Дочь Тиамат

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Исчезла, значит.

Лицо Петку дрогнуло, как от оплеухи.

– Так точно, дон канцлер. Боюсь, гувернантка каким-то образом-

– О, я знаю, каким, – едва слышно произнёс Мандорф, – Прекрасно знаю. И удивлён, как ты этого не понял.

Говорил он совершенно спокойно, но тон отвечал сам за себя. В сущности, удивляться нечему – сам развесил уши, понадеявшись на оправдания на балу. Зачем-то поверил мальчишке, на деле нарисовав из него того, кем он не являлся. Качество политика – внушать веру другим, но не офицера. Ненужный костюм, в котором он совсем забыл про маршальский мундир.

Разве он забыл, чему учила война? Как помогала разбираться в качествах солдат?

– Интересный получается парадокс, – хмыкнул Мандорф, – Раскроили череп Штефану, а мозги растерял Нестор Петку. Как же так получилось, потрудись мне объяснить?

– Дело в том, что гвардейцев к её спальне не ставили, – пустился в объяснения Петку, хотя явно понимал, что это его не спасёт. Слова сейчас были для него, как треснувший щит – вроде бы ещё выполняет свою функцию, но защитить уже никак не сможет. Можно только выставлять его вперёд, да повыше, пока враг не заметил поломки.

– И почему же? Я ясно дал понять, что имею подозрения в её отношении. Стало быть, ты не воспринимаешь моих слов всерьёз?

– Никак нет, дон канцлер!

– Верится с трудом, – ответил Мандорф, – Особенно после инцидента. Ты уже забылся, когда позволил эту чехарду с Дауэрами, не говоря уже о безопасности княжны.

– Боюсь, п-происки демонов слишком коварны-

– Понимаю. Прекрасно понимаю. И всё же, – повысил он голос, – Обязанность гвардейца пресекать их ещё в зародыше. Верность, точность, тишина... Из всех трёх заповедей ты не справился ни с одной.

Подойдя ближе, он остановился у лейтенантской груди. Петку стоял на роскошном ковре его кабинета, слегка дрожа, как провинившийся школьник. Со стороны, должно быть, они смотрелись комично – маленький командир и его рослый подчинённый. Впрочем, незримый авторитет давал Мандорфу на десять голов выше, чем любому солдату.

– Я устал тратить своё время на внушения, Нестор. В хорошо организованной армии генерал никогда не объясняет солдатам приказы, но мне почему-то приходится. Однако и моему терпению когда-то наступает конец.

Взгляд поймал узорчатые погоны, украшенные змеиными силуэтами из плетёных серебряных нитей. Честь и лицо Змеиной гвардии. Парадные. Сияющие.

– Красивые, не правда ли?

Нестор Петку не ответил. Только трепыхнулся на бледной шее кадык – будто поперхнулся словом.

– Прискорбно, что ты не ценишь их по достоинству, – Мандорф коснулся края правого погона, любуясь, провёл пальцем по нитям. – Стало быть, отныне они тебе не нужны.

Одним рывком он сорвал погоны с мундира лейтенанта – правый, левый. Бросил на ковёр, для надёжности притоптав сапогом, отчётливо, чтобы увидели остальные. В комнате, помимо Петку, присутствовал Рутковски и охрана; те, вообще-то, могли остаться за дверью, но Мандорф намеренно вызвал их в кабинет. Лишение звания всегда проходило при свидетелях, а уж эти свидетели подходили как нельзя лучше.

Нестор Петку воспринял происходящее именно так, как нужно. Весь он вытянулся, посерел, и Мандорф даже подумал, что сейчас тот рухнет в обморок. Подходящее завершение для похорон репутации.

– Д-д-дон ка–

– Вон, – глухо сказал он дрожащим от гнева голосом. И повторил, прикрикнув: – Я сказал, ВОН!

В секунду Петку и след простыл. От силуэта в чёрном мундире не осталось и отголоска, только хлопнула тяжёлая дверь кабинета собраний. Грета, тоже присутствовавшая, подошла, тщательно обнюхала серебряные погоны.

– Чуешь запах предателя, Гретхен? – мрачно усмехнулся Мандорф. – Давно пора было это сделать. Филип, у тебя нет никого на примете из тех, кому бы они подошли?

– Все, что есть, все мои, Альберт, – прогудел Рутковски, поднимаясь из-за длинного дубового стола, – Лихо ты его. Что, довёл до ручки?

Не то слово, хотелось сказать ему. Хуже того, вспыхнувшая злость ушла, осела холодным осадком, и среди крупиц её мелькнуло неприятное подозрение. Сколько раз Петку подводил его и гвардию? Сколько раз заставлял сомневаться в верности выбора? Не слишком ли часто случались эти нечаянные оплошности?

На первый взгляд он сделал всё правильно. Мандорф почесал бороду, только кончиками пальцев погладил по привычке края шрамов. Да, паршивую овцу стоило отделить от стада побыстрее, но... Нехорошее ощущение незавершённости заставляло вспоминать, анализировать, сопоставлять факты. Возможно, он поторопился – проклятье, уже второй раз после случая с сатиром. Может, стоило бы сперва усыпить бдительность юнца и проверить его, как следует.

Нападение. Нарушение протокола. Змея на его вилле. Ничем не связанные, на первый взгляд, события вдруг соединились в изломанную мозаику. Террор – вот какую цель преследовали все они, пусть методы и отличались. Кто-то бросал ему вызов, думая, что способен выбить из колеи. Так ли невозможно, чтобы этим инкогнито оказался Петку?

Пусть он и не был вхож на виллу Мандорфа, но у него были связи в гвардии. Люди, которых всегда можно запугать или подкупить... А может, был куплен он сам, оставшись искусной марионеткой. В таком случае Петку стоило посочувствовать: кто бы за ним ни стоял, он был в равной степени дерзок и глуп, чтобы тягаться с Верховным канцлером. Мандорф отошёл к камину, бросил погоны в огонь. Две серебряные змеи вспыхнули, корчась в языках пламени.

