14
Через неделю после того ночного визита всё стало ещё страннее. Глеб стал заходить чаще. Не по делу. Просто так. Мог принести чашку чая, сесть у окна, помолчать. Иногда смотрел на меня долгим, непонятным взглядом. Я ловила его взгляд и отводила глаза. Что-то назревало, и я боялась этого.
Однажды вечером он пришёл поздно. Я сидела на диване, смотрела в окно на тёмный лес. Он сел рядом. Не близко, но и не далеко.
Долго молчали. Потом он заговорил, не глядя на меня.
— Я думал, после Алеси... ничего не почувствую. Думал, всё внутри умерло.
Он замолчал, нервно провёл рукой по волосам.
— А потом появилась ты. Сначала — просто проблема. Долг. Потом — загадка. А теперь... — он обернулся и посмотрел на меня. В его глазах была такая искренняя растерянность, что у меня ёкнуло сердце. — Теперь я не могу без этого. Без этих твоих глаз. Без твоей тишины рядом. Без того, чтобы знать, что ты здесь, за стенкой. Я схожу с ума.
Он говорил медленно, с трудом подбирая слова. Казалось, каждое слово рвёт его изнутри.
— Я не должен так говорить. Я твой тюремщик. Я всё испортил с самого начала. Но... я тебя люблю, Аделька. Просто люблю. И мне похер на всё остальное.
Он выдохнул, будто сбросил огромный груз, и сжал кулаки, ожидая моего ответа. Будто ждал удара.
Я смотрела на него. На этого сильного, опасного мужчину, который сейчас признавался в любви как мальчишка. И все эти месяцы — боль, страх, его странная забота, цветы, музыка, тот поцелуй в лоб — всё сложилось в одну картинку. Уродливую, искорёженную, но нашу.
Я не думала. Просто почувствовала.
— Это взаимно, — сказала я тихо, но чётко.
Он замер, не веря.
— Что?
— Я тоже тебя люблю, — повторила я, и мне стало странно легко. — С самого начала не должна была. Но... люблю. И мне тоже похер.
Он смотрел на меня несколько секунд, будто пытался понять, не спит ли он. Потом его лицо озарила такая улыбка, которую я никогда раньше не видела — чистая, беззащитная, счастливая. Он потянулся ко мне, медленно, давая время отойти. Но я не отходила.
Он обнял меня. Крепко, но аккуратно, будто боялся сломать. Прижал к себе, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Я обняла его в ответ, уткнулась лицом в его плечо. Он пах знакомо — его мылом, его кожей, его домом.
Мы сидели так долго, не говоря ни слова. Просто держались друг за друга, как два потерпевших кораблекрушение, которые наконец нашли друг друга посреди шторма.
Потом он тихо спросил:
— Что будем делать?
— Не знаю, — честно сказала я. — Но теперь мы вместе. И как-нибудь справимся.
Он кивнул и прижал меня ещё крепче. В его объятиях не было страха, не было власти. Была просто любовь. Странная, нелепая, выросшая в самом неподходящем месте. Но настоящая.
И в тот момент я поняла — моя тюрьма перестала быть тюрьмой. Она стала домом. Потому что дом — это не место. Это тот, кто тебя ждёт за стенкой.