2. Ученица
Танна задумчиво посмотрела на Оби-Вана. Её взгляд был одновременно детским и не по годам серьезным, словно в глубине её сознания хранились обрывки знаний, недоступные её возрасту.
— Вы тоже? — она показала руками, как обычно взмахивают световым мечом, смутно, но безошибочно узнаваемо. Движение было не случайным маханием, а коротким, точным тычком вперед, каким фехтуют в форме Атару.
Оби-Ван замер, не дыша, наблюдая за её жестом. Ледяная струйка пробежала по его спине.
«Она видела, как сражается её отец. Она не просто знает о мече – она запомнила боевую стойку.»
Он медленно поднял руку, ощущая, как Сила отзывается в нем привычным, успокаивающим потоком. Старая, потрескавшаяся тарелка со стола плавно всплыла в воздух, вращаясь между ними, как маленькая луна в центре их вселенной.
— Да, — сказал он, не сводя с нее пристального взгляда, ловя каждую мельчайшую реакцию. — Я тоже.
Танна не отпрянула. Не закричала от удивления или страха. Только глаза её расширились, и в их глубине плеснулось не изумление перед чудом, а… узнавание. Как будто она увидела что-то давно забытое, но родное.
«Она не боится. Она… видела такое. Она узнаёт.»
Девочка, не отрывая от него взгляда, также уверенно подняла руку вверх. Её брови слегка сдвинулись, на лбу наметилась тонкая морщинка концентрации. Лежавший на краю стола неспелый, сморщенный фрукт качнулся, затем неуверенно поднялся в воздух, качаясь, как пьяный. Движение было не таким плавным, как у Оби-Вана, в нем чувствовалось огромное внутреннее усилие, но оно было целенаправленным и контролируемым. Она делала это не в первый раз.
— Я умею также, но не понимаю, как это происходит, — она медленно, с видимым напряжением, вернула фрукт на место, поджав губы в тонкую, упрямую линию. — Просто… иногда получается. Когда о-о-очень нужно.
Оби-Ван замер, его сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Он не просто видел проявление Силы – он чувствовал ее в ней. Чистую, неотшлифованную, но мощную, как родник, бьющий из-под земли.
«Такое управление… Без малейшего обучения?! Интуитивно?»
Его голос звучал тише шелеста песка за стеной, когда он наконец заговорил, почти шепотом, боясь нарушить хрупкую, звонкую тишину, установившуюся между ними:
— Ты чувствуешь что-то… до того, как это происходит? Тепло? Вибрацию? Тихий голос?
«Как Данно учил её? Или она просто… родилась с этим даром, уже пробужденным? Возможно ли такое?»
Ветер за окном стих, будто сама пустыня затаила дыхание, прислушиваясь к их разговору. Дюны замерли, словно окаменевшие волны в море из песка.
Она отрицательно покачала головой, её глаза были полны детской, но абсолютно искренней серьёзности.
— Но я скрываю это… от всех, — произнесла Танна, опустив взгляд на свои маленькие, исцарапанные руки. — Мне как-то раз приснился сон… там был какой-то маленький зеленый человечек с большими ушами. Он говорил, что меня хотели убить из-за этого… и убьют, если узнают.
Оби-Ван вздрогнул, словно в него ударили электрошокером. Холодный, липкий пот проступил на его висках под седыми прядями волос.
— Мастер Йода… — имя сорвалось с его губ против воли, горьким эхом из далёкого, сожженного прошлого.
Значит, Совет знал. Чувствовал её рождение или потенциал. Искал её. Но почему же не защитил? Почему бросил на произвол судьбы в этой богом забытой пустыне, оставив её на растерзание охотникам?
Он посмотрел на нее, сравнивая их взгляды, ища в глубине её глаз хоть каплю ответа на мучившие его вопросы.
— Твой сон… был правдой, — сказал он, впервые за долгие годы не скрывая тяжести в голосе, всей той горечи, что осела на его сердце неподъемным грузом. — Но теперь ты не одна.
Где-то вдали, за гребнями дюн, снова завыл ветер – слишком ровно, слишком настойчиво и механически… Будто ответил ему сквозь пески сам Данно, напоминая о своем долге.
Оби-Ван медленно встал и выпрямился во весь рост, тень его была лёгкой и удлинённой, ложась на глиняный пол. Он положил руку на её худое плечо – крепко, но нежно, словно привязывая её к себе невидимой нитью, давая нерушимое обещание защиты.
— Я научу тебя. Всему, что знаю. Но не сегодня. Сегодня тебе нужен отдых.
Он повёл её к узкому алькову у дальней стены, где уже лежало свернутое грубое, но чистое одеяло.