– Стоит установить за ним наблюдение, – мрачно заметил он. – Ошибки Петку слишком серьёзны, чтобы оказаться просто халатностью. В нынешние времена что угодно может быть диверсией.

– Хотел бы я сказать, что уже тебя предупреждал, – сказал Рутковски, – Плохи дела у гвардии, раз в ней затесались такие кадры. Хотя, чего греха таить... Выбирать-то не из кого, молодёжь сплошь писаки, студентишки или дельцы. И хорошо, если не пьянь.

– Последние вполне себе созданы для армии, – съязвил Мандорф, – Я бы даже сказал, они там цветут и пахнут. Ты, кажется, ко мне с хорошими новостями?

Колкость Рутковски оценил, как комплимент. Усмехнувшись, он взял со стола хрустальный штоф – с трепетом, с каким отец берёт новорождённого. Ценности для Рутковски внутри было столько же: в штофе был армьезонский коньяк двадцатилетней выдержки. Вкус времени, когда мир ещё был способен чем-то удивлять.

– Оставьте нас, – отдал приказ Мандорф охране, и Лински с напарником послушно исчезли. Вот теперь можно было разговаривать в подходящей обстановке.

Устроившись в кожаном кресле во главе стола, он с удовольствием откинулся на спинку. Кабинет собраний Мандорф любил, – от предыдущего владельца здесь остался тот самый бархатный ковёр, резные дубовые панно и камин, уютно потрескивающий среди зябкости ноября. Грета, покрутившись на ковре, устроилась прямо у огня, вытянув лапы. Со стороны можно было подумать, что они где-то в загородном поместье, затерянном в феодорских лесах, но никак не в шумной столице, – и потому встречи здесь особенно удавались. Большей частью те, кто были сюда вхожи, уходили в хорошем настроении. Нестор Петку был редким исключением, только подтверждающим правило.

Рутковски сам занялся бокалами. Щедро плеснув коньяка в каждый, он, наконец, грузно приземлился от Мандорфа по правую руку.

– У меня для тебя подарочек-с, – ухмыльнулся он и вытащил из-за пазухи коробку с видом фокусника, готовящего излюбленный публикой фокус.

Коробка оказалась с метками жандармерии: №23, отдел расследований, Дин-София, центральный округ. Мандорф нахмурился. К коньяку он ожидал другой закуски.

– Это ещё что?

– Первая ласточка нашей победы, – Рутковски выразительно поиграл бровями: – Улика номер двадцать три, классифицирована, как стандартный армейский медальон. Такой выдаётся каждому курсанту, кадету и добровольцу – в тот раз выдавались дворцовой охране. Старая традиция, благословление на службу... Ты-то сохранил свой?

– Понятия не имею, – соврал Мандорф. Сентиментальничать он не любил и о таком чаще молчал. Его собственный медальон хранился в железном сейфе, в кабинете его личной виллы – там, куда добирались только его руки. – И что в нём необычного, Филип?

– А то, Альберт, что здесь всё кишмя кишит магией.

Рутковски вдруг надел белые лайковые перчатки, аккуратно взял медальон в руки. На мгновение в нём проснулся ищейка: только жандармы относились к простым предметам с такой липкой дотошностью. Механический глаз скрипнул, увеличивая фокус.

– Полюбуйся, – щёлкнув механизмом, он повернул крышку медальона пухлым белым пальцем, и кабинет наполнился серной вонью. – Чувствуешь? Мои орлы взяли пробы, а до них каждый дюйм пищал, что свинья нерезаная.

– В следующий раз предупреждай, что притащишь заразу, – брезгливо поморщился Мандорф и нажал под столом кнопку очистителя воздуха. С потолка посыпало серебряной пылью; Рутковски шумно чихнул.

Утеревшись, он убрал медальон и перчатки, сложил руки на животе с видом сытого кота. Усы его приподнялись в довольной усмешке:

– Какой неженка. Смотрю, ты даже не задаёшь мне вопросов.

– Всё понятно и без них, – буркнул Мандорф, оборачиваясь к коньяку, как к спасению. В горле неприятно пересохло, и теперь он беспокоился, что магические частицы могли попасть на слизистую оболочку. – Если там были демоны, их чары осели на всех предметах в радиусе метра, а то и больше. Разве вы не используете это, чтобы вычислить траекторию нападения?

– Если бы, Альберт. Интересно вот что, – прищурился Рутковски, – При обычном нападении с демона сыпет магией, что с дворняги вшами, это верно. Думаешь, здесь следы только на крышке? Как бы не так. Напичкан изнутри, точно поросёнок яблоками. И, более того...

Наклонившись к столу, он понизил тон, и в лицо Мандорфу пахнуло коньяком.

– Детектор пери дал сигнал. Впервые с момента их запуска. Понимаешь, какой нам светит улов?

Пери...

Ты ведь знал, шепнул внутренний голос. Знал, что именно это и услышишь. Как можно было ожидать иного?

И всё же к таким новостям невозможно было подготовиться. Дурень, он думал, что привык – привык к этому ожившему кошмару. Эти чёрные кудри. Раскосые глаза. Черты, за которыми кроется-

– Катастрофа, – пробормотал Мандорф на одном дыхании, – Это не улов, а катастрофа.

Сделав глубокий вдох, он залпом допил коньяк. С недавних пор приходилось бороться не только с привычными кошмарами. С того самого проклятого бала, когда он увидел...

Нет, это была не она. Не могла быть она.

Подозрения спутали всё в голове, превратив в полный бардак. Не надо было туда идти, посетовал он в который раз. Мог бы удержаться, но любопытство победило: упустить возможность увидеть хвалёную гувернантку Мандорф не мог. Не тогда, когда изучил материалы дела вдоль и поперёк, подцепляя вниманием нестыковки. Всё складывалось слишком правильно, слишком просто, и по привычке стоило ожидать какого-то подвоха: в этой бочке мёда обязана была оказаться капля если не дёгтя, то точно чего-то горючего.

