1. В тени Каньона
Татуин. Глухие задворки Мос-Эйсли. Четыре года после падения Ордена Джедаев.
Песчаный ветер, неумолимый и грубый, словно наждачная бумага, драл кожу до красноты, впиваясь в каждую пору. Он нес на себе сложный, тошный коктейль запахов – перегоревшего масла из двигателей, въевшегося в лохмотья пота многочисленных обитателей трущоб и острой, почти осязаемой безысходности, которая витала в самом воздухе. Оби-Ван Кеноби, некогда мастер-джедай, а теперь просто Бен, старый отшельник, скользил по узкому, извилистому переулку, словно тень, отбрасываемая заходящим солнцем. Его вылинявшая, пропыленная роба сливалась с глинобитными стенами, не привлекая ничьего внимания. Миссия его была проста, почти примитивна: купить скудные пайки в дальней лавчонке, затерянной в этом лабиринте нищеты, и вновь раствориться в безжалостных объятиях пустыни, подальше от людских глаз.
Но Сила, как это часто бывало, имела на этот счет свои планы. Ее непредсказуемые, могущественные течения редко оставляли намерения смертных нетронутыми, внося коррективы самой неожиданной прозой.
У обшарпанной, покрытой вековыми наслоениями пыли и песка задней стены хижины торговца, он заметил ее. Ребенка. Хрупкую девочку, лет восьми от силы, отчаянно пытавшуюся сдвинуть с места полуразвалившийся, ржавый генератор. Каждое ее движение было напряженным, отчаянным рывком. Худые, исцарапанные в кровь и покрытые грязью руки дрожали от непосильного усилия. А в огромных, неестественно ярких на исхудавшем лице глазах, обведенных глубокими, синюшными тенями голода и усталости, плясала недетская, пугающая своей решимостью искра.
«Рабыня», — холодной иглой кольнула его сердце знакомая мысль. Он видел это слишком много раз за годы жизни на этой проклятой планете.
Внезапно, словно выползши из самого нутра темной хижины, появился хозяин. Омерзительно тучный мужчина в запачканном, рваном комбинезоне, от которого несло потом и дешевым самогоном. Его короткие, кривые ноги семенили по пыли, а в мясистой, потной руке он сжимал электрохлыст, тонкий и гибкий, как змея.
— Опять ты, Танна! — прошипел он, с силой сплевывая вязкую слюну на пыльную землю. Его голос был низким, хриплым, полным злобы, словно рычание ранкорра, загнанного в угол.
Девочка даже не вскрикнула. Она лишь инстинктивно съежилась, прикрыв голову худыми руками, будто ее тело уже давно выучило, что боль – это неотъемлемая, привычная часть существования. В ее запавших глазах не было и намека на слезы, лишь плоская, выученная покорность, от которой на душе у Оби-Вана стало еще холоднее.
Старые рефлексы джедая, дремавшие в глубинах его существа, проснулись мгновенно, словно потревоженные ядовитые змеи. Мускулы налились силой, позвоночник выпрямился.
«Не вмешивайся. Ты не можешь рисковать. Не сейчас. Не здесь», — твердил он про себя, как заученную мантру, пытаясь заглушить голос долга, что звучал в нем громче любого предостережения.
И в этот момент взгляд девочки, широкий, полный немого вопроса и слишком взрослой для ее возраста боли, встретился с его взглядом. Но это была не просто мольба. В глубине ее зрачков тлела тихая, но обжигающая ярость. Та самая, что он видел много лет назад в глазах маленького Энакина Скайуокера, когда тот, сжимая кулаки, рассказывал о своей матери. Ярость загнанного, но не сломленного зверька.
Хозяин, уловив направление ее взгляда, медленно обернулся. Его маленькие, свиные глазки сузились, в них плескалось первобытное недоверие и враждебность ко всему чужому.
— Тебе чего, старик? — буркнул он, не выпуская из руки хлыст. Его пальцы так крепко сжимали рукоять, что костяшки побелели. — Проваливай, нечего тут глазеть.
«Ты не джедай. Ты – никто», — снова и снова напоминал себе Оби-Ван. Но пальцы его правой руки предательски сомкнулись на поясе, инстинктивно ища рукоять светового меча, которого там не было уже четыре года. Фантомная тяжесть знакомого оружия отозвалась тупой, ноющей болью в глубине души.
