4
После этого мир сузился до четырех стен. Нет, даже не до стен. До угла между кроватью и шкафом. Туда, где пол был холоднее, а тень гуще. Туда, куда не доходил взгляд из глазка в двери.
Я перестала есть. Подносы с едой накапливались у порога, покрываясь коркой, пока их молча не уносили и заменяли новыми. Голод был не протестом. Протест подразумевал надежду, злость, энергию. У меня не было энергии. Голод был просто констатацией факта: мое тело мне больше не принадлежало. Оно стало местом преступления, сосудом боли и грязи. Зачем кормить сосуд?
Я пила воду. Иногда. Сидела в углу, поджав колени к груди, обхватив их руками. Так было безопаснее. Так меньше площади, открытой для мира. Я плакала. Не рыдая, не всхлипывая — это тоже требовало сил. Слезы просто текли сами по себе, тихо, бесконечно, как родник из пробитого источника. Они стекали по щекам, падали на колени серых спортивных штанов, оставляя темные пятна. Я смотрела в одну точку на стене и отпускала их на волю. Это была единственная вещь, которую я еще могла контролировать — позволить этой внутренней соленой горечи вытекать наружу.
Дни слились в серую массу. Я не спала по ночам. Сон приносил кошмары, живые и тактильные. Лучше было сидеть в углу и смотреть в пустоту. Я похудела. Формы, которые когда-то были предметом внимания, а потом — насилия, стали угловатыми, резкими. Ключицы выпирали, как коромысла, запястья — тонкие, как у ребенка. Каштановые волосы, когда-то ухоженные, висели грязными, спутанными прядями.
Я почти не слышала, как открылась дверь. Шаги были тихими, осторожными. Он стоял в дверном проеме несколько секунд, прежде чем я почувствовала его взгляд на себе. Я не обернулась.
Затем шаги приблизились. Он остановился передо мной. Я видела только его черные ботинки на полированном полу. Чистые, дорогие. Часть мира, который меня сломал.
Пальцы — длинные, с ровными суставами — мягко, но неумолимо обхватили меня за подмышки. Прикосновение было шоком. Чужое. Мужское. Я вздрогнула всем телом, как загнанное животное, но не сопротивлялась. У меня не было сил.
Он поднял меня. Легко, будто я и правда была котенком, пером. Мое истощенное тело невесомо повисло в его руках. Он прижал меня к себе, одной рукой поддерживая под спину, другой придерживая затылок, вжимая мое лицо в ткань его свитера. Он пах по-другому. Не табаком и не древесным парфюмом из кабинета. Он пах чистым бельем, морозным воздухом с улицы и чем-то еще... простым. Человеческим.
И это было последней каплей. Это фальшивое, чудовищное подобие заботы, исходящее от него — архитектора всего этого ада. От того, кто позволил этому случиться. Кто привез меня сюда. Он всё видел. Он знал. Он позволил. Этот идиот, этот ублюдок, который теперь держит меня, как будто может что-то исправить.
Что-то хрустнуло внутри, глубоко под слоями апатии и боли. Угольки, которые, как я думала, давно остыли, вспыхнули коротким, отчаянным пламенем бешенства.
Я закричала. Хрипло, раздирая горло, которое долго молчало. И начала бить. Слабыми, беспомощными кулачками, в которых не было и доли прежней силы, я колотила его в грудь, в плечо, куда попадало.
— Урод! — вырывалось сквозь рыдания, которые наконец пришли, настоящие, истеричные. — Ублюдок! Чудовище! Ты... ты всё! Ты позволил! Ты сволочь! Где он?! Где тот, твой пес?! Расстрелял его? Мало! Мало, блять! Я тебя ненавижу! Пусти! Пусти меня, тварь!
Я била и кричала, изливая в эти удары всю накопленную горечь, унижение, страх, потерю себя. Мои пальцы скользили по грубой ткани, не причиняя никакого вреда. Он даже не дрогнул. Не попытался остановить мои руки. Просто держал, пока я иссякала, пока мои слова не превратились в нечленораздельное, захлебывающееся бормотание.
Иссякла я быстро. Истерика выжгла последние капли энергии. Крики перешли в надрывные рыдания, удары — в слабое барабанение пальцами. Потом и это прекратилось. Я обвисла в его руках, безвольная, захлебываясь слезами и воздухом. Тело било в ознобе.
Только тогда он осторожно опустил меня на кровать. Не швырнул. Положил. Я лежала, вся сотрясаясь от рыданий, не в силах пошевелиться. Голова раскалывалась.
Я чувствовала, как он наклонился. Пахнущий морозом воздух приблизился. Затем на мне оказалось что-то тяжелое, мягкое и теплое. Плед. Он накрыл меня им с головой, как будто укутывая ребенка. Его рука на мгновение легла на мое плечо поверх пледа — быстрое, почти неосязаемое давление. Потом шаги, удаляющиеся к двери. Щелчок замка.
Тепло пледа медленно проникало сквозь ледяную дрожь. Пахло шерстью и чем-то нейтральным, чистым. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала уже беззвучно. Рыдания сменились глубокими, прерывистыми всхлипами, а те — тихими слезами. В голове гудело одно слово, один обрывок мысли: расстрелял... идиот... блять...
И тогда, в этом тепле, в этой тишине после бури, на меня навалилась такая чудовищная, вселенская усталость, что веки сами собой сомкнулись. Сопротивляться было немыслимо.
Темнота на этот раз не была пугающей. Она была густой, мягкой и милосердной. Я провалилась в нее без сновидений, в первый раз за долгие дни забывшись настоящим, беспробудным сном, пока последняя слеза не высохла на щеке.