Вместо неё Мандорф получил целую цистерну бензина. Пламени, вспыхнувшего на коже почти ощутимо, опалившего давно не болевшую щёку. Смерть решила посмеяться над ним, выглянув из чёрной дыры памяти кучерявой головой.

– ...Альберт?

– Весь внимание, – раздражённо дёрнулся он, прячась за бокалом. Чертовски захотелось просто напиться с Рутковски и представить, что воспоминания – всего лишь воспоминания. Что нет никаких призраков прошлого, посещающих его наяву.

Разве ты удивлён, что она оказалась именно пери?

– Нет, – сказал он больше самому себе, – Нет, я совершенно не удивлён. По ней всё было понятно ещё на балу.

– Так вот, зачем ты с ней танцевал? – гаденько ухмыльнулся Рутковски, – Ну и ну, Альберт. Да если б мне для того, чтоб поймать демона, пришлось бы так его тискать-

– Тебе пора заканчивать с коньяком, Филип.

Не в силах усидеть на месте, он поднялся, отошёл к камину. Грета окончательно задремала, положив на лапы тёмную голову; пламя, уютное, безобидное, весело потрескивало в очаге. Приручённое, в отличие от того, что полыхало в нём внутри, оно успокаивало своим теплом. Рутковски не знал ни о его кошмарах, ни о других снах, что тоже приходили в горячечном бреду. Ни тем более о том, каково это – узнать образ из своих самых тёмных, самых страшных видений.

О той маленькой пери с поля боя Мандорф никогда не говорил. Её не запомнил даже Раду, но он, запечатлев в памяти, как слепок, никогда не забывал это тело, волосы, угол носа, даже плавную линию челюсти. На самой позорной из исповедей он не признался бы, что любовался ей, – последней, самой прекрасной секундой до краха его мира. Самым сладким из его личных табу.

И вот теперь она явилась, чтобы преследовать его уже наяву.

Другая, но всё же чудовищно похожая, – невозможно добиться создания подобного близнеца, даже с помощью самых современных достижений науки. Не через столько лет, и не с такими отличиями остальных параметров. Да, девица сменила рост и вес, но в том не было ничего удивительного: тварям такого рода легко было вырезать целые города, что уж говорить об изменении обличья. Захваченный удивлением открытия, Мандорф не устоял.

То, что в танце он позволил себе лишнего, не должно было стать достоянием общественности. Часть его действительно была ведома моралью, искренним порывом выяснить правду, ухватить за хвост, что наверняка скрывался под юбкой... Вторая часть, что открыла у гувернантки преступно пышные бёдра и мягкий зад, вышла наружу ненамеренно. Человеку его чина редко спускали с рук такое бесстыдство. Мандорф предупредил Блашкевича, чтобы следил за любыми пересудами света, а сам корил себя за минутную слабость. И всё ради чего – обыкновенной бабы?

Не бабы, напомнил ему разум. Пери. Твари, что забрала у тебя боевых товарищей и чуть не уничтожила Раду.

– Что говорят свидетели? Ты просмотрел отчёты по Килику?

– Всё по-прежнему, – насупился Рутковски. – Что толку, что твои штурмуют этот гадюшник? Больше времени тратят на демоньё, чем на допросы, а её там как не было, так и нет. Мои ребята разослали снимки по всем окрестным кварталам, и хоть бы кто узнал. Надо думать, бабёнка не шибко разгуливала по городу.

– Умно с её стороны. А тюрьмы? В Риффенсдаге осталась карточка?

– Всё подчистили при ремонте, сволочи. Зато я для тебя нашёл кое-что другое...

Щедрым жестом Рутковски махнул на стол россыпь каких-то газет.

– Лот номер два. Взгляни-ка! Свежий выпуск, только из Имрана.

В самом деле, «Таманский календарь», судя по дате, вышел пару дней назад. На передовице красовалось знакомое изображение: демон за решёткой распахнул в ярости клыкастую пасть. Вид ошейника на мощной шее вызвал приятное удовлетворение.

Впрочем, его тут же перечеркнул заголовок:

«Беспрецедентное происшествие! Бинт-Аль-Карталь сбежала из-под ареста! Поиски ведутся уже месяц!»

– Давно я не слышал этого имени, – хмыкнул Мандорф. Пару лет назад Бинт-Аль-Карталь весьма тщательно искали в демонском квартале. Вот, значит, что представляет из себя эта дамочка. Воровка, убийца, владеет гипнозом, профессионально лжёт и не жалеет никого, ни людей, ни своих. Не она ли чуть не прикончила кого-то из таманских вельмож?

– В Феодории она ещё легко отделалась, – хмыкнул Рутковски. – Тот банкир, у которого она стащила золотые слитки, недолго прожил. Да-а, жаль, что никто из наследничков не захотел продолжать расследование!

– Они были заняты грызнёй за наследство, – заметил Мандорф, изучая узоры на каминной решётке. – В любом случае, наше упущение дорогого стоило. Значит, теперь Бинт-Аль-Карталь зовут Ангела Палома...

Он обернулся к столу, и тепло камина ласково лизнуло затылок.

– С кем она была? Есть домыслы по второй твари, или внутри медальона только её чары?

– Всё возможно, – пожал плечами Рутковски, – Не удивлюсь, если пери было двое. Должен же был кто-то из них стащить медальон. Не прогляди это охрана...

– Теперь точно не проглядит. Остаётся только диву даваться, как она стащила медальон из-под носа патрикия. Его уже допрашивали, Филип?

– Доберёмся в своё время, – сказал тот, разглядывая охристые капли на стенках бокала. – Но Хоа с ним, с патрикием, и так ситуация паршивее некуда. И даже не потому, что по городу шастает пери. Знаешь, что выяснили насчёт того заменённого авто?

Отхлебнув коньяка, он гулко сглотнул, прищурил механический глаз.

