I глава
1797 год. 14 февраля. Поместье Федоровых.
Холодный февральский ветер бросал пригоршни снега в окна усадьбы, но вой метели заглушали женские крики. Они пронзали каменные стены, заставляя каждого, кто их слышал, цепенеть от тревоги за исход тяжелых родов.
Анастасия Николаевна слыла первой красавицей в губернии — юная, словно майская роза, даже посреди зимы. Вся уездная молодежь сохла по ней, но мать девушки была непреклонна: спутника жизни дочери выберет она сама. Как ни пыталась Настенька робко возражать, ослушаться матушку не смела. Так она и стала женой сорокалетнего помещика Федорова. И вот, едва ей исполнилось семнадцать, пришло время рожать.
Роды были мучительными. Настя не желала этого ребенка, тем более — от постылого старика. Но, натянув на себя привычную маску покорности и те самые «розовые очки», она смирилась с судьбой, пытаясь отыскать в ней хоть какие-то плюсы.
Когда последний крик стих, и в усадьбе воцарилась звенящая тишина, прислуга бросилась взглянуть на младенца. Девочка. Черные, как вороново крыло, волосы и крошечная родинка под глазом. Все смотрели на странное дитя, которое, к ужасу своему, даже не пискнуло, а затем, переглянувшись, разошлись по своим делам. Каждый в душе почуял неладное.
«Дитё-то ни на отца, ни на мать не похоже. Бледное какое-то... и не кричит. Может, мертворожденная?» — шептались служанки в коридорах.
Когда Настя пришла в себя, ей поднесли сверток. Минуту она всматривалась в личико младенца, и вдруг глаза ее налились ужасом и брезгливостью. Она швырнула ребенка прочь. Слава Богу, повитуха успела подхватить спокойную малышку.
— Не моя! — закричала Настя не своим голосом. — Она черная! С меткой дьявольской под глазом! Чужое это отродье! Подменили!
Слезы градом катились по ее бледным щекам. Служанка попыталась приблизиться, чтобы успокоить роженицу, но та лишь сильнее забилась в истерике. Забрав ребенка, женщина оставила Настю одну в опочивальне.
Целую неделю молодая мать просидела взаперти, ни с кем не разговаривая. Ребенка она видеть не желала, муж даже не удосужился навестить ее. Настя сидела на кровати, неотрывно глядя на занесенное снегом окно с балконной дверью, за которой сквозь кружево занавесок виднелись заснеженные поля и далекие горы.
На следующее утро ее не стало. Окно в комнате было распахнуто настежь, впуская в спальню ледяной воздух. А на столике лежал крошечный клочок бумаги с едва различимыми каракулями:
«Софья»
Так и нарекли маленькую, пугающе спокойную девочку. Саму Настеньку так и не нашли — верно, утонула в реке или замерзла насмерть в сугробах, ибо ночь выдалась лютая.
Муж, а ныне отец Софьи, отреагировал на смерть жены с ледяным равнодушием. Ему было все равно, как, впрочем, и на новорожденную дочь. Пока он разъезжал с одного бала на другой, появляясь в поместье лишь затем, чтобы сменить костюм, Софья росла в обществе прислуги.
В усадьде ее вскоре прозвали проклятой, а то и ведьмой. И хотя служанки судачили о ней за ее спиной, в глаза они всегда были готовы дать совет или пожалеть сиротку. Женщинам было попросту скучно: бесконечная работа усугубляла тоску по иной жизни, а сплетни и размышления о странном происхождении Софьи, о загадке ее непохожей внешности будоражили воображение. Софья же, чувствуя это, платила им пониманием и никогда не держала зла.
Так и тянулись годы. К шестнадцатилетию Софьи слухи о дочери покойной красавицы разошлись по губернии пуще прежнего.
«Говорят, Софья-то краше матери сто раз, потому как проклята она, — перешептывались в городе. — Ведьминская красота — самая опасная».
Но что только не скажут невоспитанные люди, что только не припишут неведомой силе! Разве можно так откровенно судачить о проклятии, когда всего-то и странностей у девушки, что черные волосы в семье, где все русые, да родинка под глазом? Эти вопросы занимали Софью, но больше всего она любила зимними вечерами спускаться в жарко натопленную кухню к служанкам. Сидя на лавке у огромного камина, где потрескивали дрова и пахло свежими пирогами, она могла часами слушать их истории и обсуждать с ними барские причуды и городские новости.