Дочь Тиамат

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Запах стоял, при всём желании смягчить эпитеты, отвратительный.

Мандорф заметил это случайно, когда вышел из собственной спальни в холл второго этажа. Значения тому он сперва не придал – в тот момент его ждали другие заботы. Двери в холл он распахнул чересчур резко, чем напугал старого слугу. Тот согнулся в поклоне, чуть не потеряв пенсне:

– Доброе утро, милостивый господин!

– Доброе, – не вполне искренне согласился Мандорф. – Что ещё за вонь? Прикажи проверить подземелье, Михай.

Запах следовал за ним, пока он спускался по просторной лестнице вниз, к крыльцу виллы, гулко стуча каблуками сапог. Мандорф шагал широко, привычно для армейской выучки, между делом предполагая, что оставляет позади. Обыкновенно он привык доверять слугам – набирали их исключительно из проверенного списка, и диверсий ожидать не приходилось. Возможно, дело и правда было в его коллекции внизу, хотя проблемы с вентиляцией в поместье давно были устранены.

Снаружи вонь слегка выветрилась. С шумом его встретила толпа гвардейцев в форменных мундирах. Показался его адъютант Георг Лински, вытянул гусиную шею:

– Здра– жла–!...

– Вольно! – по генеральской привычке рявкнул Мандорф, – Что встали? По автомобилям, живо!

День начинался с хаоса. Дурной знак. К крыльцу подкатился новенький чёрный Дауэр с выразительными фарами и лакированным капотом. Шофёр Вознек, белокурый, подтянутый молодец, распахнул перед ним створку дверцы.

– Утречка доброго, дон канцлер, – белозубо улыбнулся он. Жизнерадостному Вознеку панибратство прощалось. Мандорф забрался на пассажирское сидение, поправил горло у чёрного мундира с алыми вставками и воротником, отороченным беличьим мехом, и скоро автомобиль покатился по пустынному шоссе, ведущему к Имперскому проспекту.

Час был ранний, но морозная, свежая столица уже встречала их криками зевак из окон купеческих домов и гостиниц.

– Канцлер! Это кортеж канцлера! Вон он, дон Мандорф, гляди же!

– Где, где? Подвинься, балда!

– Удвоить бы вам охранный кортеж, – оценил Вознек и свернул в переулок.

Из всех дней он рассчитывал отвлечься хотя бы в сегодняшнее, вполне сносное утро. Отзвук запаха царапал ноздри, злил неприятными образами. Лицо защипало зудом, и он незаметно потёр сухие чешуйки шрамов на правой щеке, вплоть до места, где те прятались под волосками бороды. На руке остались кусочки сухой кожи. Мандорф покривил губы и стряхнул их, стараясь не попасть на бархат мундира.

Хорошо, что Лински убрал всех репортёров с правой стороны. Меньше всего хотелось фото, что подчеркнут его вынужденное уродство. Слишком давно он привык к строгому суду публики, тратя усилия и на идеальную стрижку с косым пробором, и на аккуратно выровненные линии густой бороды. Политикам Феодория оплошностей не прощала. И всё же...

Больше всего он опасался, что эта безупречность будет испорчена сегодня. В день, когда история делала последний решающий поворот.

Столица готовилась к нему не одну неделю. Посмотреть было на что: на городских зданиях до сих пор кое-где светились кварц-проекции императорской семьи. Меньшего великая княгиня Эржбета бы не потерпела. Как будущей невесте, ей было позволено распоряжаться украшением Дин-Софии, как вздумается – а, как младшей сестре императора, думалось ей с размахом. Были цветы, парадные выезды караулов, торжественные шествия и пальба пушек, слёзы и конфетти... Танцы и отдавленные ноги тоже были. Раду лично пожаловался ему, что любимая сестра вовсе не так изящна, как кажется.

Да, свадебное торжество вышло шумным, и его самого невольно затянуло вихрем хлопот. Иногда Мандорф задумывался, в какой момент его перестали воспринимать посторонним. Где был тот миг, когда он превратился из генерал-фельдмаршала, кавалера ордена Золотого дракона, председателя кабинета министров и главы феодорского правительства в...

– Дон вредина, – совсем не по-княжески надувала губы Эржбета, – Так это ваших рук дело? Вы всё испортили! Ненавижу-у-у-у...

Перебесится, думал Мандорф, поднимая за неё бокал на последнем в расписании балов. Его делом было следить за невестой во избежание конфузов, а не выслушивать девичьи обиды. Шампанское, на всякий случай, было ликвидировано, но не убрало заламываний рук и слёз. Спасало лишь то, что свиту новоиспечённого мужа убрали от этого представления от греха подальше, заняв их подготовкой багажа.

Словом, свадебная шумиха немало его вымотала, и прямо сейчас Верховный канцлер Альберт Виллем Мандорф направлялся на последнее положенное торжество.

Благо, сегодня церемония была приватной – никакой прессы, никаких репортёров. Нынешняя тишина приятно контрастировала с шумом толпы фотографов, и не хотелось думать, что это затишье перед бурей. Мог ли запах означать какую-то угрозу? Кто знает, обнаружил ли подобное в покоях Раду...