– Штефан, этот парнишка, что был за рулём... Говорят, видели, как он мотался куда-то незадолго до возвращения. А ведь его назначили к государю, Альберт. Можешь себе представить, что нас ждало на самом деле?

Перед глазами кистью Рутковски мелькнула страшная картина. Уничтожить императора? В такую цель Мандорф мог охотно поверить. Значит, вот за чем она вернулась – довершить начатое? Теперь ясно, откуда это нахальство и угрозы на балу. Чего бояться твари, что хочет не просто уничтожить, но обезглавить Феодорию?

И ей это почти удалось, зло подумал он. Рука сама потянулась к чешуйкам на щеке; пальцы сорвали одну, и от укола боли стало легче, свело фокус внимания от эмоций к трезвому рассудку. Внутри царапалось странное предчувствие. Если гипотеза правдива, и эти её намёки... Девка посмела угрожать, а значит, имела на руках какие-то весомые факты. Скажем, информацию, которую взять неоткуда, кроме как от гвардии. И почему он не понял этого раньше, демон его побери?

И почему не дал приказ задержать Петку сразу?

– Момент, – сказал Мандорф и набрал на телефоне нужный номер. На том конце его встретила выжидающая тишина; помолчав, он просто приказал: – Найти и арестовать Нестора Петку немедленно.

– Поздно ты хватился, – крякнул Рутковски, когда он закончил. – Думаешь, он мог что-то знать?

– Без Петку и мыши во дворце не проскочит. Если Штефан и был замешан, то точно не без его ведома, – Мандорф с трудом скрыл в голосе горечь. – Боюсь, он не просто знал, но и был заодно. Не удивлюсь, если и наш общий знакомый о нём в курсе. Как думаешь, что скажут об этом твои ребята?

– Сатир-то? Держи карман шире!

Упоминание ещё одной твари вызвало у Рутковски полную желчи ухмылку.

– Скотина на редкость необщительная, – скривился он. – На имя «Ангела Палома» он молчал, как партизан. Можешь даже не надеяться, что я выясню что-то в ближайшее время.

– Паршиво, – только сейчас сказал Мандорф, хотя этот эпитет стоило бы применить раньше. – Хотя и мой результат не лучше. Впрочем, я как раз собирался совершить сегодня ещё одну попытку.

– А есть какие-то новые идеи?

– Так... Подкрутим пару технических моментов. Ты ведь уже попробовал мою систему?

Поколебавшись, Рутковски неохотно извлёк из глубин мундира блестящую пластинку ключ-карты. Только он, Мандорф и несколько охранников знали, что она предназначалась для особенной тюремной камеры.

– Если об этом узнает государь-

– Раду я беру на себя.

– Не сомневаюсь, – буркнул Рутковски. – Но если хоть кто-то пикнет о твоих методах, не сносить нам голов. Эта твоя система... Спору нет, ошейник хорош, но что в нём такого особенного?

– О, я бы даже сказал, он уникален, – настала очередь Мандорфа спрятать ключ-карту в кармане брюк. – Экспериментальная разработка от Недича. Если всё пойдёт согласно плану, сегодня я смогу обезвредить тварь так, как никто до этого не делал. И, – усмехнулся он, – Ты первый увидишь тому наглядное доказательство.

Лицо Рутковски потемнело. В единственном здоровом глазу вспыхнул плотоядный блеск.

– Так вот, в чём дело? В кои-то веки Недич высунулся из-за жениной юбки и создал что-то приличное?

– Между прочим, он весьма полезен. На следующей неделе в Императорском павильоне будет выставка. Тодорович уже настроился на финансирование – говорят, там будут сверхтяжёлые поезда.

– Опять его железные дороги, чтоб его демон побрал, – проворчал Рутковски. – Свяжись с ним и прикажи, чтобы он и дальше разбирался с тварями. С этой охотой Риффенсдаг забит под завязку, Альберт! Кого-то нужно допросить, кто-то оказался информатором... Всех на цепь не посадишь, а они думают о поездах!

Он говорил, и щёки его пунцовели и надувались, как армейские парашюты. Мандорф задумался. В погоне за девкой легко было забыть о делах будничных, рядовых – куда менее интересных, чем преследование свежей добычи. Даже в этом она тебя переиграла, подло указала совесть.

Наоборот, возразил ей Мандорф, моя игра только начинается.

Стоило воспринимать её поиски, как притравку на дичь покрупнее. Впереди много работы, много ещё не совершённых ошибок, – в планах было только наращивать масштабы, а значит, перекраивать нужно было всю систему сверху донизу. Пока истребление демонов выглядело, как местечковое сборище охотников-энтузиастов. А ведь в одной столице, по оценкам Министерства милосердия, тварей от ста до двухсот тысяч! Одна цифра должна была будоражить умы гвардейцев и заставлять их чуять серу повсюду.

И это только Дин-София, а впереди и другие имперские регионы. Ровин, Ядрог, степи Надийяра, армьезонские бухты, в конце концов, родной Левен... Размах проблемы был огромен: Мандорфу ежедневно приносили новости со всех уголков страны, где бы ни приключилось очередное происшествие с магией. Работы было куда больше, чем может охватить человеческий разум. Впрочем, и у Феодории в арсенале были не только люди.

– Ты недооцениваешь Недича, – хмыкнул он. – Если сегодня всё получится, я тебе гарантирую весьма интересное продолжение. Скажем так, результат может стать ещё одним прорывом для Феодории.

– Слышал, слышал что-то такое... Так тебе подкинули вещицу прямо из Института? Значит, Недич не забросил разработки?

– Уверен, – твёрдо сказал Мандорф. – Ивар не из тех, кто оставляет перспективные идеи. Кто знает, может быть, им понадобится подопытный материал.

И добавил вполголоса:

– Не имеет значения, живой или мёртвый. Так мы освободим хоть немного места в Риффенсдаге.

