2
Дверь открылась, когда я уже измерила шагами весь кабинет вдоль и поперёк, пнув ногой (в дорогом, но теперь бесполезном сапоге) ножку дубового стола от бессилия. В дверном проёме стоял не Глеб, а другой — коренастый, с бычьей шеей и пустым взглядом. Типичный солдат.
— Идём, — буркнул он, жестом указывая в коридор.
Я не спросила куда. Что за вопрос? Я встала, подтянула сползшую кофту, почувствовав, как холодный воздух кондиционера касается кожи плеч. Прошла мимо него, гордо задрав подбородок, стараясь, чтобы каблуки стучали уверенно по паркету, а не дребезжали от внутренней дрожи.
Он повёл меня по длинному, слабо освещённому коридору с дорогим, но мрачным ремонтом. Ни окон, ни признаков жизни. Только наши шаги. Мы остановились у одной из дверей. Он открыл её ключом и отступил, пропуская меня внутрь.
Комната была... неожиданной. Не камера в подвале, а нечто среднее между гостиничным номером и студийной квартирой. Большая кровать, прикроватные тумбы, даже небольшой диван у стены. Напротив — встроенный шкаф и дверь, ведущая, судя по всему, в санузел. Окно было одно, но оно, как я сразу отметила, не открывалось, а решётка снаружи просматривалась даже сквозь плотную тонировку.
— Ждите, — бросил страж и хлопнул дверью. Щелчок замка прозвучал окончательно.
Я обвела взглядом комнату. Чисто, нейтрально, безлико. Как в хорошей тюрьме. Подошла к шкафу — пусто. К кровати — постельное белье свежее, нейтрального серого цвета. На одной из тумб лежала аккуратно сложенная... вещь.
Я взяла её в руки. Ткань была тонкой, почти невесомой. Чёрная. Кружевная. Это была ночнушка. Вернее, её жалкая пародия. Откровенно короткая, с глубоким вырезом, открытой спиной и такими прозрачными вставками, что сквозь них можно было читать мелкий шрифт. Самый дешёвый плён из стриптиз-клуба или подарок для «особого» вечера.
В голове что-то щёлкнуло. Сначала недоумение. Потом — медленно нарастающее, горячее, унизительное понимание.
Это была не просто одежда. Это было послание. Ясное и грубое. Меня здесь не воспринимали как человека. Как личность. Я была вещью. Активом. И теперь эту вещь собирались... переодеть. Привести в соответствие с её новым статусом. Сделать удобной, доступной, унизительной.
Всё, что было во мне — гордость, злость, независимость, всё это дерзкое нутро, которое отец называл «твоими тараканами», — вспыхнуло одним белым пламенем. Я не думала. Я взорвалась.
Схватив эту тряпку, я рванулась к двери и начала колотить по ней кулаком, в котором зажата была эта пошлость.
— Эй! Откройте! Немедленно! — мой голос сорвался на крик, чистый, неконтролируемый.
За дверью послышались шаги. Дверь приоткрылась. На пороге стоял тот же охранник, с глупым удивлением на лице.
— Что вам надо? — пробурчал он.
— ЭТО?! — я трясла у него перед носом кружевным чёрным облачком. Моё лицо пылало, в висках стучало. — Это вы мне прислали?! Это что за шутки?!
Он пожал плечами. — Переодеться велели. Ваша одежда в стирке.
«В стирке». Как будто я двухлетний ребёнок, которого переодевают в пижамку.
— Вы что, совсем охренели?! — закричала я, уже не сдерживаясь. Голос звенел от ярости, заполняя всё пространство комнаты и коридора. — Из меня шлюху делать, что ли?! Козлы! Ублюдки!
Я размахивала ночнушкой, как знаменем своего бешенства. Кружево хлопало по воздуху.
— Я эту тряпку... — я задыхалась, подбирая самые отборные, самые грязные слова, какие только приходили в голову, — ...Я ЭТУ ТРЯПКУ В РОТ ВАМ ЗАСУНУ И ДОСТАНУ ИЗ ЗАДНЕГО ПРОХОДА, ПОНЯЛИ?! ПУСТЬ ВАШ БОСС ПРИДЁТ СЮДА И САМ ЕЁ НАДЕНЕТ, ЕСЛИ ЕМУ ТАК НРАВИТСЯ!
Я швырнула ночнушку прямо в лицо охраннику. Ткань беспомощно соскользнула с его каменного лица и упала на пол.