— Сегодня ты спишь. А завтра… — его губы дрогнули в почти улыбке, отражая тень надежды, что пробивалась сквозь густую пелену печали. — Завтра мы начнём с того, как слушать ветер.
Дверь хижины скрипнула под порывом горячего воздуха, пропитанного запахом раскаленного песка и чужих, далеких пряностей. Где-то в пустыне завыл кто-то – не человек и не зверь, но нечто древнее, зловещее и несомненно живое. Предвестник грядущей бури, что должна была вот-вот обрушиться на них.
***
Дни текли медленно, как песок сквозь пальцы, обволакивая их плотным, но уютным коконом одиночества.
По утрам, когда двойные солнца ещё не превращали Татуин в раскалённую сковороду, они уходили тренироваться на небольшое плато, защищённое от посторонних глаз высокими, зубчатыми скалами. Здесь, в прохладной тени, Оби-Ван проводил её через первые, самые важные шаги на пути джедая.
Первый урок был прост и сложен одновременно: «Сила – не в контроле, а в гармонии».
Он заставлял её закрывать глаза и чувствовать каждую мельчайшую деталь окружающего мира – остаточное тепло пористого камня под кончиками пальцев, глухую, почти неосязаемую вибрацию зыбучего песка под босыми ногами, еле уловимый шепот ветра, несущего с собой запахи далеких оазисов и чужих миров. Иногда он ставил перед ней старую, потрескавшуюся чашу, наполненную до краев водой, подчёркивая её хрупкость:
— Не двигай её. Не заставляй. Просто… услышь, как она хочет двигаться сама. Почувствуй, как Сила течёт сквозь неё, как она резонирует с твоей собственной. Стань частью этого потока.
Второй урок был суровее: «Джедай – не волшебник, и сила, рожденная гневом – яд».
Когда она, разочарованная своими неудачами, в отчаянии швырнула булыжник в воздух с помощью Силы, он остановил его в миллиметре от своего лица одним лишь поднятым пальцем, даже не взглянув на него. Камень завис, замер, дрожа от вложенной в него ярости.
— Гнев даёт силу, это правда, — сказал он спокойно, глядя прямо на неё. — Но он отнимает разум, Танна. Он затуманивает твой взгляд, делает тебя уязвимой и предсказуемой. Твой отец знал это. Он никогда не позволял себе поддаваться гневу на поле боя, даже когда сражался за то, что было ему дорого. — его голос был тих, но в нём чувствовалась стальная, негнущаяся решимость.
Будни их были наполнены рутиной, которая сама по себе была тренировкой. Два раза в неделю они отправлялись в бурлящий жизнью Мос-Эйсли – пристанище контрабандистов, наемников и прочих отбросов Галактики. Оби-Ван, скрывая своё лицо под глубоким капюшоном, подрабатывал ремонтом вышедших из строя влагоуловителей, жизненно важных для выживания на Татуине, а Танна выполняла роль его помощницы: подавала инструменты, ловко выхватывая нужный ключ из его поношенной сумки, чистила покрытые песком и пылью детали, орудуя щёткой с усердием, достойным лучшего применения. И иногда, украдкой, практически невидимой рукой, используя едва заметный толчок Силы, доставала те гайки и болты, что предательски падали в щели и провалы в полу.
Она училась не реагировать на грубые шутки и пьяные выкрики, когда подвыпившие контрабандисты называли Бена «сумасшедшим отшельником», бросая в их сторону косые, оценивающие взгляды.
По дороге домой, когда багровое солнце медленно тонуло в дюнах, окрашивая небо в цвета меди и крови, он рассказывал ей древние легенды о благородных рыцарях, сражавшихся без ненависти в сердце, о юных падаванах, чья мудрость превосходила знания их учителей. Он живописал великие битвы и тихие чудеса, но ни разу не упомянул Дарта Вейдера, ни словом не обмолвился о падении Ордена и Предательстве. Это была история, которую ей предстояло узнать позже.
Иногда, чаще всего в самые жаркие, душные ночи, когда пустыня казалась выжженной и мёртвой, её пронзал леденящий душу кошмар, и она просыпалась с беззвучным криком, сжимая в кулаке простынь до хруста. Он всегда приходил, без упрёков и лишних вопросов, просто садился у края её грубой, сколоченной из обломков постели и молчал, терпеливо ждал, пока крупная дрожь в её маленьких руках не стихала, а прерывистое дыхание не становилось более ровным и глубоким. Его спокойное, твердое присутствие, казалось, рассеивало остатки тьмы, цеплявшейся за её душу.
