Глава 17
«ⲃⲟⲗя υ ⲏⲁⲥⲗⲉⲇυⲉ»
Первый поцелуй был вопросом. Второй — ответом. Третий стер все границы между прошлым и настоящим, между долгом и желанием.
Глеб не отпускал ее лицо, его губы продолжали исследовать ее губы, мягкие, податливые, сладкие, как запретный плод. Он чувствовал, как ее тело, сначала напряженное от неожиданности, постепенно расслаблялось, отвечая ему той же дрожью пробуждения. Ее руки медленно поднялись и сомкнулись у него на шее, впуская его еще глубже в свое пространство, в свое доверие.
Сердцебиение Глеба было оглушительным. Он шагнул вперед, заставляя ее сделать шаг назад, и, не прерывая поцелуя, одной рукой нащупал дверь и толкнул ее. Тяжелое полотно бесшумно закрылось, отсекая их от всего мира — от дворцовых интриг, от давящего прошлого, от угроз будущего. Теперь существовали только они двое в полумраке ее покоев, освещенных лишь одним прикроватным светильником.
Он прижал ее к двери, и его поцелуи стали более настойчивыми, требовательными. В них была не только нежность, но и голод, долго сдерживаемая страсть, прорывающаяся наружу. Язык его скользнул по ее губам, прося разрешения, и она, сдавшись, открылась ему, отвечая тем же пылающим жаром. Ее пальцы впились в его кудрявые волосы, прижимая его к себе, словно боясь, что это мираж, который вот-вот исчезнет.
Он оторвался, чтобы перевести дыхание, и его губы переместились к ее шее, к чувствительной впадинке у ключицы. Она запрокинула голову, тихо постанывая, и этот звук, полный отдачи и желания, свел его с ума. Его руки скользнули под ее домашнюю кофту, касаясь горячей, шелковистой кожи спины. Она вздрогнула, и он почувствовал, как по ее телу пробежали мурашки.
— Глеб... — прошептала она, и в ее голосе была мольба, но не остановиться, а продолжить.
Он поднял ее на руки, и она автоматически обвила его ногами за талию. Он понес ее к кровати, не в силах оторвать взгляд от ее затуманенных, темных глаз. Он опустил ее на мягкое покрывало, и его тело накрыло ее, тяжелое, желанное, реальное.
И тут его взгляд упал на ее лицо — растерянное, прекрасное, с размытой помадой и детской беззащитностью. Что-то внутри него дрогнуло. Бешеная страсть отступила, уступая место чему-то более глубокому, более важному. Он не хотел, чтобы это было похоже на их первую ночь — стремительный побег в страсть. Он хотел чего-то иного.
Он медленно, с огромным усилием, оторвался от нее и сел на край кровати, проводя рукой по лицу. Дыхание его все еще было тяжелым.
— Подожди, — хрипло выдохнул он. — Стой.
Диана, сбитая с толку его внезапной остановкой, приподнялась на локтях. На ее лице читались страх и недоумение. Он что-то понял? Он передумал?
Глеб повернулся к ней, и в его глазах она увидела не разочарование, а нежность, смешанную с решимостью.
— Не так, — тихо сказал он. — Всё должно быть не так.
Он потянулся к своему пиджаку, все еще лежавшему на стуле, и достал из кармана маленькую, изящную коробочку.
— Я... я нес это тебе. Просто как... знак. — Он протянул ее ей, чувствуя себя неловко, как мальчишка.
Диана с удивлением взяла коробку. Ее пальцы слегка дрожали. Она открыла крышку, и в мягком свете лампы заблестел старинный серебряный карандаш, изящный и явно дорогой.
— Это... — она не нашла слов, поднимая на него взгляд, полный смятения.
— Бесполезная безделушка, — поспешно сказал он, пожимая плечами. — Я купил его когда-то, потому что он был красивым. А ты... ты делаешь заметки. Подумал, что он тебе пригодится больше, чем пылиться у меня в столе.