Подумать об этом как следует он не успел. Светлые громадины особнячков кончились, уперевшись в загородное шоссе, и за вершинами сосен вырос Домнитор Пелеш, величественный белокаменный исполин, розовея в остатках уходящего рассвета. Ворота на въезде, покрытые серебряным напылением, распахнулись с мелодичным стрёкотом шестерёнок, и автомобиль запетлял между соснами по трассе, отделанной арками, рассыпающими серебряную пыль. Феодорская империя была первой страной на Побережье, что внедрила подобную технологию. Благополучие их во многом родилось из охранных приспособлений, от мелочей в виде металлических уголков воротников у детей до вот таких шедевров инженерной мысли.

И всё же охране, по его настоянию, выдали усиленные детекторы чар. Многие гвардейцы с собаками уже кружили у первых прибывших, проверяя их на маскировочную магию. Вокруг собралось множество автомобилей, от старых версий с паровым двигателем до новеньких гоночных моделей. Мандорф кивнул на свободный пятачок:

– Поближе к крыльцу. Не бойтесь, места хватает.

– Под вашу ответственность, дон, – улыбнулся Вознек и принялся крутиться на площадке. Стоило им припарковаться, как от толпы отделился Лински. Подобострастная улыбка подчёркивала у него наличие второго подбородка, что на тонкой гусиной шее смотрелся зобом.

– Всё чисто, дон канцлер. Никаких подозрительных лиц.

– Двое со мной, – приказал ему Мандорф и направился к крыльцу.

С полупоклонами их встретили камердинеры в роскошных алых сюртуках, застучали каблуками туфель, докладывая о его прибытии. Мандорф прошёл через колоннаду портика и устремился по длинной цепочке галерей к лифтовой зале. В узкой овальной нише он подошёл к решетчатым дверям, дожидаясь, пока слуга вызовет лифт, и отвлёкся на мгновение, рассматривая замысловатые узоры вензеля на решётке. Растительный орнамент его переплетался с вычурными «Р» и цифрой V, взятой из алфавита Древних – в знак признания давности династии, и, соответственно, силы её власти.

Лифт распахнулся, и начался его путь наверх, в маленькой деревянной кабине, поднявшем его и его охрану на самый край дворцовой галереи. Мандорф вышел наружу и сразу почувствовал, как в лицо бьёт ледяной ветер, не сравнимый с лёгким бризом внизу. Галерея представляла собой узкую полоску брусчатки, крытую мраморным потолком от дождя, что возвышалась на многие футы над землёй на монументальных белокаменных колоннах. Отсюда открывался головокружительный вид на императорские охотничьи угодья, где за пушистыми шапками лесов блестела тонкая полоска Мравы, на самом деле широкой и полноводной реки, впадающей прямо в Штормовое море. Вдалеке едва заметно, но виднелась береговая линия – преимущество обзора, что обеспечило Дин-Софии защиту не от одной вражеской орды.

Сегодня они тоже ждали завоевателей определённого рода. Далеко внизу, так далеко, что от высоты кружилась голова, расположили взлётную площадку для дирижаблей, выводящую путь их полёта сквозь колонны так, что аэростаты пролетали прямо под ногами монарших особ. После приземления посетители обычно устремлялись в механический лифт, что со скрежетом винтов поднимал их прямо к галерее, к тем, кто с нетерпением ожидал прибывающих. Сам Мандорф видел церемонию прибытия дирижабля всего раз или два – и, конечно, не мог пропустить сегодняшнюю.

– Ох, неужели! – послышался вдалеке женский голос, – Я уже начала было беспокоиться. Да славится Феодория, дон канцлер! Вас заждались!

Он заметил её силуэт раньше, чем успел обратить внимание на остальных. Тонкая фигура в пышном платье бодро шествовала к нему с целеустремлённостью гвардейца, и Мандорф сразу узнал её.

– Да славятся Драконы, донна Баттари, – холодно произнёс он положенную вежливость, и графиня Николетта Баттари присела в ответ в коротком книксене.

Чего она опасалась? Демонов? Что за издёвка над госбезопасностью! Для всех в Феодории давно было известно, что ни одна проклятая тварь не способна проникнуть через охрану дворца, но графиня Баттари и в этом не проявляла должного пиетета. Первая фрейлина двора и кузина императора, она всегда держалась своего мнения, чем неизменно раздражала. Даже сейчас она оделась не по протоколу, выбрав лиловое платье с рюшами и оборками. От книксена оно мазнуло по брусчатке, как торт, поплывший на летней жаре, и запачкалось в брызгах стылой грязи.

Ветер портил ей сложно уложенные каштановые кудри, заострял морщинки в складках век ореховых глаз. Утро было зябким. От земли тянуло холодом: ночью выпал первый снег, и кое-где и сейчас его остатки лежали шапками на выбоинах красной брусчатки. Мандорф прошёлся дальше к маленькому эркеру, оглядел гвардейцев и фрейлин, дрожащих от долгого ожидания на морозе. Большинство из них кутались в форменные чёрные пальто, одинаковые, как на подбор, – одна графиня Баттари прижимала к груди белую песцовую шубку. Милош Качински, дворецкий и придворный церемониймейстер, ёжился от холода и нервничал, то и дело поглядывая на тяжёлые карманные часы.