«Они не найдут тебя здесь», — сказал он лишь однажды, в одну из таких особенно тяжелых ночей, и его тихий, уверенный голос звучал как заклинание, как барьер, поставленный против всего зла в галактике. И она поверила. Несмотря на страх, гложущий её изнутри, она поверила, что он, этот седой, уставший отшельник, сможет защитить её от целой Империи.
Ровно через месяц, после долгих часов изнурительных тренировок и медитаций, Танна впервые по-настоящему, осознанно поймала в воздухе осколки разбитой чашки, которая выскользнула у неё из рук. Она даже не успела взмахнуть рукой – просто захотела, и осколки, словно зачарованные, зависли в воздухе, замерли на мгновение, а затем медленно, послушно опустились в её раскрытые ладони.
Оби-Ван, обычно сдержанный в проявлении эмоций, улыбнулся по-настоящему, широко и открыто, от всего сердца, и эта улыбка на миг стерла с его лица все следы лет и пережитых страданий.
— Данно гордился бы тобой, — сказал он, и в его голосе не было и тени лжи. — Он бы гордился твоей настойчивостью и целеустремлённостью. Как и я.
Однажды он принес ей домой сладости, хотя она ни разу о них не просила. И в этом была странность, ведь она ребенок, а дети, как ему казалось, всегда должны тянуться к сладкому. Но Танна была другим ребенком.
Когда он положил небольшую, тщательно упакованную коробочку на стол, Танна вопросительно вскинула брови. Ее глаза, обычно полные настороженности или сосредоточенности, в эту минуту выражали неподдельное, живое любопытство.
— А что это?
Он замер на мгновение, услышав ее вопрос. В нем сквозило такое искреннее, почти наивное удивление, будто она впервые в жизни видела что-то подобное.
— Фрукты в карамели, — объяснил Оби-Ван, разворачивая обёртку из тонкой шуршащей бумаги. Ломтики сушёной дыни, щедро залитые золотистой, тягучей массой, блестели в свете лампы. — На внешних планетах это редкость. Но один торговец с Набу привёз небольшой партию.
«Энакин обожал их в детстве. Украдкой таскал их с рыночных прилавков, когда мы были в городе, и потом ходил довольный весь день, пытаясь скрыть липкие пальцы», — горькое воспоминание кольнуло его, но сегодня боль была тише, приглушенней.
Танна осторожно, как хищник, изучающий добычу, потрогала одну из конфет, словно опасаясь обжечься или ожидая, что она исчезнет, как мираж. Коснулась кончиком пальца липкой, застывшей карамели, словно это было не лакомство, а незнакомый, возможно, опасный минерал.
— Можно? — спросила она, но взгляд её был не детским, слишком взрослым, анализирующим. Будто она искала подвох, скрытый смысл, сомневалась в искренности этого простого жеста.
Получив кивок, она откусила самый маленький кусочек, самую кроху. Настороженно, словно пробуя яд на вкус. И тут же глаза её расширились от шока.
— Горячо! — она дернулась, словно от неожиданного удара, но не выплюнула карамель, а замерла, ощущая, как по языку разливается сладость, смешиваясь с пряным, чуть терпким ароматом сушеного фрукта. На ее лице отразилась целая гамма чувств: изумление, настороженность, а затем – медленное, неохотное удовольствие.
Оби-Ван не удержался и рассмеялся. Тихо, но от души, по-настоящему. Звук этот, непривычный для стен этого скромного, аскетичного жилища, казался неожиданно теплым и живым.
— Так и должно быть. Секрет в контрасте, — пояснил он, присаживаясь на край стола и скрестив ноги. — Хрустящий холод фрукта и обжигающая сладость карамели.
Он наблюдал, как она медленно, уже с большей уверенностью, разжёвывает лакомство, словно разгадывает древний секрет, познает какую-то важную, доселе скрытую от неё истину под названием «радость».
— Нравится? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе не было и тени навязчивости или ожидания.
Она кивнула, но тут же нахмурилась, словно удовольствие, полученное от сладости, противоречило какому-то внутреннему, суровому правилу, запрещающему такие простые вещи.
— А зачем ты купил? — ее вопрос прозвучал как вызов. Прямой и лишенный детской наивности.
Девчонка смотрела на него с недетской серьезностью, с пронзительностью взгляда, словно видела его насквозь, видеа все его тайны и боль. Как ребенок, который забыл, что такое быть ребенком, и потому подозревал во всем скрытый умысел.
Он опустился перед ней на корточки, сравняв их взгляды. Стараясь не давить, не напугать своим взрослым, мужским присутствием.
— Потому что ты заслужила, — сказал он. — Не за помощь, не за послушание, не за то, что ты хорошо тренируешься. Просто так. Потому что ты есть.