– Вот это уже дело, – оживился Рутковски, – Ладно, уговорил. Пошлю ему телеграмму, состыкуем расписания–

– Нет нужды, – Мандорф сверкнул на него глазами: – У тебя есть приказ. Жду отчёта о поисках, и как можно скорее. С Иваром я и сам поговорю на досуге.

Дождавшись, пока Рутковски неспешно поднимется со стула, он пожал тому руку на прощание. Ладони обоих задержались чуть дольше, чем положено было министру и главе Правительства.

– Да славится Феодория, – кивнул Рутковски, направившись к двери. Механический глаз его скрипнул, бросил взгляд на камин; блик от пламени подсветил его, придал одухотворённый блеск. На короткий миг показалось даже, что тот живой, просто обрамлён оправой... Мандорф опомнился и моргнул. В последнее время он придавал лишние смыслы тому, что в них не нуждалось.

Притворив дверь, он ещё долго наблюдал за камином и спавшей Гретой. Облака подозрений сгущались в тучи, стирая прочь былой расслабленный дух. Он доверял Рутковски. Доверял Блашкевичу, Ивару и остальным министрам. Доверять научила война – без этой веры, безусловной и преданной товарищу, выжить в окопах было невозможно...

Правда, и Нестору Петку он тоже когда-то доверял.

– Похоже, только ты у меня и осталась, Гретхен, – вздохнул Мандорф, – Только ты.

Сонная, она удивлённо подняла голову, когда он принялся трепать плюшевые уши. Должно быть, думала – старый ты дурень, предаёшься этим телячьим нежностям. Присутствие Греты, сперва обещавшее охрану и контроль, уже давно превратилось в иное: бессловесная, она вместо того стала ему мохнатым исповедником. Хотя иногда Мандорф задумывался над настоящим исповедником, священником или монахом. Те хотя бы не могли сделать луж на его роскошных коврах.

– Нельзя! – рявкнул он, когда увидел, что Грета пристроилась в знакомой позе, – Быстро на улицу!

Подхватив поводок, он ринулся из кабинета прочь. Выгуливал собаку Мандорф сам; не хотел, чтобы она по-прежнему была на совести его охраны. С того дня в парке он принял решение, что ей нужен хозяин, в полном смысле этого слова. Выводить её в запорошенный снегом внутренний сад было не меньшей его обязанностью, чем отдавать приказы.

– Рядом, – скомандовал он, возвращаясь из сада обратно в рабочие коридоры. Грета следовала за ним с важностью местного чиновника. В тишине канцелярии где-то мерно стрекотали печатные машинки; стук их согрел сердце не хуже полкового марша. Солдаты из его прошлой жизни всего лишь сменили мундиры, и нельзя было давать с ними слабину. Не теперь.

— А, дон канцлер, — неожиданно послышалось за спиной, — Вот так встреча. Вы разве не по уши в убийствах и арестах?

Голос Юсуфа Элерди сейчас хотелось услышать меньше всего. Он обернулся; министр благоразумия стоял у входа в зал заседаний иностранных делегаций, украшенный зелёными таманскими флагами.

— Заметьте, не я это сказал, — изогнул бровь Мандорф.— Если при виде меня вам приходят на ум убийства, то моё вам сочувствие, Элерди.

Натянув Гретин поводок, он направился дальше по коридору, и не думая задерживаться для собеседника. Элерди сам вышел из темноты мягким кошачьим шагом; в рукопожатиях нужды не было, и вместо приветствия они обменялись холодными взглядами. Слишком многое отличало их, несовместное, как несовместны два вида в природе, соседствующие в одной пищевой нише. Раду любил говорить о них, как о концах одной подковы, близких друг к другу и равноудалённых от короны. О том, что одна мысль о близости к Элерди его оскорбляла, Мандорф предпочитал молчать.

С выражением чувств у него были свои методы. Он ослабил поводок, и Грета тут же потянулась к штанинам твидового костюма, интересуясь новым знакомцем. Элерди заметно побледнел.

– Вы с собакой?

– Прекрасная порода, не правда ли? Спокойно, Гретхен! Да вы не бойтесь, вас она не тронет.

– Д-да, – нервно улыбнулся Элерди, – Конечно. С-славная собака...

Грета тщательно обнюхала его ноги, и он застыл, напряжённый, как часовой на посту. Мандорф прекрасно знал, что министр благоразумия собак боится, – секретные службы давно доносили самые интимные из его тайн. С нескрываемым удовольствием он теперь наблюдал, как овчарка крутится вокруг Элерди, а тот трепещет, бледный и взъерошенный, как загнанный тетерев.

— Так чем обязан вашим обвинениям?

— О, это не обвинения, а констатация фактов, – пыхтя, Элерди наконец вырвался вперёд, брезгливо оглядывая свои штанины. – Две сотни потерпевших за прошедшие сутки? Впечатляюще.

— Лучше, чем ещё одна смерть. Мы что, меряемся цифрами?

— Почему бы и нет? Вот вам мои, дон канцлер. Хотите знать, сколько писем мой отдел получил из умарата? Двести сорок одно, не считая бесчисленных нот протеста. Мои работники сбились с ног, печатая ответы, а меньше почты не становится!

Коридор вёл дальше направо, в просторную мраморную галерею. Стены, продолжая крыло для дипломатических визитов, всё ещё пестрили проклятой зеленью с львиными головами.

— Впрочем, куда интереснее динамика их тона, — добавил Элерди. — Если до этого речь шла об осторожных вопросах, то теперь они не сдерживаются. Кое-где магистры уже откровенно угрожают. В их руках поставки нефти и, позвольте напомнить, Великая княгиня-

— Разве не для союза заключался этот династический брак?

— А им этого достаточно? При всём уважении к Её Высочеству, она даже не освоилась в своей роли супруги. Таманам понадобится доверие, время. Не ваши... дерзкие выходки.

— Доверие, — отрезал Мандорф, — Не строится на пропитанной кровью земле. Дипломатия — не трусливые уступки ради того, чтобы избежать ножа в спину. Мы предложили умарату защиту от Мангазеи, Саркофаг, императорскую кровь! Вы что, до сих пор не объяснили им, что пора захлопнуть этот бездонный рот?!