– Да славится Феодория, дон канцлер! Снова налегке? Не боитесь застудить уши в парадной фуражке?

– Да славятся Драконы, дон Качински, – дёрнул уголком рта Мандорф. – Мне казалось, погода для нас должна быть сегодня наименьшей из проблем. Разве нет?

Укол пришёлся в цель. Полный раздражения, Качински отвернулся, выделив гримасой ямку на голом подбородке; в красивых оленьих глазах мелькнула тень слёз. Мандорф улыбнулся своей выходке, довольный результатом. Без игрищ Качински всей затеи со свадьбой не случилось бы, и он был рад, что Раду позволил ему настоять на участии дворецкого в церемониях от начала и до конца. Уроки морали, на его памяти, ещё никому не вредили.

Ему нравилось думать, что он ставит одну из старинных великих трагедий. Из тех, где красавец-возлюбленный наблюдает за чудовищной казнью любимой в расплату за его грехи. Интрижка дворецкого с Эржбетой положила ей начало, но для тайного романа Качински был слишком заметной целью. Изящный, с иссиня-чёрной шапкой кудрей, узловатыми пальцами и нервным тёмным ртом, дворецкий был неприлично хорош для своего низкого происхождения, и слухи о его увлечениях частенько звучали громче пожарного колокола. Неудивительно, что роман не ускользнул от бдительного ока Змеиной гвардии. Лучше поздно, чем никогда вовсе.

Лёгок на помине, знакомый голос покашлял за его спиной. Мандорф обернулся. Молодой офицер с длинным лицом, холодным, как первый иней, и почти бесцветными волосами, разделёнными прямым пробором, стоял перед ним с чем-то в руках, обёрнутым в алую ткань. Взгляд подметил лейтенантские погоны у чёрного мундира.

– Здравья желаю, Нестор, – кивнул Мандорф.

– Здра!- жла!- дон!- генерал!- фельд...

– Вольно! Вы весьма вовремя. Служба в соборе не затянулась?

– Так точно, – выдохнул лейтенант Нестор Петку и пожал ладонь твёрдой, уверенной хваткой.

Толковый парень, подумал Мандорф, лет пять, и из него что-то да выйдет. Петку не наклонялся, когда пожимал ему руку. Это Мандорфу тоже нравилось. Он знал, как именно смотрится со стороны, – в нём было ровно пять футов и пять дюймов, ни больше, ни меньше. Во времена Девятой войны лейтенант Альберт Мандорф был самым низким в строю, заслужив шепотки и хихиканья других новобранцев.

Проклятая война... Воспоминания вернулись, напомнили о запахе. Он уже начал было перебирать в голове потенциальных подозреваемых...

Вдруг вздрогнул Качински и резко посмотрел на часы. На виске у него отчётливо запульсировала голубая венка.

– Идут! Идут! – ахнула графиня Баттари, и стоявший у дверей маленький камергер провозгласил:

– Его Величество Раду V, Император Феодорский, Князь Софийский, Левенский, Надийярский и Армьезонский, Хранитель Северного предела и Соколиных гор и Властитель над Великим Штормовым морем! Ее Высочество Эржбета Илина, Великая княгиня Феодорская!

В тёмном конце галереи распахнулись тяжёлые резные створки, открывая арку, слабо подсвеченную скупым светом осеннего солнца. Показались фигуры в острозубых серебряных коронах. Их было двое, не считая личной камеристки Великой княгини и караула гвардейцев; одну из них Мандорф знал, пожалуй, даже лучше своей собственной.

Император Раду V Дракулешти старался двигаться неторопливо и степенно, придерживая сестру под руку. Высокий, широкоплечий, с копной коротко стриженных волос золотистого оттенка, он нёс в себе наследие династии до каждого дюйма: от характерно больших ушных раковин до тонкого, сухого носа и светлых, опалово-серых глаз с всегда печальным выражением. Сегодня он обошёлся без церемониальной мантии и увесистых цепей, ограничившись алым мундиром и плащом, подбитым норкой. Угловатые зубцы его короны, инкрустированной бриллиантами и жемчугом, странно портили его мягкие черты, делая грубее, и лишь тяжёлые височные подвески были ему к лицу.

Маленький, гладкий венец его сестры, отделанный жемчужными нитями в виде каплевидных петель, смотрелся аккуратнее. Удивительно похожая на брата, княгиня добавила прелести в фамильные черты. Высокие скулы, завитки золотых кудрей, мягкий овал лица... Она была бы подобна ангелу, не будь полные губы поджаты в кислой мине. Феодорские газеты называли Эржбету Илину Дракулешти Северным солнцем. Сейчас солнце хмурилось и гримасничало – не лучше того, что скрывалось наверху за шапкой сизых туч.

– Ваше Величество, Ваше Высочество, – кивнул обоим Мандорф. Великая княгиня надменно повернула маленькую головку.

– О, дон вредина. Безмерно рада видеть вас!

– Прошу, Эржбета, – взмолился Раду и едва заметно стиснул ей локоть.

