11
Время после прихода друзей Глеба текло иначе. В воздухе висело неловкое напряжение, но вместе с ним пришло и странное оживление. Глеб стал приходить чаще, но не с ужинами. Он мог зайти просто так, постоять в дверях, окинуть взглядом комнату — мои цветы, разбросанные книги, наушники на столе — и уйти без слова. Иногда он что-то бормотал про звукоизоляцию или спрашивал, не нужно ли ещё что-то для орхидей. Его поведение напоминало крупного хищника, который, уколов лапу о шип, теперь обходит подозрительное растение стороной, но не может перестать за ним наблюдать.
Я играла свою роль. Спокойную, слегка отстранённую, благодарную за удобства. Внутри же копила каждое слово, каждый взгляд, каждый намёк. Я слушала их музыку — не только свою, но и треки династии и молодой россии, изучая тексты, в которых за метафорами о деньгах, боли и власти часто проступали контуры реального бизнеса. Я стала понимать их сленг, их иерархию. Это был новый язык, и я учила его с жадностью утопающего.
Однажды утром, когда солнце резко ударило в окно, осветив пыльцу на лепестках жёлтого цимбидиума, Глеб вошёл без стука. Он был не один. С ним был Макс — тот самый, с хитрыми глазами. Макс не смотрел на меня, он был сосредоточен, деловит. В его руках был планшет.
Глеб стоял, скрестив руки на груди, лицо — каменная маска. Но в уголке его глаза дёргался мелкий нерв.
— Адель, — произнёс он, и его голос был лишён каких-либо интонаций. — Есть новости. О твоём отце.
Я отложила книгу. Сердце не ёкнуло. Не забилось чаще. Просто замерло, превратившись в холодный, тяжёлый камень где-то в груди. Я знала, что это придёт. Рано или поздно.
— Какие? — спросила я так же ровно.
Макс бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, потом перевёл глаза на планшет, как будто проверял данные. Глеб сделал едва заметный кивок.
— Его нашли сегодня на рассвете, — сказал Макс, не глядя на меня. Голос был сухим, как отчёт. — На трассе под Киевом. В багажнике его же машины. Не наши, — он тут же добавил, бросив взгляд на Глеба. — Конкуренты. Видимо, решили, что раз он не платит нам, то не заплатит и им. Или просто чтобы замести следы. Неважно. Он мёртв.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже пылинки в луче солнца, казалось, застыли. Я смотрела на Глеба. Он смотрел на меня, пытаясь уловить в моих глазах хоть что-то — истерику, слёзы, обвинения.
Я медленно перевела взгляд на Макса, потом обратно на Глеба.
— Бумеранг, — произнесла я тихо и чётко. Мои губы сами собой сложились в что-то, отдалённо напоминающее холодную, безрадостную усмешку. — Он всегда любил рисковать чужими ставками. В итоге проиграл свои. Надеюсь, у матери всё хорошо. Она, насколько я знаю, в Милане на выставке. Вряд ли её это коснётся.
Макс откровенно уставился на меня, его хитрые глаза расширились от неподдельного изумления. Он ожидал чего угодно, но не этого леденящего, почти циничного спокойствия.
Глеб же не моргнул. Но в его зелёных глазах, таких ярких даже в тени комнаты, промелькнуло что-то стремительное и сложное. Не одобрение. Не разочарование. Скорее... переоценка. Как будто он только что увидел на шахматной доске не пешку, а фигуру, ход которой не просчитал.
— Ты... всё понимаешь? — спросил он наконец, голос немного хриплым.
— Понимаю, что он был должен многим. И что долги, особенно в вашем... «творческом бизнесе», — я сделала акцент на слове, — имеют обыкновение возвращаться. С процентами. Значит, моя ценность как заложницы только что обнулилась. Верно?
Макс снова посмотрел на Глеба, явно ожидая указаний. Глеб медленно кивнул, не отрывая взгляда от меня.
— Формально — да. Его обязательства перешли к его наследникам. Но учитывая обстоятельства... — он запнулся, подбирая слова.
— Учитывая обстоятельства, вам теперь со мной делать нечего, — закончила я за него. — Я больше не рычаг. Я — обуза. И свидетель.
Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, откровенным намёком.
Макс нахмурился. — Глеб...
— Выйди, Макс, — тихо, но не терпящим возражений тоном сказал Глеб. — Подожди внизу.
