сказала? — вскинула бровь королева, но, не дождавшись ответа, только раздражённо выдохнула.

— Переоденься. Через час у нас гости. Постарайся хотя бы выглядеть прилично.

Мирель ничего не ответила. Она просто повернулась и молча пошла вверх по лестнице, с каждым шагом сжимая кулаки всё сильнее.

И почему мама не может быть такой же понимающей, как отец?.. — думала Мирель, поднимаясь по лестнице. — Она всегда смотрит на меня не как на дочь, а как на ученицу в строгом монастыре, где шаг влево — позор, шаг вправо — наказание.
С ней нельзя просто поговорить, нельзя поделиться чувствами — мама увидит в этом слабость. Даже Коралайн, несмотря на то, что младшая, не слышит столько упрёков. Мама с ней мягче, терпеливее. А от меня — только ожидания, правила, долги.

«Я не идеальна. И не собираюсь быть такой, как она хочет», — подумала Мирель и, зайдя в комнату, тихо прикрыла за собой дверь.

Мирель надела бело-голубое платье. Ткань мягко спадала вниз, переходя от плотной синевы к прозрачному, почти невесомому подолу. Корсет плотно облегал талию, на нём была аккуратная вышивка в виде серебристых капель, напоминающих росу.
Плечи оставались открытыми, подчеркивая изящную линию ключиц. Рукава — тонкие, полупрозрачные, струились до самых запястий. По лифу шла вышивка, похожая на лепестки, будто цветы распустились прямо на ткани. Всё в этом наряде подчёркивало её хрупкость, холодную грацию и нечто неуловимо сказочное.
Подойдя к зеркалу, Мирель надела тиару. Холодное серебро, сплетённое в тонкие изогнутые ветви, обвивало её голову словно венок. На концах веточек серебряные листики, покрытые мелкими кристаллами, мерцали при каждом движении, будто на них и вправду лежала утренняя роса. Из центра тиары, прямо на середину лба, свисала капля прозрачного камня — чистая, как утренний лёд, поймавшая в себе отблеск света. Всё в этом украшении говорило о благородстве, сдержанной красоте и капле сказки, которую она носила внутри.

К её нежной внешности образ подходил безупречно — словно созданный под неё самой. Светлая кожа, тонкая фигура, легкий румянец, веснушки и большие глаза цвета утреннего неба — всё это гармонировало с серебром, дымкой ткани и мягким сиянием камня на лбу.

— Ну вот… — тихо вздохнула она, глядя на своё отражение. — Принцесса.

Слово прозвучало в её устах почти горько. Как маска, которую она вновь надела.

Спустившись в холл, она увидела длинный стол, богато украшенный свечами, хрусталём и серебром. На фарфоровых блюдах лежали изысканные яства, воздух был насыщен ароматами запечённого мяса, душистых трав и сладкой выпечки.
За столом уже сидели её родители — торжественно прямые, в лучших нарядах. Рядом — гости из Вильмгерна, в том числе давний друг отца и... Николас. Он сидел ближе к центру, одетый с безупречной аккуратностью, и, заметив Мирель, приподнялся из-за стола, чуть наклонив голову с вежливой улыбкой.

Она ответила лёгким кивком, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

Её напрягал Николас. С виду — обычный юноша: воспитанный, хорошо одет, умеет держать себя при людях. Но вот взгляд… в этом взгляде было что-то тревожное. Он словно смотрел сквозь неё, будто что-то просчитывал, взвешивал. Не с интересом — с намерением. Холодным, цепким.
Когда он смотрел на неё, по спине будто ползали мурашки. Ей становилось неуютно, будто она не человек, а украшение, которое ему хочется заполучить. Рядом с ним Мирель чувствовала себя как птица в ловушке — и это чувство она ни с чем не могла спутать.
Девушка присела рядом с сестрой, теперь она сидела напротив Николаса.

— Вы выглядите превосходно, Мирель, — сказал парень, и его глаза нехорошо сверкнули.

Мирель сдержанно кивнула, едва скривив уголки губ в подобие вежливой улыбки.

— Благодарю. — холодно ответила она, избегая встречаться с ним взглядом.