— Девочка голодна, — произнес он наконец, заставляя свой голос звучать ровно, спокойно, почти безразлично. — Сколько за нее?
Торговец фыркнул, обнажив ряд гнилых, желтых, словно старые надгробия, зубов. В его взгляде, однако, вспыхнул хищный, жадный интерес, как у стервятника, учуявшего легкую добычу.
— А ты что, собираешься ее выкупить? — он с нескрываемым презрением окинул взглядом поношенную робу Бена. — С чего бы это? Она – моя собственность. Законная.
Оби-Ван не удостоил его ответом. Его взгляд был прикован к Танне. Та, в свою очередь, не отводила глаз от него, но не делала ни шага навстречу. Она замерла, словно загнанный зверек, вся напрягшись, готовая в любой момент сорваться в паническое бегство.
«Она не верит, что кто-то может помочь. И у нее нет на то ни единой причины», — с горечью подумал он.
Песок скрипел у него на зубах. Где-то вдали, за пределами этого жалкого поселения, завыл ветер, набирая силу, предвещая скорую песчаную бурю. Этот звук всегда вселял в местных жителей первобытную тревогу.
Тихий, сдавленный всхлип потонул в скрипе песка под тяжелыми сапогами хозяина. Тот усмехнулся, обнажая еще больше своих отвратительных зубов, и грубо, властно потянулся к ее худому плечу, демонстрируя свой товар.
— Пятьсот кредитов, если хочешь забрать ее навсегда, — просипел он, сжимая пальцы на ее тонкой кости так, что кожа под ними побелела. — А если просто жалко стало – плати за кражу, сотню, и проваливай, пока я не передумал и не вздумал тебя самого отхугать.
Девчонка зажмурилась, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в песчаной мгле. Ее дыхание участилось, стало поверхностным, но слез по-прежнему не было. Она научилась не плакать. Слезы привлекали внимание, а внимание на Татуине всегда было чревато новой болью.
Ветер резко усилился, взметая между ними небольшую, но густую воронку пыли. Где-то за спиной Оби-Вана с душераздирающим металлическим скрипом дернулась и закачалась старая вывеска – ржавое железо на изношенных креплениях протестовало против натиска стихии.
Хозяин ожидающе смотрел на Оби-Вана, поглаживая свой отвисший, потный подбородок. Маленькая девочка стояла, обреченно опустив голову, словно ожидая неминуемого удара, который рано или поздно должен был обрушиться на нее.
Оби-Ван медленно, будто раздумывая, провел ладонью по подбородку, покрытому короткой бородой. На самом деле его ум работал с холодной, отточенной годами войн скоростью, взвешивая риски, оценивая угрозы. Деньги у него были. Тяжело заработанные, отложенные по крупицам, сэкономленные на еде и самом необходимом. Но крупная, неожиданная сделка могла запомниться, могла привлечь лишние взгляды и вызвать ненужные вопросы. А вопросы на Татуине, особенно касающиеся работорговли, имели дурную привычку доходить до ушей Империи. Или того хуже – охотников за головами.
Хозяин, видя его молчаливое колебание, фыркнул и грубо дернул ребенка за руку, заставляя ее пошатнуться.
— Нет денег – нечего тут торговаться, старый хрыч! Пойдет работать дрянь!
Девочка даже не вскрикнула. Лишь ее худые плечи слегка содрогнулись, словно от давно знакомой, привычной боли.
Ветер уже гнал по улице целые клубы рыжего, раскаленного песка, завывая в узких проходах между хижинами. Где-то совсем близко слышался низкий, утробный рев приближающейся бури. Песок царапал лицо, забивался под ногти, скрипел на зубах, наполняя рот горьким привкусом пустыни.
Оби-Ван глубоко вздохнул, смиряясь с неизбежным. Его судьба была предрешена в тот миг, когда их взгляды встретились.
— Четыреста, — произнес он твердо, перекрывая вой ветра.
Хозяин засмеялся, коротким, лающим смехом, но в его глазах мелькнула та самая жадность и любопытство. Он понял, что может выжать из ситуации немного больше.
