1
Я шагала по промозглому вечернему тротуару, заворачиваясь в тонкий шарф Burberry. Высокие сапоги на шпильке отбивали нервный, быстрый такт — я почти бежала, пытаясь согреться и выгнать из головы сегодняшнюю ссору с отцом. В наушниках гремел тяжёлый бит, заглушающий городской шум и мои собственные мысли. Белая куртка была распахнута — мне было душно от злости.
«Решаю всё, Адель, не лезь не в своё дело», — его последние слова звенели в ушах. Я дёрнула за концы шарфа, поправила сумку Burberry на плече. Он снова исчез — сказал, «срочная командировка». В который раз.
Резкий порыв ветра поднял подол моей короткой чёрной юбки. Я придержала её, почувствовав, как капроновые колготки пропускают холод. Белая кофта с открытыми плечами внезапно показалась дурацкой идеей для апрельского вечера. Но сейчас было не до этого.
Поворот к парку. Моё любимое место, чтобы остыть. Последнее, что я успела заметить краем глаза — тёмный внедорожник, медленно плывущий за мной параллельно тротуару. Инстинкт заставил ускорить шаг, рука потянулась к телефону в сумке.
Не успела.
Сзади накрыла тень, чья-то ладонь с силой прижала к моему лицу тряпку, пахнущую химической сладостью. Я дернулась, каблук соскользнул с бордюра, сумка упала на асфальт. Удар по затылку — не боль, а глухой хруст внутри черепа. Музыка в наушниках захлебнулась и стихла.
Тьма.
Первым пришло обоняние. Пахло старым табаком, въевшимся в дерево, и резкой древесной нотой дорогого парфюма. Что-то мужское, властное.
Потом — ломота во всём теле. Особенно в плечах, будто я долго лежала в неудобной позе.
Я открыла глаза. Незнакомый кессонный потолок. Повернула голову — больно. Я лежала на кожаном диване в просторном, мрачноватом кабинете. Мои сапоги стояли аккуратно рядом, каблук к каблуку. Сумки не было. Я приподнялась, ощутив, как юбка задралась выше колен. Быстро её поправила. Кофта сползла с одного плеча. Я была уязвима, почти раздета в этой чужой, пахнущей угрозой комнате. Гнев забродил где-то глубоко, тёплый и густой.
— Удобно устроилась?
Голос был низкий, беззвучный, будто дым. Я вздрогнула, но не подавила вида, резко повернувшись к источнику звука.
У массивного письменного стола, в кресле, сидел он. Светловолосый. Волосы спадали на лоб небрежными прядями, но во взгляде не было ни капли расслабленности. Зелёные глаза, холодные и яркие, изучали меня так, будто я была не человеком, а любопытным, немного раздражающим артефактом. В длинных пальцах тлела сигарета.
— Где я? — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Я спустила ноги с дивана, стараясь встать изящно,несмотря на дрожь в коленях и головокружение. Каблуки щёлкнули по паркету. — И где моя сумка?
— Burberry? — Он усмехнулся уголком рта, сделал неспешную затяжку. — Придержу. На память. А ты — у меня. Твой отец, Владислав Миров, решил, что может не платить по счетам. И скрылся. Оставив тебя в качестве... компенсации.
Он говорил спокойно, деловито, как будто констатировал погоду. Каждое слово падало в тишину кабинета с весом свинцовой пули.
— Каким счетам? — Я выпрямилась во весь рост, чувствуя, как каблуки дают мне жалкие пять сантиметров превосходства. Оно было нужно. — И кто вы, чтобы похищать людей?
— Глеб. Голубин. — Он потушил сигарету, раздавив её с неприличной тщательностью. — А счета — за товар. Очень специфический товар. Который твой папочка брал у меня партиями, обещал золотые горы за дистрибуцию, а потом решил, что можно и не расплачиваться. Думал, я буду искать его в портах? Ошибся.
Кусочки пазла в голове с грохотом становились на место. Полуночные звонки отца. Его «логистический бизнес», о котором он никогда не говорил подробно. Его внезапные отъезды и возвращения с пустыми, потухшими глазами.