Свадьба выбила её из колеи, это было очевидно. Вопреки грязным секретам, на публике Эржбета всегда помнила о манерах. Опомнившись, она нервно спрятала трепетные руки в мех роскошной лисьей шубы, и маленькая камеристка тут же подскочила, поправляя её пушистый воротник. Под ним пряталось бежевое платье с высоким воротником и пышным кринолином, искусно отделанное вышивкой из жемчуга. Мандорф засмотрелся, разглядывая узоры, спускающиеся по груди невесты, и скривился, узнав рисунок.

По ткани бежали золотые львы с перекрещенными саблями, символ Таманского умарата. Призрак прошлого, пропитанного кровью.

Стоило вопросу свадьбы всплыть, как на него тотчас накинулись все акулы политики. В кабинетах спорили до хрипоты, ожесточённо подбирая кандидатуры; пахло перспективой выслужиться перед императором, а там, глядишь, и выдвинуться на следующих канцлерских выборах. Сам Мандорф же думал о политическом курсе: новый альянс им бы не помешал. Предлагались сыновья привычного при дворе гессенского князя, отпрыски понтийского герцога... И всё же в последний момент император принял неожиданное решение.

– Пора восстанавливать мир, – приказал тогда он, и в конце недели феодорский кортеж уже пересёк границу Таманского умарата.

В ту воскресную ночь Мандорф ехал на переговоры злым, как чёрт. В Феодории стоял канун Солнцеворота, за которым последовало бы начало нового года, на его счету в том числе. Он не праздновал дни рождения, но сорок четвёртый год жизни встретил в самом сердце Имрана, столицы этой проклятой страны, в статусе никого иного, как императорской свахи. После недавней кампании таманы до сих пор были больной темой, и не было способа улучшить отношения сильнее, чем родство.

По крайней мере, так считал Раду. Мандорф считал иначе, но взглядам его пока было место в темноте.

– Раду, – вдруг встрепенулась Эржбета, – Что за шум, господа?

Далеко в арке захлопали двери, слуги переглянулись с вопросительными выражениями на лицах. Тихо охнул Качински, сообразив раньше остальных. Из темноты арки послышался возмущённый крик, цокот маленьких когтей, топот лаковых туфелек, недавно пошитых по случаю именин...

– Как ты смеешь! Как ты смеешь!

– Ваше Высочество! Ради Всевышнего, остановитесь!

Первым вылетел пулей Жюль, палевый бульдог двух лет от роду, и бросился под ноги фрейлинам, залившись лаем. Поднялся визг и ругань. Петку склонился, но упустил псину из виду и едва не споткнулся на ступенях.

– Собака! – завопила графиня Баттари, махнув песцовой шубкой, – Ловите собаку!

Светлое пятно ткнулось мокрым носом в голенище сапога. Мандорф рывком сел, поймал бульдога за шкирку чуть ниже повязанной на шее голубой ленты. Тот оскалил пасть и затарахтел низким рыком; морда его задёргала брылями, как у сварливого старика.

– Ты! С ними! – зазвенел детский голосок, – Бросаешь... меня... кха-кха! Как ты- кха-кха-кха!

Так она и выскочила, заходясь в кашле. В домашнем розовом платьице, с льняными волосами, выбившимся из сложной причёски, великая княжна Богдана Александра Дракулешти почти казалась обычным ребёнком. Трудно сказать, когда он в последний раз видел румянец на её щеках. Мандорф вообще мало видел дочь императора, но такой – особенно.

– Богдана! – ахнула Эржбета, – Ох, тебе же не положено отлучаться из покоев! Проводите её обратно, немедленно!

Показались служанка и придворный лекарь, бледные, как полотно. Насколько знал Мандорф, Богдану об отъезде тётушки предупреждать не стали: нервное перенапряжение могло навредить её слабому здоровью. Хилая с младенчества, Богдана обитала в отдельном крыле дворца, отгороженном от посторонних. Пожалуй, даже слишком тщательно отгороженном.

– Никуда я не пойду! Почему мне ничего не сказали?! Она уедет! К этим...

– Богдана, – предупреждающе произнёс Раду, – Веди себя подобающе положению. Его Величество умар прибудет с минуты на минуту.

– Почему ты не сказал, papá? Решили, что до меня дела нет?!

– Послушай меня, негодница, – зашипела Эржбета, – Твоё поведение пересекает все рамки приличия! Софи, подай ей платок!

– Оставь этот тон, Эрижи!

– Не учи меня, Раду! Графиня, утрите ей слёзы! Кортеж вот-вот прибудет, а у нас совершенный бардак!

– Свиньи, свиньи! – тонко заголосила Богдана и ударила кулачком в тётушкино колено, – Ненавижу, всех вас ненавижу! Как можно... Кха-кха-кха!

Всегда спокойную линию рта Раду перекосило от раздражения. Бульдог рыкнул было снова, но умолк, стоило Мандорфу сдавить пальцами его шкуру. Рядом незаметно возникла старенькая служанка Милица, забормотала:

– Покорнейше простите... Не досмотрела, старая... Давайте-с сюда животину, дон канцлер. Если б вам удобно было-с, я б его к рукам-то прибрала...

– Уедешь! Уедешь... Кха-кха! Без меня!