— И зачем тебе это дряхлое, никудышное создание? — пробормотал он, с новым, пристальным интересом разглядывая Бена. Он не мог понять мотивов этого странного старика. Милосердие? Это было словно из другого измерения, неслыханная роскошь на Татуине.
Оби-Ван снова промолчал. Он смотрел на девочку, но ее лицо было скрыто спутанными, грязными прядями волос. Лишь тонкие, исхудавшие пальцы, сжатые в кулаки так, что выступали белые костяшки, выдавали ее недетское напряжение.
Песок хлестал по коже, как тысячи раскаленных игл. Буря приближалась, и вместе с ней стремительно росла общая опасность их положения.
Внезапно песчаный вихрь, подхваченный яростным порывом, взметнулся прямо между ними, превращая фигуру хозяина в размытый, неясный силуэт. Его пальцы на мгновение разжались – инстинкт заставил прикрыть глаза от колючего, слепящего песка.
Этого мига оказалось достаточно.
Танна не бросилась бежать. Она замерла на месте, словно не веря, что у нее вообще может быть какой-то выбор. Ее взгляд, прищуренный от песчаной круговерти, все еще был прикован к Оби-Вану. Она ждала подвоха. Ждала, что ее обманут, что это лишь жестокая уловка, чтобы вернуть ее в рабство, возможно, наказав еще суровее.
«Она ждет предательства», — с щемящей болью осознал он.
— Триста, и я ухожу. Сейчас же, — голос Бена, низкий и властный, перекрыл вой ветра. Он уже доставал потертый, видавший виды кошель, не сводя пристального взгляда с торговца.
Тот что-то яростно прошипел, осыпая их отборными проклятиями, но нервная дрожь в его пальцах выдавала внутренний расчет: буря усиливалась с каждой секундой, а этот странный покупатель мог в любой момент передумать. Упускать возможность нажиться он не хотел.
— Чтоб тебя песчаным червем сожрало! Забирай свою дрянь! И чтоб я тебя больше не видел!
Монеты, холодные и звонкие, брякнули в его потную, жадную ладонь, и в тот же миг Оби-Ван резко шагнул вперед, заслонив собой Танну от хозяина своей широкой, хоть и не такой могучей, как раньше, спиной. Он почувствовал, как ее хрупкое, дрожащее от страха и холода тело инстинктивно прижалось к его ногам, ища защиты.
Песчаная мгла, густая и слепая, сомкнулась за ними, когда они, не оглядываясь, двинулись прочь, к окраинам, оставляя позади убогую хижину и ее жестокого хозяина.
Они шли сквозь бушующую стихию, и каждый шаг давался с огромным трудом. Песок хлестал по лицу, слепил глаза, забивался в складки одежды, набивался в рот и нос, скрипел на зубах. Оби-Ван двигался вперед с странной уверенностью, словно ведомый невидимым проводником. Четыре года жизни в пустыне научили его читать ее скрытые знаки, чувствовать малейшие изменения в настроении стихии, даже в такой удушающей, слепой мгле.
Но Танна… Она едва поспевала за ним, спотыкаясь на каждом шагу, ее босые ноги вязли в рыхлом песке. Ее маленькое, истощенное тело отчаянно боролось с яростью бури, но силы быстро покидали ее. Она шла рядом, но делала это через силу, словно призрак, мираж, готовый рассыпаться в жарком воздухе. Ее крохотные, грязные пальцы то сжимались в кулачки, словно пытаясь ухватиться за что-то незримое в прошлом, то разжимались, отпуская последние остатки надежды. Все ее существо металось между инстинктивным желанием бежать, бежать без оглядки, и выученной, смиренной покорностью судьбе.
Он не торопил ее. Не протягивал руку, чтобы поддержать. Не произносил ни слова утешения, давая ей самой, ее внутренней воле, определить свой путь и принять решение.
Только когда они миновали первые зубчатые скалы, укрывшись от самого лютого ветра в узком, глубоком и тенистом каньоне, Оби-Ван остановился и наконец повернулся к ней лицом.
В ее глазах, теперь ясно видимых, читалась целая вселенная невысказанных вопросов, детских страхов, боли и настороженности. В них было столько всего, что он едва сдержал тяжелый вздох, почувствовав, как старые, давно зарубцевавшиеся шрамы на его душе вновь заныли тупой болью.