Он даже не дрогнул. Просто посмотрел на меня тем пустым, невидящим взглядом, потом наклонился, подобрал ночнушку, аккуратно сложил её и положил обратно на тумбу.
— Переоденьтесь. Ужин принесу через час, — произнёс он монотонно и снова вышел, защёлкнув дверь.
Я осталась одна, трясясь от бессильной ярости, с комом слёз в горле, которые я ни за что не позволила бы себе пролить. Мои крики, мои угрозы разбились о каменную стену его безразличия. Они даже не испугались. Не рассердились. Просто исполнили процедуру.
Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Дорогая белая кофта казалась теперь грязной и чужой. Короткая юбка — дурацкой и уязвимой. Всё это было частью прежней жизни, которая рухнула за один вечер. А здесь, в этой тихой, комфортной клетке, меня пытались одеть в костюм той роли, которую мне отвели — молчаливой, покорной игрушки.
Нет. Чёрт возьми, нет.
Я подняла голову и посмотрела на ту чёрную тряпку на тумбе. Пламя внутри не угасло. Оно лишь сжалось в твёрдый, холодный уголёк ненависти и решимости.
«Хорошо, — подумала я, медленно поднимаясь с пола и стирая ладонью мнимую пыль с колена. — Играете в унижение? Хотите сломать? Посмотрим, у кого нервы окажутся крепче».
Я подошла к тумбе, взяла эту похабную ночнушку и, не глядя, швырнула её в самый дальний угол комнаты, под диван.
Затем подошла к кровати, скинула ненавистные каблуки, легла поверх одеяла в своей уличной одежде, уставившись в потолок. Я не собиралась переодеваться. Не собиралась есть их ужин. Не собиралась играть по их правилам.
Война была объявлена. И я только что провела первую, пусть и бесполезную, атаку. Но это было только начало. Они ещё узнают, кто такая Адель Мирова. И пожалеют, что вообще привезли её сюда.
Охранник, выйдя в коридор, не сразу пошёл дальше. Он достал рацию.
— Босс. Она... не приняла одежду. Устроила скандал. Очень громкий. С угрозами.
В рации на той стороне несколько секунд была тишина. Потом спокойный, ровный голос Глеба:
— Какими угрозами?
Охранник, человек недалёкий, попытался дословно воспроизвести самую яркую фразу, слегка запнувшись: «Сказала, что... э-э-э... засунет эту тряпку нам в рот и... достанет из заднего прохода».
На другом конце провода раздался короткий, сухой звук — не то покашливание, не то сдержанный смешок. Потом голос, уже без тени усмешки:
— Оставьте её. Еду поставьте у двери. И наблюдайте. Больше ничего не предлагайте.
— Понял.
Отключив рацию, Глеб откинулся в кресле в своём кабинете. Уголок его рта непроизвольно дёрнулся. «Достанет из заднего прохода». Ярко. Очень ярко.
Он ожидал истерики. Слёз. Мольб. Может, даже попыток подкупа. Но не такого дикого, грубого, почти животного отпора. Она дралась. Как кошка, загнанная в угол, но ещё не понявшая, что когти против стальных стен — бесполезны.
Это меняло расстановку сил. Непокорный актив был хуже, чем проблемный. Он был непредсказуемым. А непредсказуемость в его бизнесе стоила дорого.
Он зажёг сигарету, вглядываясь в сизый дым. План был прост: сломить, запугать, сделать управляемой. Но эта девушка... в ней было что-то, что сопротивлялось слому. Что-то упрямое и горячее, что напоминало ему... его самого. Давно. В другую жизнь.
Он резко стряхнул пепел. Сентиментальность — роскошь, которую он не мог себе позволить. Особенно сейчас. Особенно с ней.
«Пусть побушует, — холодно решил он. — Угол есть угол. Рано или поздно все успокаиваются. И надевают то, что дают».
Но почему-то уверенности в этом было меньше, чем час назад. А образ разъярённой девушки в белой кофте, размахивающей кружевным бельём и кричащей похабные угрозы, стоял перед глазами с навязчивой чёткостью. Это было не страшно. Это было... интересно. А интерес, как он хорошо знал, — это первая ступень к опасной слабости.
Он потушил сигарету, встал и подошёл к окну, глядя на ночной город. Где-то там бродил Миров. А здесь, в его крепости, бушевала его дочь. Проблема на проблеме. Но, чёрт возьми, эта «проблема» оказалась куда живее и опаснее, чем он рассчитывал.