Он не сказал «потому что ты стала для меня важна». Он не сказал «потому что я думал о тебе». Но Диана все поняла без слов. Этот жест, такой простой и личный, значил для нее куда больше, чем любые страстные признания. Это было доказательством того, что он видит ее. Видит ее привычки, ее работу, ее суть.
Слезы выступили на ее глазах, но на этот раз это были слезы облегчения и счастья.
— Спасибо, — прошептала она, сжимая коробочку в ладони. — Он прекрасен.
Он снова лег рядом с ней, но теперь уже не аккуратно, просто находясь рядом. Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь. Они лежали так молча, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь и находя общий ритм.
— Глеб, — тихо начала она, ломая тишину. Ей нужно было сказать это. Пока есть смелость. — Я должна извиниться. За ту статью. За все, что было... до. Я была ужасна. Я...
— Тсс, — он мягко прервал ее, его пальцы нежно переплелись с ее волосами. — Не надо. Я уже давно не злюсь на тебя за это.
— Но почему? — она приподнялась, чтобы посмотреть ему в глаза. — После всего, что я натворила...
Он встретил ее взгляд, и в его глазах не было ни капли упрека.
— Потому что ты была правдой, — просто сказал он. — Горькой, уродливой, но правдой. Ты показала мне то, кем я был. И, как ни странно, это стало началом того, кем я пытаюсь стать. Если бы не тот скандал... возможно, я до сих пор бегал бы по ночным клубам, пытаясь убежать от самого себя.
Он потянулся и выключил светильник, погрузив комнату в мягкий полумрак, пробиваемый лишь светом луны из окна.
— Давай просто помолчим, — предложил он, снова притягивая ее к себе.
И они молчали. Говорили их сердца, их дыхание, тепло их тел. Они лежали в обнимку, и за окном медленно гасла ночь, уступая место рассвету. В этом тихом уединении не было принца и журналистки, не было жертвы и палача. Были просто парень и девушка, нашедшие друг в друге покой и понимание.
Усталость от переполнявших их эмоций взяла свое. Их веки стали тяжелыми, дыхание — ровным и глубоким. Так, в объятиях друг друга, они и уснули — первый по-настоящему спокойный сон за долгое время.
Глеб проснулся первым. Лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в нежные, пастельные тона. Он лежал на боку, а Диана спала, прижавшись спиной к его груди, его рука все еще лежала на ее талии.
Он смотрел на нее, на рассыпанные по подушке темные волосы, на расслабленное, безмятежное лицо, и в его душе распускалось теплое, незнакомое чувство глубокой нежности. Ему не хотелось двигаться, не хотелось нарушать этот хрупкий мирок, который они создали.
Но реальность напоминала о себе. В шесть тридцать у него было совещание с архитекторами на стройплощадке. Долг звал.
С величайшей осторожностью, стараясь не шелохнуться, он приподнялся на локте. Он склонился над ней и на мгновение замер, любуясь ее спокойствием. Потом, легче дуновения ветра, он коснулся губами ее щеки, чуть ниже виска. Ее кожа была теплой и пахла сном и чем-то неуловимо ее собственным.
Она не проснулась, лишь глубже вздохнула.
Глеб бесшумно поднялся с кровати, поправил на ней одеяло и, бросив последний взгляд на ее спящую фигуру, вышел из покоев, тихо притворив дверь.
Диана проснулась полчаса спустя. Первое, что она почувствовала, — это пустое пространство в кровати рядом с ней. Она потянулась рукой на его сторону и нащупала лишь остывшую простыню. Грусть, острая и внезапная, кольнула ее в сердце. Он ушел. Как и тогда.
Она с трудом открыла глаза, ожидая увидеть знакомые стены своей одинокой комнаты. Но то, что она увидела, заставило ее сесть на кровати, широко раскрыв глаза.
Комната была залита не только утренним светом, но и красками. Повсюду — на туалетном столике, на комоде, на подоконнике, даже на полу у кровати — стояли букеты. Огромные, помпезные композиции, букеты полевых цветов, нежных роз, ароматных фрезий, солнечных тюльпанов. Каждый был уникален. Казалось, он скупил весь цветочный рынок, чтобы подарить ей целый сад. Воздух был густым и пьянящим от их смешанного аромата.