— Наркотики, — выдохнула я не столько вопрос, сколько приговор. Сердце упало и разбилось где-то в районе живота.
— Бум. — Он кивнул, без радости. — Ты быстрая. Жаль, скорость мысли не передалась по наследству тому, кто должен был мне деньги. Или передалась, но он решил обернуть её против меня. Грубая ошибка.
Он встал. Высокий. Плечи не широкие,но и не маленькие,наверное средние. Двигался легко, как хищник, которому некуда спешить в собственной берлоге. Подошёл ближе. Я не отступила, впившись ногтями в собственные ладони. Его парфюм накрыл меня волной — кедр, кожа, что-то холодное и неуловимое.
— Так что теперь? — Я подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. Мои каштановые волосы, обычно аккуратные, сейчас, наверное, были растрёпаны и лезли в лицо. — Вызвать полицию? Или потребовать у папы выкуп за любимую дочку? Он не заплатит. Он... он даже не ответил на мой последний звонок.
Последняя фраза вырвалась с какой-то горькой дрожью, которую я тут же возненавидела в себе.
Глеб на мгновение замер, его зелёный взгляд стал пристальнее, будто ища в моих глазах подтверждение. Затем он медленно покачал головой.
— Полиция здесь не ходит. Это другая территория. А выкуп... — Он бросил взгляд на мои сапоги, на тонкую ткань колготок, на открытые плечи. — Ты сама и есть выкуп. Живой, дышащий актив. Пока твой гениальный отец не найдёт в себе смелости появиться и не рассчитается, твоё место — здесь. Считай это... обеспечением сделки.
— Это похищение! — сорвалось у меня, голос дрогнул от ярости. Я сделала шаг вперёд, забыв о страхе. — Я не вещь! И не отвечаю за долги отца!
— Отвечаешь. — Его голос упал на полтона, стал тише, но от этого только опаснее. — Кровью отвечаешь. И его выбор сделал тебя моей проблемой. Поэтому welcome к новой реальности, принцесса.
Он повернулся и пошёл к двери. Я увидела, как на его предплечье, из-под закатанного рукава, выглядывает чёрный контур татуировки — знак анархии.
— Осмотрись. Вести себя будешь нормально — и с тобой будут обращаться нормально. Попробуешь что-то — будет плохо. Очень.
Он вышел. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно.
Я осталась одна посреди огромного, холодного кабинета, в своей глупой, выходной одежде, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. Страх отступал, его вытесняла всепоглощающая, белая ярость. На отца. На этого Глеба. На себя — за то, что не увидела, во что вляпалась её идеальная, дорогая жизнь.
«Ладно, — прошептала я в тишину. — Игра началась. Посмотрим, кто кого».
За дверью Глеб прислонился лбом к прохладному дереву косяка. В руке уже была новая сигарета, но он её не закуривал. Внутри всё было сжато в тугой, неудобный узел.
Она не такая. Не та испуганная, плаксивая мажорка, которую он ожидал увидеть. Она встала в этих своих дурацких каблуках, с открытыми плечами и дерзким взглядом, и вышла на бой. Без слёз. Со злостью. С достоинством.
Это... осложняло.
«Это просто актив, — жёстко напомнил он себе. — Миров перешёл дорогу. И это — цена. Дочь за долг. Никаких эмоций. Бизнес».
Но её лицо, усыпанное веснушками, и горящий, почти ненавидящий взгляд врезались в память с чёткостью фотографии. Она была живой. Слишком живой. А в его мире всё живое имело неприятное свойство становиться проблемой.
Он с силой оттолкнулся от стены и пошёл по коридору, на ходу доставая зажигалку. Нужно было дать указания насчёт комнаты. И проверить все каналы — вдруг Миров всё-таки решил проявить остатки совести.
Но где-то в глубине, под слоями прагматизма и холодного расчёта, уже шевелилось смутное, неприятное чувство. Что эта девушка в шарфе Burberry и на каблуках, которую он привёз как разменную монету, уже перевернула какую-то доску в игре, правила которой он считал давно известными.