3
Мысль о побеге созрела быстро, как гнойник. За три дня в этой комнате, питаясь только тем, что оставляли у двери (я выбрала воду и хлеб, игнорируя горячее), я прочертила в уме карту. Охранник приносил еду три раза в день, всегда в одно время. Дверь открывалась на 15 секунд. Короткий коридор, поворот налево. Окно в конце того коридора — я мельком видела его, когда меня вели. Оно не было зарешечено.
Это был шанс. Глупый, отчаянный. Единственный.
На четвертый день я надела свои сапоги. Юбка и кофта стали моей второй кожей. Я скомкала одеяло, сделав подобие фигуры под простыней — детский трюк, но на быстрый взгляд в приоткрытую дверь мог сработать.
Когда за дверью послышались шаги и щелчок замка, я прижалась к стене рядом с косяком, затаив дыхание. Дверь открылась. Охранник, держа в руках поднос, сделал шаг внутрь, его взгляд скользнул по кровати с «спящей» фигурой.
Это был мой момент.
Я рванулась, как пантера, толкнув его плечом в спину изо всех сил. Он ахнул от неожиданности, поднос с тарелками полетел на пол с грохотом. Я проскочила в проем, вылетела в коридор и помчалась налево, к тому окну. Сердце колотилось, заглушая все звуки. Я не оглядывалась.
Окно было высоким, но с широким подоконником. Я вскочила на него, отчаянно дергая ручку. Оно поддалось! Холодный ночной воздух ударил в лицо. Внизу, в двух метрах, была крыша какого-то низкого пристроя, а дальше — глухой темный двор, окруженный забором.
Я перевела ноги через раму и прыгнула, не раздумывая.
Приземлилась неудачно, подвернув ногу. Боль пронзила щиколотку, но адреналин заглушал ее. Я вскочила и побежала к забору, хромая. До свободы оставалось три метра бетонной стены с колючей проволокой наверху.
Сзади раздался громкий, нечеловеческий крик. Не охранника. Кто-то другой.
Я не успела даже обернуться. Что-то тяжелое и тупое ударило меня сбоку по ногам. Я полетела на бетон, ударившись грудью и головой. Мир поплыл. Сверху навалилась тень. Это был не охранник. Это был другой, крупнее, с лицом, искаженным бешенством. Тот, кого я, видимо, толкнула в коридоре.
Он не стал говорить. Его кулак обрушился мне на ребра. Раз. Два. Третий удар пришелся по спине, когда я попыталась встать. Воздух вырвался из легких со стоном. Потом — удар по лицу, по скуле. Я услышала хруст, и мир наполнился металлическим вкусом крови. Он бил методично, молча, с каким-то животным усердием. Я свернулась в клубок, пытаясь прикрыть голову руками, но удары находили щели: по почкам, по плечам, по ногам.
Боль была всепоглощающей, белой и жгучей. Мысли распадались. Оставался только животный ужас и понимание: я проиграла. Совсем.
Кто-то крикнул сверху, из окна. Голос Глеба. Резкий, как лезвие.
— ХВАТИТ! ТАЩИТЕ ЕЁ ОБРАТНО.
Меня подхватили под руки. Я почти не чувствовала ног. Каждый шаг, каждая встряска отдавалась огненной болью в боку. По лицу что-то теплое и липкое стекало на шею. Меня протащили через тот же коридор, теперь казавшийся бесконечным, и швырнули обратно в комнату, на пол. Дверь захлопнулась.
Я лежала, не в силах пошевелиться, вслушиваясь в тишину, нарушаемую только хрипом моего собственного дыхания и стуком сердца в ушах. Боль была универсальной валютой моего нового мира. Я ее заплатила сполна.
Прошло несколько часов, а может, дней. Время слиплось. Мне принесли еду, лед, какое-то обезболивающее. Я не трогала ничего, кроме воды. Дышать было больно. Кашель заставлял кривить лицо. Скула распухла, глаз заплыл. Я смотрела в потолок, и внутри была уже не ярость, а холодная, тяжелая пустота. Они сломали мне ребра, но что-то сломалось и внутри. Острый угол моей дерзости был разбит вдребезги.
И тогда, сквозь эту пустоту, стала пробиваться другая мысль. Еще более безумная. Если меня уже избили за попытку... значит, хуже уже не будет? Значит, у них кончились козыри? Это была логика отчаяния, кривая и опасная. Но я цеплялась за нее, как утопающий за соломинку.