Но он продолжал смотреть. Его глаза прожигали насквозь, и в них был тот самый блеск, от которого хотелось встать и уйти. Не восхищение — одержимость. Скользкий интерес, завёрнутый в маску учтивости.
Мирель чуть сильнее сжала салфетку в руках под столом. Её спина оставалась прямой, взгляд — спокойным, но внутри всё сжалось. Она прекрасно понимала: этот ужин будет мучительным.

Её отец бросил на неё внимательный взгляд, в котором без слов звучал вопрос: «Ты в порядке?»
Мирель поймала его взгляд, мягко улыбнулась, будто хотела сказать «всё хорошо», и тут же опустила глаза вниз, пряча тревогу под маской спокойствия.

Все время за столом Мирель почти не слышала, о чём шла беседа. Слова сливались в гул, а она сидела будто в тумане, погружённая в собственные мысли.

Очнулась лишь тогда, когда голос матери прозвучал особенно чётко, обдав её холодом:

— Мирель, вы с Николасом будете отличной парой.

Девушка чуть не уронила вилку, а затем медленно подняла глаза, не веря, что это прозвучало вслух.
Сначала Мирель медленно перевела взгляд на Николаса — её глаза сузились, в них промелькнула молния. Он сидел с самодовольной, почти вызывающей улыбкой, словно знал, что победа уже у него в руках.

Она резко повернула голову к отцу, надеясь… нет, почти умоляя взглядом — спаси, скажи, что это просто слова, а не приговор. Но вместо защиты услышала:
— Мама права, дочь. Николас — хороший парень.

Мирель едва заметно качнула головой, будто это был сон.

— Вы шутите… — тихо выдохнула она, но никто, похоже, этого не услышал.

Она медленно встала из-за стола. Ткань её платья скользнула по полу, как волна, отражая в блеске свечей тонкое серебро. Она вдохнула глубоко, расправив плечи, и, подарив гостям вежливую, почти безупречную улыбку, спокойно сказала:

— Прошу меня простить, но должна отказаться от вашего предложения.

В зале воцарилась звенящая тишина. Ни один прибор не звякнул, ни один взгляд не отвёлся. Напряжение повисло в воздухе, как натянутая тетива. И тут голос королевы, холодный как лёд:
— А кто-то разве тебя спрашивал?

Мирель повернула к ней голову. В её голосе не было ни капли дрожи — только спокойная решимость:
— Я сама себя спросила. И приняла решение отказаться, Мама.

— Дочь, тебе так будет лучше, и... — начал было отец, но договорить не успел.

Мирель, не оборачиваясь, с гордо поднятой головой развернулась и пошла к лестнице. Тонкие складки её платья струились по ступеням, словно она скользила над полом.

В зале повисло гнетущее молчание. Лишь звук её шагов по мрамору эхом отзывался в стенах дворца.

Она не злилась. Она не плакала. Но внутри всё горело.

Она знала, что по традиции девушку выдают замуж родители. Что это — обычай, веками впитанный в кровь. Что от неё ждут послушания, как от куклы, красиво наряженной и молча сидящей на витрине.
Но к чёрту такие традиции. Кто вообще их придумал? Старые мужики, которым было выгодно делать женщин разменной монетой? Пусть они катятся туда же, куда и их заскорузлые "правила".
Она не позволит. Ни им, ни матери, ни короне — никому. Не позволит себя продать, словно кусок мяса на базаре. Её жизнь принадлежит ей. Её любовь — её выбор.

Зайдя в комнату, она громко хлопнула дверью и заперла её на защёлку.

— Срань! Срань! Чёртовы... изверги! — выругалась она, не заметив, что на подоконнике сидел Адам.

— Ого... — ошарашенно произнёс он, наблюдая за её многословием.

— Адам?.. Ты... ты тут? — спросила она, смущённо оборачиваясь.

— Лисёнок, ты в норме? — спросил он, спрыгивая с подоконника.

Девушка тяжело дышала, смотрела на него несколько секунд, а потом не выдержала и расплакалась.

— Нет, нет... я не в норме... — прошептала она, крепко обнимая парня.

— Эй, эй, тише, — мягко произнёс он, стараясь успокоить её. — Спокойно, я тут. Что случилось? - Он крепко обнял девушку, нежно поглаживая её по голове, в голосе звучала искренняя забота и беспокойство.