Изумрудный фон флагов заслонила широкоплечая фигура. Элерди вышел вперёд, только покачивался перед глазами его низкий хвост из каштановых волос. По надийярской моде он вплетал в волосы несколько бусин, за что получал пополам насмешек и комплиментов; надийярцы вообще любили пестроту как нарядов, так и речей. Юсуф Элерди, родившийся в приграничном с умаратом городке, был им до последней капли крови.

— А, вы до сих пор думаете, что мы вправе диктовать условия, — мрачно сказал он, — Похоже, сегодня я ваш вестник дурных новостей. Чем меньше в умарате серебра, тем неспокойнее их демоны. Тем короче терпение самих таманов, соответственно. Знаете, как именно оно лопнет?

— Запасов нефти в стране достаточно.

— Пока достаточно, дон канцлер. Просто представьте этот финал. Встанут не только ваши любимые Дауэры, но и весь общественный транспорт. Остановятся заводы, погаснет свет...

— И наступит конец времён, обещанный Трактатом, — громко фыркнул Мандорф, — Не знал, что мы обязаны всем и вся таманской нефти. Интересно, как же Империя пришла к расцвету без неё?

— А вы всё шутите, — покачал головой Элерди, — Словно намерены смеяться последним.

В тоне его голоса едва уловимо зазвенел металл.

— Одного я никак не пойму. Ради чего эти риски и ребячество? Старой мести? Бросьте, Мандорф. Фигуре вашей величины не к лицу смешивать личное с политическим.

— А вам, значит, проще продавать совесть, — отозвался Мандорф, — Раз уж мы заговорили о цифрах, было бы любопытно узнать её сумму в кронах. Два миллиона? Больше? За сколько вы продадите им серебряный запас страны?

Галерея закончилась у арки в следующий коридор, сворачивавший налево. Подковообразная форма канцелярии позволяла делать в таких уголках небольшие зимние сады с панорамным стеклом. Мандорф позволил министру благоразумия пройти через арку, остановился у ограждения, оплетённого экзотической лианой. Маленькая табличка внизу гласила, что листьев его лучше не касаться: растение было ядовито.

Жаль, что Элерди прекрасно читал как по-тамански, так и на многих других иностранных языках.

— В отличие от вас, я забочусь о процветании Феодории, — бросил он. — К чему эти траты серебра на оружие? Даже захудалый умарат использует его, чтобы превратить демонов в рабочую силу. Лишние руки и мощь, так нужные в производстве! А что же делаем мы, отправляя их в утиль?

— Мой опыт говорит мне, что из крысы лошади не слепишь, — повёл плечами Мандорф. — Что же, разве умарат впереди всего Побережья по производствам? То, что таманы используют тварей, очевидно не даёт ни тем, ни другим никаких преимуществ. Разве что, пожалуй, в военном деле... Но вы, наверное, совсем не помните военных времен. Иначе бы не несли такую чушь.

Гримасу на лице собеседника он оценил, спрятав улыбку в бороду.

— К слову, давно не видел на вас мундира, Элерди. Неужто его совсем изъела моль?

Сверкнули стёкла очков: министр круто обернулся, не скрывая затаённой злобы. Вдвойне веселило, что Элерди вообще носил очки. У них всех после войны ослабло зрение, но нацеплять на себя стекляшки решались лишь слабаки или откровенные инвалиды.

Фронт для майора Элерди был больной темой. С передовой его уволили из-за нервного срыва — психику подорвало стрессом военной мясорубки, лишив всякой надежды на высокий чин. Говорили, дело едва не дошло до дезертирства.

– Как типично для офицера мерять всех по единой мерке, — ядовито заметил тот. — Мундир я не ношу из гуманистического принципа, и только. Смейтесь сколько угодно, Мандорф, но я сознательно отказался от стези, плодящей насилие.

— Даже, если только ей можно победить иное насилие? Ну и ну. Гуманизм? Я больше бы удивился, увидев у вас таманское подданство.

— О, вам это слово незнакомо, — как-то зловеще улыбнулся Элерди. — И почему-то я не удивлён. Не беспокойтесь, Мандорф, вам термин ни о чём не скажет — боюсь, вы вообще не способны его понять. Это вы ведь, кажется, в своё время отказались от родного брата...

Заткнись.

— ...Лишь за то, что он отказался от карьеры офицера и запятнал имя семьи...

Заткнись, или я снесу тебе башку.

— ...Я прав, маленький канцлер?

Терпение у него лопнуло. Щека вспыхнула, и корки обожгло фантомной памятью боли. Чего стоило не поддаться, не оборвать парочку-

— Умолкни, — рыкнул Мандорф — и порадовался, что смог удержаться от грубости.

Путь продолжился, слепой и торопливый. На мгновение он забыл, что вокруг бархат ковров и мрамор канцелярских колонн. Белым пятном воспоминаний их сменили билеты – Мангазея, Понти, умарат, бесчисленные гастроли... Призрак сквозняка, гулявшего в их общей детской. Далеко в Левене она до сих пор стоит, неубранная и забытая с тех пор, как...

Нет, нельзя было вспоминать об этом. Сердце жгло больнее, чем от ожога магическим огнём. С трудом вернулся он к деловому тону:

— Заикнётесь об этом ещё раз, Элерди, и пожалеете, что появились на свет.

— Интересно, что сказал бы на это Его Величество, — хмыкнул тот. — Похоже, стоит рассказать ему эту презабавнейшую шутку. Я как раз в последнее время при виде вас думаю об одной вещице...

— Сомневаюсь, что хочу знать, о чём именно.

Он прошёл сквозь зелень сада, легко открыл дверь, ведущую в следующий коридор. О ступеньке на деревянном пороге Мандорф предупреждать не стал. Элерди с высоты роста её не заметил и помянул Тиамат себе под нос.