В его голосе не было ни капли назидательности или сюсюканья – только тихая, зрелая грусть, отпечаток многих лет, проведенных в наблюдении за чужими сломанными судьбами. Он видел это слишком часто: дети, забывшие, что могут чего-то хотеть просто так, без причины, без необходимости заслуживать право на маленькую радость.
Танна замерла с карамелью в пальцах. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в ставне, озолотил её короткие, светлые ресницы и пылающие щеки.
— …Спасибо, — прошептала она, и в этом одном, простом слове было гораздо больше, чем простая благодарность за конфету. В нем была расторгнутая сделка, сломанная стена недоверия.
Она двинулась резко – не как ученик, осторожно соблюдающий дистанцию, а как ребёнок, который вдруг вспомнил, что может, что имеет право на проявление чувств.
Её тонкие, но сильные руки обвили его шею, крепко-накрепко, словно боясь, что он испарится, рассыплется песком. Лицо уткнулось в грубую ткань его плаща, впитывая знакомый, успокаивающий запах странствий, песка и покоя.
Оби-Ван застыл, словно превратился в статую из соленого камня. Его руки сначала дрогнули, будто забывшие этот жест, неуверенно повисли в воздухе, не зная, куда деться. А потом, словно прорвав невидимую плотину, сомкнулись и обняли её в ответ. Крепко, но бережно, как самую драгоценную и хрупкую находку во всей галактике.
— Всё в порядке, дитя, — прошептал он, гладя ее по спутанным волосам, и это звучало как обещание, как клятва, данная не только ей, но и самому себе, и тени своего старого друга. — Всё в порядке.
Где-то глубоко, в самом сердце, что-то растаяло. Лёд, который он даже не замечал, привыкнув к его холодному, постоянному присутствию. И в этой оттепели была и боль, и надежда.
***
Вскоре девочка, завороженная таинственным прошлым Бена, стала напрашиваться ходить с ним наблюдать за Люком. Он не запрещал, словно позволяя ей приобщиться к последней, самой болезненной части своей жизни, которую он не мог отпустить.
Они лежали на горячем, выщербленном уступе каньона, словно две ящерицы, пригревшиеся на раскаленном камне. Пыльный ветер, пахнущий пылью, гарью и одиночеством, горел в лёгких, щипал глаза. Внизу, возле фермы, казавшейся отсюда крошечной и беззащитной, маленький светловолосый мальчик, одетый в мешковатую, поношенную одежду, гонялся за юрким дроидом-мышеловом, его звонкий, беззаботный смех еле доносился сквозь шум ветра, словно доносясь из другого, параллельного мира.
— Кто он? — поинтересовалась Танна, ее голос был тихим, почти неслышным, но в ее взгляде читалось острое, живое любопытство.
Оби-Ван не дышал несколько секунд, время, казалось, замерло, стало вязким и тягучим, как смола. Он смотрел на мальчика с такой тоской, с такой неизбывной болью, что Танне, чувствительной к Силе, стало почти физически больно.
— Это… Люк, — сказал он наконец, и имя сорвалось с его губ, словно раскалённый уголёк, причиняя боль не только ему, но и ей, как будто она нечаянно прикоснулась к его обожженной, незаживающей ране. — Сын… старого друга.
Танна прищурилась, не от слепящего солнца, а от явной, кричащей нестыковки в его словах. Что-то здесь было не так, она чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием, настроенным на потоки Силы.
— Почему он тогда живёт у своего дяди, а не у тебя? — ее вопрос был прямым, как удар копьем, и таким же точным.
— Его семья… сможет дать ему больше, — голос Оби-Вана звучал ровно и сухо, словно он читал давно заученный, никого не убеждающий текст. Но Танна почувствовала ложь. Не через слова, а через едва заметную, но оттого еще более явную дрожь в Силе вокруг него, мелкую, как рябь на песке, вызванную внутренним конфликтом, виной и невыносимой болью.
Она не моргнула, не стала настаивать. Она лишь медленно кивнула, будто приняла его ответ за чистую монету, желая показать, что не будет давить, не будет вскрывать эту рану без его позволения.
Но когда они уже шли обратно через зыбкие, обжигающие дюны, ее маленькая, сильная рука, словно случайно, по-детски неуклюже, зацепила его натруженные, покрытые шрамами пальцы. Легкое, почти невесомое прикосновение, но достаточное для того, чтобы Оби-Ван понял без единого слова: она знает. И, из уважения или бесконечного сочувствия, не спрашивает. Она просто молчит, позволяя ему сохранить его тайну. И в этом молчаливом понимании была сила, которой ему так не хватало все эти долгие, одинокие годы.