— Тебя не продали, — тихо, но очень четко сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал мягко и успокаивающе, как далекий, забытый напев. — Ты свободна. Понимаешь? Свободна.
Она лишь моргнула, словно не расслышала, не поверила своим ушам. Слово «свобода» звучало для нее так же чуждо и нереально, как сказка о далеких, цветущих мирах.
Ветер продолжал свой яростный рев над их головами, но здесь, в каменной колыбели, между высокими, безмолвными скалами, было почти тихо. Лишь легкий, успокаивающий шепот песка, перекатываемого слабыми потоками воздуха, нарушал звенящую тишину.
— Правда…? — ее голосок был тише этого шелеста, слабее дыхания самой пустыни. В нем слышалось неподдельное, оголенное недоумение.
Оби-Ван смотрел на нее – на спутанные, слипшиеся от грязи и пота волосы, на лохмотья, едва прикрывающие тело, на синяки и ссадины на худых, как прутики, руках. И на эти глаза, в которых причудливым образом смешались отчаяние и первая, робкая искорка чего-то, что могло бы стать надеждой.
— Правда, — ответил он просто, без лишних клятв и пространных объяснений.
Он не стал уверять ее в своей честности. Не стал объяснять свои мотивы. Она и так знала, что слова в этом жестоком мире ничего не стоят. Слова могут быть обманом, ловушкой, маской, скрывающей самые гнусные намерения.
Он сделал шаг назад, давая ей пространство, предоставляя ей ту самую свободу выбора, о которой только что говорил.
— Ты можешь идти. Куда захочешь. Или… — он слегка наклонил голову, словно предлагая не обязательство, а лишь возможность, — если захочешь, у меня есть вода. И еда. Ненадолго.
Выбор оставался за ней. Только она сама могла решить, что делать дальше, кому доверять, а кого опасаться. Он не мог заставить ее поверить, но мог дать ей шанс. Шанс, которого у нее, возможно, никогда не было.
Ветер постепенно начал стихать, словно устав от собственной ярости. Где-то в вышине, сквозь рассеивающуюся песчаную дымку, уже проглядывало багровое, огромное татуинское солнце, готовое вскоре вновь погрузить пустыню в привычный адский зной. Его косые лучи пробивались сквозь расщелины в скалах, окрашивая песок под их ногами в огненные, кровавые оттенки.
— Мои родители… они умерли, — она произнесла это с таким странным, отрешенным спокойствием, что стало по-настоящему страшно. — Мне некуда идти.
Ее слова повисли в воздухе, такие же сухие, безжалостные и окончательные, как приговор. В них не было ни жалобы, ни просьбы о помощи, лишь простая, горькая констатация факта.
Оби-Ван молча кивнул. Он слишком хорошо знал этот тон – голос, от которого были отрезаны все эмоции, чтобы не дать себе разрыдаться. Не сломаться под невыносимой тяжестью горя.
— У меня есть дом. Вернее… хижина, — он сделал небольшую паузу, тщательно подбирая слова, чтобы не спугвать ее. — Там безопасно.
Он не сказал «Ты можешь пожить у меня» или «Я тебе помогу». Она бы не поверила в бескорыстие. Вместо этого он просто развернулся и медленно, не оглядываясь, пошел вперед, вглубь каньона, снова оставляя за ней право выбора – следовать за ним или остаться здесь, наедине с пустыней и своим одиночеством.
Танна колебалась всего несколько секунд. Потом, сделав глубокий, прерывистый вдох, она рванулась с места и пошла рядом, стараясь попадать в его следы и не отставать.
Они шли молча, каждый погруженный в свои мысли, в свой груз воспоминаний и боли.
Танна держалась на почтительной дистанции, на расстоянии вытянутой руки – не слишком близко, чтобы не нарушать его пространство, но и не теряя его из виду, словно боясь, что он вот-вот исчезнет, как мираж. Иногда ее босые ноги поскальзывались на осыпающемся склоне, но она тут же ловила равновесие, не издавая ни звука, не прося помощи, не желая показывать свою слабость.
Оби-Ван не оборачивался, не подгонял ее, давая ей время осмотреться, привыкнуть к его присутствию, почувствовать, что она в безопасности, и что ее воля остается при ней.