И тогда ее взгляд упал на его сторону кровати. На подушке, где он спал, лежал простой белый конверт.
С замирающим сердцем она протянула руку и взяла его. Внутри был листок бумаги с его размашистым, энергичным почерком.
«Диана,
Прости, что ушел, не разбудив. Не хотел нарушать твой сон. У меня раннее совещание на стройке.
Спасибо за эту ночь. За тишину. За то, что ты просто была рядом.
Когда проснешься, выгляни в окно. Я оставил тебе кое-что помимо этих цветов.
До скорого.
Глеб.»
Диана, не в силах сдержать улыбки, выскочила из кровати и подбежала к окну. Она распахнула створки и выглянула наружу.
Прямо под ее окнами, на идеально подстриженном газоне Частного сада, садовники высаживали целую клумбу. Но это были не королевские розы или лилии. Это были ромашки, васильки, колокольчики и маки — простые, яркие, полевые цветы, из которых состояли самые красивые букеты в ее комнате. Он подарил ей не просто цветы. Он подарил ей кусочек летнего луга, который будет цвести для нее все лето, прямо под ее окнами.
Она прислонилась лбом к прохладному стеклу, и по ее лицу текли слезы, но это были слезы самой чистой, самой светлой радости. Он не просто ушел. Он ушел, оставив после себя рассвет, наполненный красками и обещаниями. И она знала — их история только начинается.
* * *
Стройплощадка встретила их привычным гулом, но на этот раз для Глеба этот шум был не просто символом дела, а саундтреком к самому важному показу в его жизни. Он вышел из машины, держа на руках Алису. Девочка, одетая в маленькую детскую каску, которую для нее специально нашли рабочие, сжимала в руке его палец, а ее глаза, широко раскрытые, с любопытством и благоговением скользили по гигантским кранам, грузовикам и возвышающимся стенам.
— Это и есть наш дом? — прошептала она, прижимаясь к нему.
— Да, Алиса, — Глеб прижал ее крепче. — Твой новый дом. И дом для всех твоих друзей.
Он понес ее по территории, и рабочие, узнав наследника, почтительно кивали, а увидев маленькую девочку в каске, не могли сдержать улыбок. Глеб подошел к группе других детей из «Дома Надежды», которых тоже привезли на экскурсию. Они столпились вокруг, их лица сияли от восторга и нетерпения.
— Смотрите! — Глеб указал на бетонный каркас, где рабочие укладывали кирпичи. — Здесь будет ваша большая игровая комната. А там, — он повернулся в другую сторону, — окна ваших будущих спален. У каждого будет своя комната, свой уголок.
Алиса, не отрывая взгляда от стройки, внимательно слушала каждое его слово. Она смотрела то на мощные машины, то на рабочих, и в ее глазах читалось не просто любопытство, а глубокое, серьезное понимание. Она видела, как ее мечта, нарисованная на бумаге с летающими слонами, становится реальностью из бетона и стали, благодаря человеку, который держал ее на руках.
Глеб наблюдал за ее реакцией, и в его сердце стучало что-то большее, чем гордость. Это было чувство завершенности, цельности. Он нашел не просто благотворительный проект. Он нашел причину. Причину быть сильным. Причину остаться.
Он провел для детей небольшую экскурсию, показывая чертежи, разрешая под присмотром потрогать кирпич, объясняя, как будет устроен их будущий дом. Дети засыпали его вопросами, и он терпеливо отвечал на каждый, чувствуя, как с каждым его словом их доверие к нему и к будущему растет.
* * *
Возвращение во дворец в тот день было иным. Глеб не отпускал руку Алисы, крепко держа ее маленькую ладошку в своей. Они прошли по бесконечным коридорам, и слуги, глядя на них — могущественного принца и хрупкую девочку, — невольно улыбались. Но сегодня у Глеба была не просто прогулка.