Макс не спорил. Он ещё раз окинул меня непонимающим взглядом, как будто видел призрака, и вышел, прикрыв за собой дверь.
Мы остались одни. Глеб подошёл ближе, к краю кровати, где я сидела. Он смотрел на меня сверху вниз, а я подняла голову, чтобы встретить его взгляд. В его позе не было угрозы. Была усталая концентрация.
— Ты не боишься? — спросил он. — Что сейчас может последовать?
— Чего мне бояться? — я пожала плечами, и движение вышло на удивление естественным. — Ты же не убийца. Ты — бизнесмен. Убийство неоплаченного долга — дурной тон. Отравит репутацию. Особенно среди таких «коллег», как твои друзья внизу. И потом, — я кивнула в сторону цимбидиумов, — зачем столько возиться с «обузой», поливая её орхидеями и кормя пастой? Если бы ты хотел меня убить или продать, это случилось бы в первую неделю.
Он слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как работает его мозг, взвешивая каждое моё слово.
— Ты очень рациональна для... — он запнулся.
— Для истеричной мажорной дурочки, которую ты сюда привёз? — закончила я за него. — Я была ею. Но ваши «неудобства» имеют свойство обострять зрение. Я вижу правила твоей игры, Глеб. И теперь, когда долг моего отца закрыт его смертью, у нас с тобой начинается новая партия. На новых условиях.
Он молчал так долго, что я начала слышать тиканье несуществующих часов. Потом он медленно сел на стул напротив, как в тот первый вечер с ужином. Он провёл рукой по лицу.
— Какие условия? — спросил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а усталое любопытство.
— Я остаюсь здесь. Добровольно, — сказала я. Слова вышли легко, как будто я репетировала их всё это время. — Я — твоя тихая, частная тайна. Я никуда не побегу. Не буду звонить в полицию. Не буду пытаться тебя шантажировать. Я просто буду здесь. Слушать музыку. Растить цветы. Читать книги.
— В обмен на что? — его взгляд стал острым, как бритва.
— В обмен на безопасность. На продолжение... этого, — я обвела рукой комнату. — И на доступ.
— К чему?
— К информации. Не к твоим делам. К контексту. Чтобы понимать, в каком мире я теперь существую. Чтобы не быть слепым щенком, которого могут раздавить, просто потому что он вышел не в ту дверь.
Он снова задумался, его пальцы постукивали по колену.
— Ты просишь слишком многого.
— Я предлагаю слишком многое, — парировала я. — Ты получаешь не обузу, а нейтральный актив, который к тому же... — я сделала паузу, выбирая слова, — может стать чем-то вроде барометра. Человека со стороны, который видит то, чего не видят те, кто в этой кухне варятся с детства. Иногда свежий взгляд ценнее всей разведки.
Он резко поднял на меня глаза. В них вспыхнуло что-то — интерес? Подозрение?
— Ты считаешь себя умнее всех нас?
— Нет, — честно ответила я. — Я считаю себя другой. И в твоей вселенной, где все думают и действуют по одним шаблонам, «другое» — либо слабость, либо козырь. Решай сам, что я для тебя сейчас.
Он встал и подошёл к окну, спиной ко мне. Смотрел на решётку, на свои машины внизу.
— Твой отец был говнюком, — неожиданно резко сказал он. — Но он был умным говнюком. Похоже, гены не подвели.
Потом обернулся. Его решение было написано на лице. — Ладно. Остаёшься. На моих условиях. Ты не выходишь из этой комнаты без меня. Не пытаешься связаться с внешним миром. И если твой «свежий взгляд» когда-нибудь покажется мне угрозой... — Он не договорил. Договоривать не было нужды.
— Договорились, — кивнула я. Во рту было сухо, но внутри, в той самой глубине, где недавно была только пустота, разгорался крошечный, холодный огонёк контроля. Пусть иллюзорного. Но контроля.
Когда он ушёл, я подошла к жёлтому цветку. Отец мёртв. Мир, в котором я была Адель Мировой, дочерью миллионера, окончательно рухнул. Не было ни страха, ни горя. Была только лёгкость странного освобождения. От долга. От ожиданий. От прошлого.
Я была теперь просто Адель. Пленница, которая только что заключила сделку со своим тюремщиком. И впервые за долгое время я чувствовала не безысходность, а начало новой, тёмной и непредсказуемой партии. А в таких партиях, как я уже поняла, проигрывает тот, кто первым перестаёт думать на шаг вперёд.