— На одном из Кифейских островов есть любопытная игрушка, — всё равно сказал он. — Бумеранг, так называют её дети. Эта изогнутая деревяшка, как ни старайся изменить её полёта, всегда возвращается в руки игроку. Бумеранг в определённой мере удивительно похож на природу власти.

— Как то?

— Не заставляйте меня прибегать к вульгарностям. Вы прекрасно знаете, — Элерди приблизился, сверкая щёлками тёмных глаз. — Власть, построенная на страхе, страхом же и обернётся. Рано или поздно за установленные правила придётся платить вдвойне.

Ответ позабавил Мандорфа так, что он не сдержал сухого смеха.

— А страху вы противопоставляете слабость, — отсмеявшись, заключил он. — Слабость, что дураки любят называть милосердием, гуманизмом и прочими пустыми словами. Да и кому мне придётся платить? Не вам ли? Пытаетесь намекнуть, что в эту игру могут играть двое?

— Трое, — поправил Элерди. Рот-бритва оскалился опасным лезвием. — Две пешки и один король, в нашем случае император. Если вы ещё не забыли, кто в этой стране носит корону.

— Амнезией я не страдаю, — холодно произнёс Мандорф, — И вам желаю того же. Вижу, вам нравится считать, что вы заполучили дружбу Его Величества?

— Смелый вывод. Я ещё не ответил, а в вас уже проснулась ревность? Полно вам, Мандорф. Не отказывайте Его Величеству в независимости... Или хотя бы попытайтесь.

Коридор вёл их по широкой лестнице, застеленной алым ковром, и дверями из красного армьезонского ясеня. За ними начинались кабинеты лично канцлерского крыла.

Шаг на ступени, пусть и нетвёрдый, Мандорф сделал первым.

— Скорее, в его излишней доброте, — сказал он, —Осторожнее, Элерди. На этой груди уже пригрелась одна змея. На вашем месте я бы запасся противоядием.

Тяжёлые двери он распахнул с гостеприимностью самого любезного из хозяев. Элерди проходить вперёд не стал, как-то сгорбился на короткий миг. Внимание его привлек массивный штандарт на одной из стен. Двуглавый феодорский дракон на алом фоне смотрел по разные стороны: в глубину коридора и к массиву ступеней, в прошлое и будущее, в смутную пелену сомнений и опрометчивую решимость.

Неторопливым шагом министр приблизился к нему, рассматривая со скучающим видом. Нос вдруг почувствовал запах табака. Элерди, кажется, курил трубку.

– Позвольте мне поделиться одним наблюдением, дон канцлер, – произнёс он, – Любопытством натуралиста в какой-то мере. Знаете, я давно наблюдаю за этой змеёй, и, увы... Не первый год бедное создание отчаянно пытается отрастить крылья. Жалкое зрелище... Похоже, змея не знает, что даже с крыльями ей никогда не удастся стать драконом.

Тишина повисла между ними ледяной вуалью. Мандорф остановился напротив, поднял голову к имперскому знамени.

– Крыльев ей и не нужно, – проговорил он, – Ни к чему существование подобных уродов. Говорите, вы натуралист? Значит, должны знать, что эволюции свойственна удивительная логичность. Любой существующий вид выполняет полезную в его полномочиях функцию. Дракон, например, в силу размеров едва ли способен наносить удары исподтишка.

С минуту Элерди изображал, что его не услышал.

– Время покажет, – пробормотал он, и Мандорф охотно кивнул:

– Несомненно. Пришлите мне отчёт по переговорам завтра, дон Элерди. Посмотрим, так ли страшен таманский гнев, как его малюют.

Прошлое давило в висках, ныло, подпитывая горечь. Мрачные предчувствия курились в разуме, разрастаясь в тишине коридоров, призрачно-зелёных от тусклых настенных бра. Не слишком ли много совпадений для одного дня, подумал он. Мог ли Элерди знать, что он распутывает опасный клубок – и поэтому бахвалиться связью с Раду?...

Нет, рано. Рано искать связь там, где её может и не быть. Это всё паранойя, осевшая с запахом табака в ноздрях. Мандорф заглянул в приёмную, приглушил верхний свет. Его секретарша изо всех сил пыталась побороть зевоту, печатая последние из телеграмм.

– Донна Книшевски, – позвал он, и та подняла брови, обведённые чёрным карандашом. – Заканчивайте с работой. До комендантского часа сорок минут.

Возражать Книшевски не стала и засобиралась, раскладывая бумаги на завтра по нужным папкам. За окнами шуршали шины, повизгивали гудки авто, увозивших последних из работников канцелярии.

– До завтра, – кивнул секретарше Мандорф и, пропустив её в дверном проходе, напоследок окинул приёмную взглядом.

Прошлое пряталось по углам, ожидая нового часа для того, чтобы всколыхнуть старые страхи. Оно не уходило никогда. Прошлое было зверем, диким, напуганным, требующим приручения, – вовсе не овчаркой, послушной и готовой уступить. Возможно, Элерди был прав: некоторым было проще забыть своих чудовищ. Мандорф выбрал посадить своё собственное под удобный ему замок.

Далеко внизу, у окон канцелярии, зарычали двигатели автомобилей. Он закрыл кабинет и спустился по мрамору ступеней, выскользнул между гигантскими колоннами входа, отбрасывая десятикратно большую тень. Вознек уже ждал его. Мандорф открыл дверцу Дауэра и начал было забираться внутрь, но вдруг замер.

Ветер едва заметно всколыхнул ветки кустов живой изгороди. Шорох выходил неспокойный. Заскулила Грета, забившись под заднее сидение; в заснеженных кустах хрустнула пара веток, и на мгновение показалось, что там кроется нечто.

Призрачное, незримое. Угрожающее.

– Домой, Вознек, – скомандовал шофёру Мандорф и ещё пару мгновений всматривался в темноту, но так толком ничего и не обнаружил.

До самого конца пути в сумерках ему мерещились силуэты, трепетавшие смутными образами в огнях фар.