– Едут! Раду, о боги, это они!

Где-то над головой застрекотали гигантские винты, предвещая гостей. Доктор Лука Аппельбаум, крепыш с пышными моржовыми усами, добрался до девочки и крепко обхватил её тонкие плечики. Служанка продолжала наступать с левого фланга, не прекращая взволнованных причитаний.

– Покамест-то спокойный он, а как газ учует, шебутной станет, сами знаете-с...

– Я его удержу, – спокойно сказал Мандорф, – Озаботьтесь своей подопечной, донна.

– Во имя Всевышнего, успокойте ребёнка! Раду! Прикажи ей уйти, в конце концов, она нас опозорит!

– Ваше Высочество, – служанка присоединилась к Аппельбауму и закудахтала, как наседка: – Пойдёмте-с в покои, час скоро обеденный...

– Никуда не пойду! Отстань! Хоть посмотрю... кха-кха... на этих... Мне же не положено!

– Богдана Александра, – понизил голос Раду, – Если вы намерены остаться на церемонии, возьмите себя в руки, немедленно.

Мелькнули льняные кудряшки и торчащие раковины лопоухих ушей. Великая княжна обернулась на отца в поражённом молчании, и наконец Мандорф увидел её, как следует. Длинное лицо той же благообразной формы, что и у Раду, было залито слезами, и острый кончик носа опух до красноты. Богдана вытерла его манжетой платьица и спрятала руку за спину.

– Как прикажет Его Величество, – всхлипнула она и сделала неуклюжий книксен.

– Так-то лучше, – вздохнула Эржбета, – Держи лицо, детка. Не порти тётушке и без того испорченное настроение.

С мощным гулом в небе показался королевский дирижабль, не украшенный разве что бриллиантами и позолотой. Послышались первые поражённые возгласы: столь эффектные аэростаты столица видела нечасто.

– Во имя Всевышнего, он настоящий! – пискнула Эржбета, – Какая красота!

Красивым летательный аппарат действительно назвать стоило. Выкрашенное в изумрудно-зелёный покрытие щедро испещрили традиционными цветочными узорами, переходящими в пальмовые листья на бортах кабины, – обычная для таманов роскошь. Внутри виднелись сидения из белой кожи, занятые умаром, свитой и стражниками в той же, что и корпус дирижабля, зелёной форме и высоких головных уборах с белыми перьями. Пока пилот выравнивал дирижабль, аккуратно приземляясь на площадку прямо в руки феодорской гвардии, подхватившей канаты, Мандорф заметил неладное.

С дирижабля начались первые звоночки. Раньше времени открылась дверь кабины, но наружу никто не вышел. Для гостей приготовили лифт, однако внутрь забрались лишь двое стражников, и запахло... Нет, не может быть, ему мерещится, будь неладна эта вонь в поместье. Не могло пахнуть серой так, что не заметили бы гвардейские овчарки.

Заметил бульдожек. Подняв кургузую морду, он вдруг чихнул и совершенно уверенно гавкнул.

– Говорила же я, убрать бы его, да подальше! Учуял газ, негодник!

– Дело не в нём, – неожиданно понял Мандорф. – Пусть собака останется. Петку, на два слова.

Что-то шло не по плану. Петку подошёл к нему, наклонился со смурным видом. Лифт принялся послушно скрипеть, поднимая наверх новых и новых стражников.

– Что это такое? Вам было мало протокола?

– Транспортное средство осмотрели согласно всем предписаниям, дон канцлер. Вы что-то подозреваете?

– И вам советую, – глухо сказал Мандорф. – Надеюсь, вы мне не лжёте, Петку. Глядите в оба. Это приказ.

– Так точно, – буркнул Петку, тоже не сводя с дирижабля взгляда. Щёки его начали покрываться сердитым румянцем.

– Пресвятой Отче, – зашептала Милица, – Никак, колдовство?

– Тише, донна! Они здесь!

– Р-рав! – подал голос бульдожек, как сигнал, и вслед за ним огласили:

– Его Величество умар Геды-бей II из дома Арслан, Властитель Таманского умарата! Его Высочество мирзали Хайят Али-Кемаль, первый его имени!

Наконец, лифт доставил последних и самых важных из гостей. Створки его распахнулись, и наружу появился он, таманский умар, в сопровождении своего брата и наследника престола. Когда-то подтянутый, со временем потяжелевший торс его обхватил богато расшитый золотом изумрудный кафтан, ноги – обуты в бархатные, отделанные бисером сапоги; даже феска, покоившаяся на голове, поблёскивала от алого рубина во лбу, и кисточка её, покачиваясь на ветру, сияла от вплетённых золотых нитей. Стукнула трость с золотым набалдашником в виде львиной головы, предвещая приближение хозяина. Мандорф вынудил себя склониться в вежливом поклоне.

