II глава
1813 год. 21 февраля. Поместье Федоровых.
Вечер выдался по-февральски морозным, но жарко натопленная печь в кухне согревала, как всегда, до самых костей. Софья сидела на лавке, поджав под себя ноги, и слушала бесконечные истории своих служанок. Старая Марфа, месившая тесто для завтрашнего хлеба, рассказывала о женихах своей молодости.
— Хоть и нелепо всё тогда выглядело, а сейчас, как вспомнишь, так романтика одна... Ох уж эта любовь, — вздыхала она, отщипывая кусочек теста.
Дверь на кухню распахнулась так резко, что влетевший морозный воздух заставил свечи заколебаться. На пороге стояла запыхавшаяся горничная Дуняша — глаза ее растерянно шарили по кухне, пока не нашли Софью.
— Барышня... батюшка ваш приехал, — выдохнула она.
Софья не придала значения — отец иногда появлялся, чтобы переодеться перед очередным выездом. Но странный, испуганный взгляд Дуняши заставил ее насторожиться.
— Ну и что с того? — Софья приподнялась на лавке. — Неужто случилось что?
Дуняша переводила дыхание, другие служанки замерли над своей работой, только ложки перестали стучать да тесто перестали месить.
— Пьян он... И... И приехал господин Орлов. Сказывает, батюшка ваш задолжал ему денег.
Софья внутренне напряглась. В последние месяцы в поместье и без того едва сводили концы с концами, а тут еще долги. Может быть, с Орловым удалось бы договориться — он хоть и себе на уме, но человек незлой, веселый. Однако хитрый, ох хитрый...
Приподняв подол платья, Софья побежала к парадному входу. Сердце колотилось где-то у горла.
У дверей, стряхивая снег с шинели, стоял Павел Орлов. На губах его играла привычная веселая улыбка, но в глазах таилось что-то иное — досада пополам с грустью.
— Здравствуй, Соня, — мягко произнес он, взял ее руку и поцеловал тыльную сторону ладони.
Софье этот жест показался слишком слащавым и фамильярным. Медленно, но твердо она высвободила руку и подняла на него глаза.
— Я Софья.
Она знала, что прозвучало это грубовато, но ее всегда раздражало, когда называли чужим именем. Орлов, впрочем, понял. Он знал Софью с пеленок, знал, что росла она не в барских хоромах, а на кухне, в кругу прислуги, знал, что девушка она с характером и привыкла отстаивать свои границы. Знал и всю ее невеселую историю.
— Виноват, — смешался он, поспешно снимая шляпу. — Софья Федоровна... Твой батюшка совсем того... Сидели мы на балу, а он завел речь об азартных играх.
Он замолчал, принялся теребить шляпу, отводить взгляд в сторону.
— Не томите, говорите как есть, — голос Софьи дрогнул.
Орлов перевел на нее взгляд, пальцы его сильнее сжали тулью шляпы.
— Проиграл он всё. И не кому-нибудь, а самому Геречу!
Софья знала об этом господине достаточно. Григорий Гереч считался одним из самых богатых людей в губернии. Связи в мире картежных игр давали ему огромную власть. Поговаривали, что за карточным столом он не брезговал мухлежом.
— Господину Геречу?.. — прошептала Софья, и ноги ее подкосились.
Она сделала шаг назад, чуть не оступившись на скользких ступенях, но тут же взяла себя в руки — выпрямилась, расправила плечи, сжала губы. Орлов понял: лучше оставить поместье Федоровых, пока не случилось чего худшего.
— Я сказал всё, что должен был. Простите, мне пора.
Он поклонился, нахлобучил шляпу и быстро зашагал прочь, хрустя снегом.
Софья вошла в гостиную и без сил опустилась на диван. Сдерживать слезы становилось всё труднее. Когда она услышала знакомые шаги, служанки уже стояли рядом, окружив ее заботливым кольцом.
— Ох, бедняжка ты наша...
— Будет, будет, не плачь, всё образуется.
Их ласковые, привычные с детства голоса действовали лучше любого лекарства.
— Спасибо вам, родные, — Софья вытерла слезы и постаралась улыбнуться. — А теперь ступайте готовиться ко сну. С этим переполохом все забыли о режиме.
Слова прозвучали твердо, почти строго, но в глазах девушки читались такая тоска и такой страх, что служанки не решились перечить. Переглянувшись, они тихо вышли.
Софья поднялась в свои покои. Медленно, очень медленно закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной... и, не в силах больше сдерживаться, рухнула на кровать, зарываясь лицом в подушку, чтобы никто не услышал ее рыданий.
Ее семья стояла на краю пропасти. Долг самому Геречу! И это при том, что отец не работает, не занимается имением, а только и делает, что прожигает жизнь на балах. Это был крах. Настоящий, неминуемый крах.