Путь их лежал через высокие, зыбкие барханы, где ветер вырезал из песчаных склонов причудливые, застывшие волны, напоминающие океан в момент чудовищного шторма. Вдали уже вырисовывались темные, величественные и мрачные очертания скал, в которых и было надежно укрыто его скромное жилище.
Хижина Оби-Вана оказалась маленькой, невзрачной, словно вросшей в скалу, пытавшейся спрятаться от палящего солнца и любопытных глаз. Дверь, сколоченная из подручных материалов, с легким скрипом отворилась, пропуская их внутрь.
Танна замерла на пороге, как вкопанная, с животной настороженностью осматривая единственную комнату, словно ожидая увидеть ловушку.
Комнатка была бедной, даже по татуинским меркам, но поразительно аккуратной и чистой. Простой деревянный стол, вытертый до матового блеска долгим использованием, свидетельствовал о его привычке к порядку и аскетизму. На столе стоял глиняный кувшин с водой и простая миска с горстью сушеных фруктов – скудный, но искренний знак гостеприимства.
Оби-Ван снял свой песчаный плащ, отряхнул его и повесил на единственный гвоздь у входа. Затем, не глядя на девочку, чтобы не смущать ее, налил воду в такую же глиняную кружку.
— Садись, — сказал он мягко, указывая на единственный стул.
Девочка послушно, почти механически, подошла и села на краешек, но когда он поставил перед ней кружку и миску с едой, она лишь с опаской смотрела то на пищу, то на него, словно спрашивая молчаливого разрешения или ожидая подвоха.
Оби-Ван заметил этот взгляд, полный глубинного недоверия и сомнений, и ему снова стало невыразимо больно за нее.
— Ешь, — сказал он еще мягче, сам отодвигаясь к дальнему концу стола, давая ей необходимое пространство, чтобы та могла хоть немного расслабиться и утолить мучивший ее голод.
Танна медленно, словно боясь, что еда исчезнет, потянулась к хлебу. Сначала лишь кончиками пальцев, будто проверяя, реальный ли он. Потом, словно боясь, что передумают, схватила его и прижала к груди, пряча, как сокровище, которое у нее могут в любой момент отнять.
Оби-Ван отвернулся, делая вид, что разбирает старые, никому не нужные детали на полке, давая ей время и уединение, чтобы перевести дух, утолить голод и почувствовать себя хоть на йоту в безопасности. Только когда он услышал, как она жадно, маленькими глотками пьет воду, он наконец нарушил тишину:
— Ты помнишь, как потеряла родителей? — его голос был тихим, без малейшего нажима или требования.
Танна на мгновение замерла, кусок хлеба застыл у ее рта. Потом она медленно, осторожно кивнула, подтверждая самый тяжелый, самый горький факт своей жизни.
— Их убили… — прошептала она, уставившись в грубые доски стола. — Года два назад, наверное… Может, больше. Когда мне было четыре.
Она замолчала, словно собирая воедино разрозненные, пугающие обрывки памяти, а потом добавила слова, от которых у Оби-Вана застыла кровь в жилах:
— Люди… с красными световыми мечами.
Эта раза повисла в воздухе маленькой хижины, острая, как осколок разбитого стекла, ядовитая, как укус змеи. Оби-Ван не шевельнулся, не дрогнул ни единым мускулом, но его пальцы непроизвольно сжали край стола, будто готовясь к схватке с невидимым противником.
«Охотники за джедаями. Инквизиторы.»
Они не должны были появляться на Татуине, на этом забытом богом и Империей задворке галактики. Значит, кто-то целенаправленно преследовал ее семью… Или, что было еще страшнее, охотился за ней самой.
Он медленно, очень медленно выдохнул, стараясь успокоить внезапно заколотившееся сердце, и с величайшей осторожностью подбирал слова.
— Они… говорили что-нибудь? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал просто легким, отстраненным любопытством, а не леденящим душу страхом.
Танна сжала в кулаке крошки хлеба, словно пытаясь удержать в памяти ускользающие обрывки того кошмара.
— Я… я сбежала тогда, — призналась она, поднимая на него свои огромные, полные недетского ужаса глаза. — Они… они не нашли меня.