Спустя годы Геды-бей слегка изменился, и всё же не настолько, чтобы утратить характерные черты. К своим тридцати шести годам он, в отличие от Раду, заметно прихрамывал, но прозрачно-голубые глаза блестели так же ярко, как и в юности, осматриваясь с подозрительным прищуром. С возрастом острое, орлиное лицо его стало шире, добавив веса к тяжёлой квадратной челюсти. Прежними остались густые брови, усы, высокомерно топорщившиеся вверх острыми, как пики, росчерками, и буйная грива чёрных, как смоль, волос, увенчанная феской. Волосы были единственным, что роднило их с братом. Наследник Хайят Али-Кемаль, хрупкий, тонкорукий, в малахитового цвета кафтане, вслед за ним выбрался наружу, стряхивая с плеч такие же длинные кудри.

– Достопочтенный умар, достопочтенный мирзали, – поклонился Раду, и Эржбета, опомнившись, присела в книксене.

– Господарь Раду, – поприветствовал тот в ответ на старинный манер, – Умар-ханим, жена моя. Пришло время скрепить наш союз, как того требует Всевышний. Подойди же ближе, госпожа.

Эржбета ступила навстречу. Взгляд её быстро соскользнул с грубоватого умара на статную фигуру Хайята; линию её пухлых губ изогнуло острым, некрасивым углом. Раду забеспокоился, и от напряжения у него очертились складки носа.

– Именем Великого Хоа мы, Раду V, Император Феодории, – поспешно произнёс он, – В качестве приданого преподносим последнюю из семи печатей Тиамат. Пусть она сдержит Мать Хаоса и будет знаком доверия для обоих государств на долгие годы. Прими её из рук жены своей, достопочтенный.

Вокруг Эржбеты замелькали слуги, передали в руки посеребрённую шкатулку, обёрнутую алой тканью. Склонённая в почтении, её головка вызвала у Мандорфа слабую усмешку. Сколько преклонения перед лежавшей внутри мелочью, покрытой неизвестным письмом и самой мелкой алмазной крошкой. Да, безусловно, вещица была ценна уже тем, что была древней, как сам мир, но церковь уверяла, что только она – и ещё шесть подобных – сдерживают силу треклятой Тиамат. Она, не лучшие из защитных механизмов и автоматонов, не громадный панцирь из феодорского серебра, возведённый поверх старой гробницы, – нет, обыкновенная побрякушка.

Впрочем, таманы тоже верили в эту чушь, что было на руку.

– Именем Хоа мы, Геды-бей II, Властитель Таманского умарата, – напыщенно проскрипел умар, – Принимаем твой дар...

– Кха-кха-кха, – неожиданно закашляла Богдана, – Кха-кха... Кха-кха-кха!

–...и преподносим в дар ответный...

– Кха-кха-кха... Кха! Милица, что это...

Воздух рядом с умаром вдруг крупно зарябил, как при сбое кварц-проекции. Бульдожек пронзительно забрехал, завертевшись ужом. Мандорф скосил глаза и увидел, как стремительно бледнеет лицо княжны...

– Магия! – истошно закричала она, и Петку, очнувшись, заорал:

– Назад! Все назад!

Разом гвардейцы заградили императора, бросившись перед ним с винтовками наперерез. Раду побелел, как мел, и под ободом короны, несмотря на морозец, потекла струйка холодного пота. Воздух заискрил, задымил зеленоватыми клубами, и...

– ОГОНЬ! – успел услышать Мандорф, но было слишком поздно.

Пули засвистели мимо существ, воплотившихся на месте ряби. Их было двое, в белых военных мундирах. Существа превышали людей на голову, а некоторых и на две, но другие отличия вызывали куда больше отвращения – и неподдельного ужаса.

Две пары отвратительных, костлявых рук. Две пары жёлтых глаз с вертикальным зрачком. Зеленоватая, сходящая с костей лохмотьями кожа. Иссиня-чёрные витые рога. Хвосты, бьющие по голенищам сапог.

Всё это могло говорить только об одном.

– Демоны!

– Пери, – ахнул Милош Качински, – Дети проклятой Тиамат! Батюшки-святы!

– Грязные животные, – возмутилась графиня Баттари, – Уберите нечисть, ради Всевышнего!

– А-а-а! Papá! Милица, Милица, я задыхаюсь!...

Первым симптомом была пена. Белоснежная, она запузырилась на губах княжны, пока та испуганно хватала ртом воздух. Хрупкое тельце забилось в судорогах, засучило ножками в лаковых туфельках... Император кинулся к дочери, подхватил на руки, укладывая на чьё-то расстеленное пальто. Бульдожек захлёбывался лаем, как одержимый.

– Принесите тёплых одеял и раствор номер три из моего саквояжа! Давайте-ка сюда рученьки, Ваше Высочество. Ваше Величество, держите её, девочка брыкается.

– Смотри на меня, Богдана. Сейчас будет совсем не больно...

– ...А-а-а! Гадкий papá! Жжёт, жжёт!

– Мы так и будем наблюдать за этим? – поджала губки новоиспечённая умар-ханим, – Нельзя ли заняться Её Высочеством в её покоях?

– Простите это неудобство, – кашлянул доктор Аппельбаум, – Приступ требует соблюдения покоя в течение пары минут.

– Можем ли мы помочь бедняжке чем-то ещё? – удивлённо заметил Геды-бей, – Я могу предоставить собственных лекарей.

– Позвольте-ка, – рявкнул Мандорф, – При всём уважении, прекратите делать вид, что здесь не зреет дипломатический скандал!