Он подвел Алису к тяжелой дубовой двери кабинета своего отца.
— Подожди меня здесь совсем чуть-чуть с Александром, хорошо? — он присел перед ней, глядя ей прямо в глаза. — Мне нужно очень важное дело обсудить с королем.
Алиса серьезно кивнула, безоговорочно доверяя ему.
Глеб глубоко вздохнул, выпрямился и, откинув плечи, вошел в кабинет без стука.
Король Остап сидел за своим столом, изучая документы. Он поднял глаза, и в них мелькнуло привычное напряжение при виде старшего сына.
— Глеб? Что случилось? — спросил он, откладывая перо.
Глеб остановился посреди кабинета. Он не был похож на бунтаря, не был похож на кающегося грешника. Он стоял с прямой спиной, его взгляд был твердым и ясным. Воздух в комнате стал густым и звенящим.
— Отец, — начал Глеб, и его голос прозвучал на удивление ровно и властно. — Я пришел к тебе, чтобы сказать одно.
Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, и король, заинтригованный, откинулся в кресле, готовый слушать.
— Я готов, — четко и недвусмысленно заявил Глеб. — Я принимаю свою судьбу. Я принимаю бремя, ответственность и честь. Я хочу быть королем. Не потому, что это мой долг по рождению. А потому, что я понял, для чего нужна королевская власть. Она нужна не для балов и портретов в золоченых рамах. Она нужна, чтобы менять жизни к лучшему. Чтобы давать надежду тем, у кого ее нет. Чтобы строить дома тем, у кого их никогда не было.
Он шагнул ближе к столу, и его глаза горели тем самым огнем, которого так боялся король, но теперь этот огонь был не разрушительным, а созидательным.
— Я видел сегодня глаза детей, для которых мы строим этот дом. Я видел доверие в глазах Алисы. И я понял, что мое место — здесь. Во главе этой страны. Не как марионетка протокола, а как лидер, который не боится работы, который готов пачкать руки и брать на себя ответственность за самых беззащитных.
Король Остап сидел, не двигаясь. Он смотрел на сына, и в его глазах читалась буря эмоций — недоверие, надежда, гордость и легкий, до сих пор не угасавший страх.
— Ты... уверен в этом, Глеб? — наконец произнес он, и его голос дрогнул. — Трон — это не игра. Это крест, который несешь до конца.
— Я никогда не был так уверен ни в чем в своей жизни, — без тени сомнения ответил Глеб. — Я потратил годы на бегство. Теперь я нашел, за что бороться. И я буду бороться. За них. За будущее этой страны. Я прошу тебя не как сын, а как наследник. Дай мне возможность доказать, что я могу быть достойным королем. Начни готовить меня по-настоящему. Я готов учиться. Я готов работать.
В кабинете повисла тишина. Король медленно поднялся из-за стола. Он подошел к Глебу и долго смотрел ему в лицо, словно впервые видя своего сына. Он видел не мальчишку-бунтаря, а мужчину с решительным взглядом и несгибаемой волей.
Остап Викторов тяжело вздохнул, и в этом вздохе было прощание со всеми его страхами и сомнениями. Он положил руку на плечо сына. Впервые за много лет это был не жест начальника, а жест отца.
— Хорошо, — тихо, но четко сказал король. — Добро пожаловать домой, сын мой. Завтра мы начинаем твое настоящее обучение. Будет трудно.
— Я не боюсь трудностей, — твердо ответил Глеб, и в его глазах вспыхнула та самая искра, которую ждал его отец. Искра будущего короля.
Выйдя из кабинета, Глеб снова взял за руку ждущую его Алису. Он чувствовал невероятную легкость, как будто сбросил с плеч многолетний груз. Он определился со своим путем. И он знал, что будет идти по нему, держа за руку тех, кто стал для него самым важным — ребенка, подарившего ему веру, и девушку , подарившую ему доверие и новую любовь. Его правление начиналось не с короны, а с простого человеческого счастья, которое он поклялся защищать.
Продолжение следует...