Она рассказывала обо всём — про навязанное ей предложение, про Нико­ласа, которого презирала, про горькое чувство бессилия перед решением родителей. Её слова срывались, наполненные болью и негодованием. Она не могла понять, почему именно ей, просто потому что она — девушка, приходится страдать, жертвовать собственным счастьем ради чужих амбиций и традиций. Каждый вздох звучал как крик души, а Адам слушал, крепко обнимая её, словно пытаясь передать ей свою поддержку и силу.

***

По мере рассказа Миры тучи злости всё сгущались в глазах Адама. Его челюсть сжалась, кулаки сжались так, что побелели костяшки. «Какого чёрта они вообще посмели решать за неё?» — думал он, сжимая зубы. Он был готов рвануть на этих тварей и разорвать их голыми руками, особенно Николаса, за один только его взгляд в сторону своей любимой. Каждый рассказ Мирель — словно удар ножом в сердце. Внутри всё клокотало, жгучее чувство беспомощности сменялось решимостью: он не позволит им сломать её, он сделает всё, чтобы защитить Мирель — даже если придется идти на крайние меры.

Из его мрачных мыслей его выдернул тихий, ещё немного дрожащий голос Миры:
— Адам?.. Ты… злишься?

Он моргнул, посмотрел на неё, и ответил низко, без колебаний:
— Да, злюсь.

Она испуганно нахмурилась, немного отстраняясь:
— На меня?..

Адам тут же резко покачал головой и крепко сжал её ладони
— Что? Нет, конечно! Я злюсь на всех, но только не на тебя. На них, на этого ублюдка, на твой проклятый дворец… но ты тут ни при чём. Ты — это всё, что мне дорого.

— Я не могу тут жить, не хочу… Я хочу жить с тобой, — прошептала Мира, почти неслышно, уткнувшись лбом в его грудь, словно пытаясь спрятаться от всего мира.

Адам тяжело выдохнул, обнимая её крепче и гладя по спине:
— Знаю, лисёнок, знаю… — его голос звучал хрипло, с болью. — Но если ты уйдешь со мной, там тебе будет ещё хуже. Опаснее. Я не прощаюсь с идеей, но пока… пока это слишком рискованно. Я не позволю тебе попасть в беду.

Он наклонился и тихо поцеловал её макушку, едва слышно добавив:
— Я что нибудь придумаю. Обещаю.

Когда девушка снова не сдержалась и тихо заплакала, Адам коротко выдохнул, стараясь удержать злость на окружающий мир под контролем. Он осторожно взял её за подбородок и заставил посмотреть на него.

— Ну, ну… тише, лисёнок. Эй, смотри сюда.

Он аккуратно достал из-за ремня белоснежную розу, словно каким-то чудом она всё это время была с ним, и протянул ей.

Мира всхлипнула, подняла заплаканные глаза, увидела цветок и, сквозь слёзы, чуть усмехнулась:
— Где ты их всё время берёшь?..

Адам на миг улыбнулся, подавая ей розу:
— Прячу в ремне, как истинный контрабандист… Держи. Только не плачь, ладно? Прошу тебя… Мне больно смотреть как ты плачешь.

Он нежно убрал с её лица прядь волос, его взгляд был полон тепла и тихой боли.

Почти до самого утра они просидели на подоконнике, укрывшись пледом и молча глядя на звёзды. Мирель, уставшая от слёз и тревоги, постепенно начала засыпать, уткнувшись в плечо Адама.
А он лишь крепче обнимал её, глядя в ночное небо и перебирая в голове варианты, как защитить её, как не позволить никому забрать её у него. Злость сменялась тревогой, а потом снова злость, но он молчал, чтобы не тревожить её сон.

Когда девушка окончательно уснула, Адам осторожно взял её на руки, перенёс на кровать и бережно укрыл одеялом. Пару секунд он просто стоял, глядя на неё, будто боясь упустить этот момент.

После этого он склонился и мягко поцеловал её в лоб, прошептав еле слышно:
— Спи спокойно, лисёнок… я рядом.

Он оставил у изголовья кровати свежую белую розу, последним взглядом задержался на ней и, лишь когда за окном начал сереть рассвет, тихо покинул комнату.