Резкий тон его голоса встревожил дам. Впрочем, это было неудивительно: Мандорф был зол.

– Я не ослышался, дон канцлер? – прищурился умар, – Вы смеете вызывать меня на допрос?

– Ничего личного, Ваше Величество. Присутствие во дворце демонов запрещено, не говоря уже о пери! Техника безопасности...

– Пери?! Ваши подозрения низки для чести генерала! Вы допускаете, что я бы подверг опасности монарших особ, выбирая в слуги для моей супруги пери? Здесь только сатир и нимфа! К тому же, заранее обезвреженные!

В подтверждение своих слов он поманил пальцем обоих демонов, словно послушных щенков. Те приблизились, неуклюже цокая массивными копытами. В самом деле, шеи обоих сковали громоздкие, полные узоров серебряные ошейники.

– Вы привели во дворец не менее опасных тварей, – ощерился Мандорф.

– Дон, всё в порядке! – ахнула Эржбета, – Нет нужды в сценах, гвардия уже защитила нас! А девочке уже лучше, не так ли?

– Кха-кха! Кха... Что я... Papá?...

– Речь о традиции, – елейным, медовым голосом вставил Хайят Али-Кемаль. – К тому же, они совершенно ручные. Умарат чтит правила разведения веками и ценит кротость нрава. В Таманском умарате у каждой уважающей себя госпожи есть магическая охрана.

– В умарате демоны расхаживают по улицам, точно собаки на привязи, – глухо произнёс Мандорф, – Но не в Феодорской империи. Если я объясняю неясно, стража...

Бледный огонь голубых глаз Геды-бея прожёг насквозь.

– В самом деле? Вы угрожаете при царствующем монархе так, словно его здесь нет. Может быть, это мне стоит напомнить, где ваше место, дон канцлер?

Вдруг он понял, что свадьба не решила ничего. Проклятье, сколько новых проблем... С досады Мандорф сжал пальцами собачью шкуру сильнее, чем положено, и бульдог взвизгнул.

Богдана ахнула и села на своих импровизированных носилках.

– Что ты делаешь! Ему же больно!

– Не думаю, что вам можно двигаться, Ваше Высочество, – холодно отозвался Мандорф. Хватки он не ослабил. Пёс рванул было к хозяйке, но голоса всё ещё не подал.

– Отпусти его... кха-кха! Отпусти немедленно!

– Ваше Высочество, – забормотал Аппельбаум, – Давайте попробуем не расстраивать нервы. Дон канцлер непременно вернёт вам Жюля при условии, что вы успокоитесь.

– Очевидно, чьи действия наносят девочке больше вреда, – вставил ремарку умар.

– П-позвольте, – наконец, отмер от оцепенения Раду. – Давайте вести себя благоразумно, господа. Мы убеждены, что Его Величество умар вовсе не желал нарушить протокол.

– Но вопрос законодательства, Ваше Величество...

– Жюль! Верните – кха-кха! – верните мою собаку...

– В непредвиденных обстоятельств я могу отклоняться от закона, – отрезал император, – Присутствие демонов рядом с моей семьёй будет на моей совести, дон канцлер.

– ...Отпусти его! Ты, мерзкий, страшный дон!

Поганый народ, зло подумал Мандорф, поганые демоны. Шрамы начали зудеть с удвоенной силой. Захотелось почесать щёку, расцарапать кожу до красноты.

– Слушаюсь, – сквозь зубы буркнул он и махнул рукой слугам, чтобы те отдали треклятое животное.

– Давайте же вернёмся к церемонии, – неловко напомнил Качински.

Ответный вздох был уже общим. Демоны начали спускаться вниз, к взлётной площадке, унося ящичек с Печатью. Камеристка смерила их полным опаски взглядом, не осмеливаясь присоединиться – единственная из свиты, она покидала дворец вместе с княгиней.

– Тётушка, – позвала всё ещё сидящая Богдана, – Тётушка Эрижи! Ты же напишешь мне, кха-кха?

– Если найду время, – отшутилась Эржбета, – Но ты всегда можешь написать мне сама. Ты ведь чудесно держишь перо, верно? А, когда поправишься, я вышлю тебе приглашение, и вы с Его Величеством...

Ложь, подумал Мандорф, ложь, ложь, ложь. Красивому представлению подходил конец. Эржбета даже сподобилась прижаться ко лбу Богданы в идеальном, сердечном поцелуе.

– Что ж, пора, – поднявшись, вздохнула она, – До свидания, мои дорогие. Да хранит вас всех Отец небесный Хоа.

Больше слов не требовалось, – всё уже было сказано за вчерашним приёмом и приватными встречами. Аппельбаум расплылся в добродушной улыбке, распушив усы; плакала графиня Баттари, кутая Великую княгиню в песцовую шубку. Отвернулся и всхлипнул Качински, не позволив себя обнять. Эржбета прильнула к брату, клюнула в щёку сухим поцелуем.

– Не забывай подходить к телефону, прошу.

– Обещаю, – покорно кивнул император, – Волноваться ни к чему, Эрижи. Помни, что я всегда молюсь о твоём сердце.