Оби-Ван смотрел на нее, и в его голове, как части смертоносного пазла, начали складываться опасные, пугающие догадки, рождая все новые и новые вопросы, на которые пока не было ответов.
Он аккуратно, без резких движений, подвинул к ней кувшин с водой – простой жест заботы, а не продолжение допроса.
— Ты очень стойкая для своих шести лет, — сказал Кеноби, и в его голосе впервые прозвучала теплая, почти отеческая нотка, стараясь ободрить ее, дать ей почувствовать свою силу.
Он откинулся на спинку стула, стараясь казаться расслабленным, но его следующий вопрос прозвучал еще тише, еще осторожнее:
— Ты помнишь своих родителей? Хоть что-нибудь?
Девочка нахмурилась, на ее детском личике появилось выражение напряженного усилия, словно она пыталась разгладить морщины времени, чтобы рассмотреть лица, начинавшие тускнеть в памяти.
— У мамы… волосы были светлые, — начала она медленно, нерешительно. — Длинные. И она любила петь… какую-то старую песню. — Танна чуть тронула уголки губ, пытаясь изобразить подобие улыбки, вспоминая этот редкий лучик счастья в своем мрачном прошлом. — А папа… у него была такая штучка…
Она прикрыла глаза, полностью погружаясь в глубины памяти, выуживая оттуда самые ценные, самые дорогие воспоминания.
— Такой же меч, как у тех плохих людей… только синенький. Красивый такой. Но он его никогда не брал в руки, прятал. — Танна пыталась вспомнить еще что-то, зацепиться за ускользающие образы и звуки. — До моего рождения его, вроде… изгнали откуда-то… за то, что они с мамой… влюбились. Мама говорила.
«Синий меч? — задумался Бен. — Джедай».
Оби-Ван замер. Будто мощный песчаный вихрь, завывавший снаружи, внезапно остановился, заморозив время внутри хижины. Все звуки пропали. Его пальцы снова непроизвольно сжались в кулак, но он тут же, силой воли, заставил их разжаться, стараясь дышать ровно и глубоко, контролируя каждую эмоцию, каждую вспышку в океане Силы вокруг него.
— Твой отец… — голос его внезапно стал хриплым, предательски сорвавшимся. Он сдержанно откашлялся. — Он говорил, откуда именно его изгнали? Как называлось то место?
Его сердце бешено колотилось в груди, отбивая тревожную дробь. Сколько он знал джедаев, которые бежали из Ордена, нарушив Кодекс ради любви? Сколько их предпочло долгу – живое, горячее чувство?
— Я не знаю… — Танна беспомощно пожала худенькими плечами. — Не помню. — Но тут же ее лицо озарилось внезапной догадкой, словно она нащупала в лабиринте памяти нужную нить: — Но я помню, как его звали! Его звали Данно. Данно Джет.
Имя ударило его с такой силой, словно он получил удар в грудь от мощного разряда силы. Воздух вышел из его легких, а мир на мгновение поплыл перед глазами. Оби-Ван вскочил так резко, что стул с оглушительным грохотом опрокинулся на глиняный пол. Его лицо, загорелое и обветренное, стало мертвенно-бледным, будто на него упал отблеск призрачного света.
— Данно…? — это имя сорвалось с его губ шепотом, полным неподдельного изумления и боли.
Перед его внутренним взором пронеслись образы, давно похороненные в глубинах памяти: шумные юнлингские казармы в Храме джедаев, беззаботный смех, эхом разносившийся по высоким сводам, первые, еще неуверенные спарринги на тренировочных залах… А потом – пустота. Данно исчез, просто не вернулся с одной из миссий. Официально – погиб. Но в Ордене ходили тихие слухи… Слухи о том, что он сбежал. Предал Кодекс. Предал их всех. Ради любви. Что…
— Он был моим другом, — прошептал Оби-Ван, глядя на Танну совершенно новыми, преображенными глазами.
Теперь он видел в ней не просто бездомную сироту, спасенную из милосердия. Он видел в ее чертах смутные отголоски черт своего старого товарища. Он видел дочь Данно Джетта. И в этой мысли была не только горькая радость, но и тяжелая, давящая ответственность, и холодная тень новой, страшной опасности.