eighth part
Дождь кончился. Последние капли с ленивым стуком падали с карниза, отмеряя секунды в наступившей тишине. В мастерской почти стемнело, очертания мольбертов и холстов растворились в сумерках, превратившись в таинственные силуэты.
Рики не двигался. Он сидел, откинув голову на спинку дивана, глаза его были закрыты. Но Мива чувствовала, что он не спит. Его дыхание было слишком ровным, осознанным. Она тоже не шевелилась, боясь разрушить хрупкое равновесие, что установилось между ними. Тело затекло, но мысль о том, чтобы уйти, даже не возникала.
Он первым нарушил безмолвие. Не открывая глаз, он поднял руку. Свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь мокрое стекло, выхватывал из темноты его длинные пальцы.
«Ты всё ещё здесь».
Это не был вопрос. Это было констатацией чего-то невероятного. Факта, который не укладывался в его картину мира.
— Я сказала, что останусь, — тихо ответила Мива.
Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой радости. Больше похожей на гримасу усталости.
«Всегда уходила в конце концов».
Он не смотрел на неё, говоря это. Он обращался к теням в комнате, к призракам своего прошлого. К родителям, которых забрала непогода. К жене, которая сбегала при первой возможности. К людям, которые видели в нём гениального уродца, странного глухого художника, но не человека.
Мива почувствовала, как в горле встаёт ком. Она поняла каждый его жест, каждую оставшуюся неназванной боль.
— Я не уйду, — сказала она, и голос её звучал твёрже, чем она ожидала, — Пока ты не скажешь мне уйти.
Он медленно открыл глаза и повернул голову. В полумраке его глаза казались бездонными. Он смотрел на неё так пристально, будто пытался разглядеть следы обмана, игру. Но видел лишь её лицо, бледное в отсветах уличного света, и её глаза, широко открытые и серьёзные.
Он поднял руку снова, движение было неуверенным, почти робким.
«Почему?»
Один-единственный вопрос, который вмещал в себя всё: «Почему сейчас? Почему ты, которая презирала меня? Что изменилось?»
Мива не знала, что ответить. Она могла бы сказать «потому что я тебя жалею», но это была бы ложь. Жалость была слишком мелким, слишком незначительным чувством для той бури, что бушевала в нём и той тишины, что воцарилась между ними. Она могла бы сказать «потому что я должна», но долг не заставлял бы её сердце сжиматься так болезненно при виде его боли.
— Потому что я хочу быть здесь, — ответила она наконец, выбирая единственную правду, которая у неё была. Её собственную, свежую, не обременённую прошлым.
— Мне некуда больше идти.
Он замер, переваривая её слова. Затем медленно кивнул. Этого было достаточно. Пока достаточно.
Он поднялся с дивана, его движения были тяжёлыми, но более собранными, чем час назад. Он подошёл к выключателю и щёлкнул им. В мастерской вспыхнул мягкий, тёплый свет бра, отбрасывая длинные тени от холстов.
Он повернулся к ней и показал:
«Я голоден. Придётся есть твою еду».
В его жестах не было прежней колкости, лишь лёгкая, усталая ирония, направленная на самого себя. Это было приглашение. Перемирие. Возможно, даже начало чего-то нового.
Мива почувствовала, как по её лицу расплывается ответная улыбка, маленькая и робкая.
— Ты уверен? Могу вызвать повара, — пошутила она, вставая и потягиваясь.
Он фыркнул, беззвучно, но по его плечам пробежала лёгкая дрожь.
«Нет. Сегодня... только твою еду».
Они вышли из мастерской, оставив за спиной тёмный рисунок с одиноким огоньком в окне. На кухне они молча готовили простой ужин - рисовые шарики и мисо-суп. Руки сами находили нужные движения, их молчание было теперь comfortable, наполненным не невысказанными обидами, а тихим пониманием.
Они ели за одним столом. Не в разных углах, не отвернувшись друг от друга, а сидя рядом. И когда их взгляды случайно встречались, в воздухе больше не висело прежнее напряжение. Была лишь усталость после бури и тихая, осторожная надежда на то, что после дождя может выглянуть солнце. Или, по крайней мере, наступить спокойный, ясный вечер.