– Ах, если мне были нужны эти молитвы... Но меня ждут, – спохватилась она, – До свидания, Раду. Да славится Феодория.

Уходила она, как подобало не только жене умара, но и настоящей княгине Феодории. Худые плечи расправились в гордой осанке, и фрейлины вздохнули в восхищении: зрелище было достойно заголовков всех газет мира. На спине бежевого платья Эржбеты Илины Дракулешти раскрыл жемчужные крылья двуглавый дракон. Тот же, что крылся на подкладке плаща Раду V. Тот же, что был вышит на штандартах в тронном зале. Тот же, что когда-то нашивался на кители солдат, замертво падавших от чар.

Что бы ни ждало её впереди, Великая княгиня Эржбета покидала двор ради их же блага.

– Да славятся Драконы, Эржбета, – прошептал Раду, когда она села в кабину дирижабля, сопровождаемая тварями. Та, что была мужского пола, захлопнула дверцу когтистой лапой, и все они, невольные зрители, едва сдержали дрожь.

Загудели винты, и дирижабль дельфином скользнул в воздушный поток, пройдя между колонн основания галереи. Набрав скорость, он полетел, неторопливо поднимаясь над императорским парком и унося новую надежду Феодории далеко прочь. Скоро она исчезла между облаков, оставшись в памяти призраком беспокойства. Текущий расклад сил на позициях не радовал, но Мандорф был бы не Мандорф, если бы не имел на такой случай парочку проверенных стратегий.

С одной из них он планировал начать как можно скорее. Мандорф откланялся Раду и остальным и направился обратно к машинам, преследуемый охраной шаг в шаг. Перед тем, как уйти, он заметил Петку с пристыженным, как у школяра, видом.

– Лейтенант! Напомни-ка мне девиз Змеиной гвардии.

– Верность, точность, тишина, – не задумываясь, отчеканил тот. Мандорф смерил его взглядом, говорящим без всяких слов.

– Хоть чему-то ты ещё уделяешь внимание. Переходи к приказу, – вполголоса сказал он, – Если не хочешь, чтобы я вышвырнул тебя из гвардии, как шелудивого пса. Ты запятнал имя своего полка достаточно.

Указаний хватило. Петку отдал честь и исчез, чеканя шаг, пока он двигался к автомобилям. На несколько дней головной боли у него убавилось, и Мандорф знал, чему посвятить время. Пошёл снег, осыпаясь пудрой на лужи в ямах брусчатки, и он смахнул со лба выбившиеся из зачёсанной направо укладки седые пряди. Сейчас ему очень не помешала бы чашка кофе и, возможно, тарелка вафель с мёдом.

Часы показывали половину двенадцатого. Даже странно, что он освободился так рано. Добравшись до виллы, Мандорф сразу направился к рабочему крылу, прикидывая масштаб работ. На календаре было воскресенье, не такое раздражающее, как то, что он провёл в Имране, но всё же не из лучших. Он не помнил, когда в последний раз не работал в воскресенье. Выходных для Альберта Мандорфа не существовало.

– Уже закончили, милостивый господин, – выпалил Михай, едва завидев его в холле первого этажа, – Мне-то как раз доложились.

Тогда он вспомнил: вопреки переменам, проблемы остались прежними. Запах вернулся, горько-сладковатый до дурноты, слишком знакомый, чтобы списать на воображение. Мандорф повёл головой, осмотрел расставленный по холлу караул. Усатые лица гвардейцев охраны выдавали россыпь эмоций – от брезгливости до тревоги у тех, кто был помоложе.

– Докладывайте, – распорядился он, – По возможности с уликами.

Михай пригладил седеющий чуб и пошёл первым, мелким, взволнованным шагом. Они остановились у ниши возле комнаты под гардероб, и один из гвардейцев указал на куски мрамора, прикрывавшие раскуроченное отверстие в полу.

– Как неряшливо, – поцокал языком Мандорф и, отодвинув мрамор, сразу обнаружил источник вони.

Это была змея. Редкого вида, что не водились в Феодории – по крайней мере, лично он таких не видел. Серые чешуйки бежали по спине серебром; красивая была бестия, хоть и не слишком выдающихся размеров. Она напоминала гадюку, если водились в природе гадюки серебряного оттенка. Мандорф коснулся пластинки пальцем: не окрашена. Змея была вполне существовавшим видом. По крайней мере, пару дней назад.

– Что ж, – хмыкнул он, – Редкая изобретательность.

– Простите, милостивый господин?

Пару мгновений он смотрел в её мёртвые глаза. Запах гнили забирался под кожу, напоминал об окопах и свисте пуль, сухости ветра среди пустынных песков. Чешуйки на лице заскребло, но Мандорф запретил себе их трогать. Серебро переливалось под пальцами и завораживало взгляд. Он подумал, что не отказался бы увидеть змею при жизни.

Любопытно было узнать, как много общего у него, Альберта Уиллема Мандорфа, Верховного канцлера Феодорской империи, было с этой тварью.

– Убрать немедленно, – наконец бросил он, оставляя в покое холодный трупик, – И уволить к чертям весь ночной караул.

Так или иначе, с добрым у утра не было ничего общего.