Я заметила, что теперь в коридоре дежурил чаще тот самый, второй охранник. Тот, что бил. Его звали Семен. Он смотрел на меня через приоткрытую дверь иным взглядом. Не пустым, а... оценивающим. Липким. Как будто я была не пленницей, а добычей, которую он уже пометил.
План второй попытки родился из отчаяния и этой липкой гадливости. Я симулировала смирение. Перестала кричать. Стала есть. Даже попросила другую одежду — не ту ночнушку, а просто что-то чистое. Мне принесли серые спортивные штаны и просторную футболку. Я говорила «спасибо» тихим, сломанным голосом.
Семен клюнул. Он стал задерживаться у двери дольше, когда приносил еду. Спрашивал, не нужно ли чего. Его взгляд ползал по мне.
Сегодня он принес ужин и не ушел сразу. Стоял в дверном проеме, перекрывая выход своим корпусом.
— Нога как? Ребра? — спросил он, и в его голосе была фальшивая, масляная забота.
— Лучше, — прошептала я, опустив глаза. — Спасибо.
— Молодец. Умная стала. — Он сделал шаг внутрь. Дверь осталась приоткрытой. — Босс говорит, скоро, может, твой папа объявится. Тогда и отпустит.
Я кивнула, делая вид, что верю этой сказке. Он приблизился еще на шаг. Я почувствовала запах его пота и дешевого одеколона.
— А тут, знаешь, скучно... — он протянул руку, будто чтобы поправить подушку на моей кровати, но его пальцы скользнули по моему плечу.
Вся моя игра, все притворство исчезли в один миг, смытые волной первобытного отвращения. Я рванулась прочь, к двери.
Он поймал меня легко, как ребенка. Одной мощной рукой обхватил сзади, прижав к себе, а другой захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Куда ты, а? — прошипел он мне в ухо, его дыхание было горячим и противным. — Думала, я не вижу, как ты на дверь глазками стреляешь? Дурочка.
Я закричала. Кричала, вырывалась, билась головой ему в подбородок. Но он был сильнее, а мои ребра еще ныли от прошлых побоев. Он швырнул меня на кровать. Весь его вид, его животная уверенность говорили об одном: это не было импульсом. Это было разрешено. Или, по крайней мере, на это закроют глаза.
Мой мир сузился до его тяжелого дыхания, грубых рук, рвущих ткань футболки, и всепоглощающей, леденящей боли, которая была уже не физической, а глубоко внутри, разрывая на части последние остатки меня самой. Я перестала кричать. Перестала бороться. Смотрела в потолок, в ту же точку, что и дни напролет, пока он делал свое дело, сопровождаемое хриплым сопением и бранью.
Это было хуже избиения. Бесконечно хуже. Это было стирание. Уничтожение.
Когда он наконец ушел, защелкнув дверь, в комнате повисла мертвая тишина. Я лежала неподвижно. Боль, грязь, чувство полной, абсолютной потери владения собой накрыли с головой. Я не плакала. Слез не осталось. Осталась только холодная, бездонная чернота там, где раньше горел огонь.
Спустя неизвестное время дверь снова открылась. Вошел Глеб.
Он остановился на пороге, его взгляд скользнул по разбросанной одежде, по мне, неподвижной на смятой кровати. Его лицо ничего не выражало. Ни гнева, ни удивления, ни жалости. Прохладная маска.
— Семена больше не будет, — произнес он ровным, лишенным интонации голосом. — Он превысил полномочия.
Я не ответила. Смотрела сквозь него.
— Уборщица придет. Принесешь вещи. — Он помедлил, его зеленые глаза, казалось, искали во мне хоть какую-то искру, тлеющий уголек прежней Адель. Но там было только пепелище.
— Больше попыток не будет. Поняла?
Мой взгляд медленно перевелся на его лицо. Я открыла рот, и голос, который вышел, был чужим, плоским, как скрип несмазанной двери:
— Нет. Больше не будет.
Он кивнул, один раз, коротко и деловито, как будто получил отчет о состоянии актива. Затем развернулся и вышел.
Я осталась одна. Опустошенная. Сломанная не физически — кости срастутся. Сломанная внутри. Пламя погасло. Осталась только тьма, холод и тихое, беззвучное понимание правил этой новой, ужасной игры, в которой я была уже не игроком, а фишкой. И фишки не сбегают. Они дожидаются своей участи.