***

Тени, что ринулась по следу его авто, он уже не увидел.

Полная луна выплыла из-за туч и зловещим фонарём повисла в грифельно-сером небе. В свете её должен был показаться силуэт, – длинный, массивный, с не по-женски размашистой грацией. Вместо него же теперь трепетал полупрозрачный воздух, выдав лишь края иллюзии.

Она была готова. Охота, наконец, началась по-настоящему.

Визжали шины, пока Дауэры летели по переулкам; большими прыжками пантеры она неслась на четвереньках вслед. Плёнка маскировки стоила ей последних крох магии: пришлось уничтожить леденцы из ридикюля, в надежде, что сахар придаст сил. Надолго их не хватит, но сейчас Гела об этом не думала. Погоня будоражила кровь; слишком давно она не позволяла себе размяться, как следует. В кои-то веки почувствовать себя хищником, а не жертвой...

Показался чёрный бампер, и она сгруппировалась, замерла перед последним рывком. Не впервой ей было забираться в чужие жилища таким способом, обходя все проверки на въездах. И вот теперь – логово канцлера... Взглянуть бы на его лицо, когда он узнает, кого подцепил себе на хвост.

Сразу после того, как они с Йозефом выберутся оттуда. В голове вспыхнуло старческое лицо, скрипка, добрая усмешка...

– Я иду, дядюшка, – выдохнула Гела – и прыгнула.

Нырнув под последний из Дауэров, она зацепилась за балку рамы и повисла, умостив пятки за рессоры. Затрепетала, как бешеная, ткань юбки; в ушах засвистело оглушительным гулом вала. Щёки оцарапало гравием, пулями летящим из-под колёс, в глаза метнуло искрами.

Только бы не шевелиться. Не шевелиться! Если она свалится, то ей конец!

– Чтоб тебя, – выругалась она, когда Дауэр тряхнуло, как погремушку в руках ребёнка. Вокруг проносилась столица – её суматоха, последние запоздавшие гуляки, крики жандармов – одна огромная, грохочущая деталь на конвейере времени. Кто-то выкрикнул ругательство, убежал, гулко стуча сапогами...

– Прое-зжай! – услышала она окрик, и шум города постепенно утих. Они выехали за город, поняла Гела; ветер завыл, яростно окатывая конечности ледяными потоками. Сколько ещё они будут в пути? Сколько сил хватит ей, чтобы не рухнуть?

План её, состряпанный наспех, был прост. След не дал ничего, кроме ниточки на Карлплатц, где она кружила слепым щенком, чувствуя, как обрывается магическая дорожка Зова. Иного выхода, как всё-таки послушать подозрения, у неё не было. Надо было искать подземелье, и искать его там, где просила очевидная логика.

Что есть сил цепляясь за балку, Гела прикидывала, как далеко находится канцлерово поместье. Даже сквозь толщину стёкол авто она слышала чёткое «Домой!». О доме его, как таковом, по крупицам упоминали в прессе – роскошная вилла за городом, выстроенная столетия назад. Возможно, когда-то родовое имение обедневших аристократов, выкупленное за бесценок... Как полагается, оно должно быть со столовой, бальной залой, чайной и галереями, полными безвкусного барахла.

И подземельем. Конечно, без него не обойтись. В далёкие времена в них создавали склепы и усыпальницы для умерших; сейчас аристократы чаще устраивали внутри винные погреба. Альберт Мандорф, похоже, нашёл ему другое применение.

– За-езжай! – раздалось за скрипом рессоров, и Дауэр резко сбавил ход. Выхлопная труба чихнула, взметнув облако дыма, и Гела поперхнулась, едва не закашляв вслух. Пришлось сдержаться; от потуги на глазах выступили слёзы.

Сквозь пелену их она вдруг стала видеть больше, чем мелькающие пятна. Показались сапоги – одна, вторая, третья пара. Залаяла собака. Завизжали петли тяжёлых ворот...

– Здра– жла– дон– генерал-

– Вольно, – ответил знакомый голос, – Лински, за мной. Раздать обычные указания и проверить караулы. Гретхен, пошла!

Чёрную махину металла качнуло усилиями тормозов. Застучали подошвы сапог. Пришло время убираться: она ослабила хват, подгадала момент, чтобы аккуратно спуститься на землю. Проверила маскировку – на месте рук подрагивал лишь ноябрьский воздух. Значит, выдержала...

Мотор вдруг снова заурчал, и она поняла, что авто будут отгонять. Гела глянула из-под капота: сапоги, мраморные ступени массивного крыльца, собачьи лапы. Снег. Пошёл снег, ещё один её заклятый враг – следы на нём могут увидеть так же легко, как днём.

Увидев небольшой карман у сточной трубы, она юркнула внутрь. Только очень внимательный глаз заметил бы, как подрагивает воздух по форме её силуэта; по счастью, местная охрана была занята досужей болтовней.

– ...Ну, как продвигается второй сектор?

– Сто шестнадцать за ночь! Ты когда-нибудь слыхал такие цифры? – кто-то из гвардейцев щёлкнул языком: – Сто шестнадцать тварей. Дожили!

– А говорят, скоро прикроют лавочку, – ввернул другой. – Гадину-то нашли. Друг в жандармерии, грит, уже и ориентировка есть. Баба с косой, чернозадая, высоченная – футов шесть, не меньше...

Ну и новости. Это было вопросом времени, мрачно подумала Гела. Хорошо, что она успела улизнуть из Килика до того, как проснулся город. Как-то там сейчас младшие и бабуля, как справляются с Куполом? Дай Тиамат, его починят, и всё вернётся на круги своя. Но надолго ли?

Нет, нельзя медлить. Завтра для её семьи может не наступить. Соберись, приказала себе Гела, ты здесь ради дела.

Как можно быстрее она достала из кармана дядюшкину трубку. Затянулась, задержала дыхание... Лошадиный дух отчётливо щекотал ноздри – знак, что она на верном пути. Только бы ей, одурманенной надеждой, не забыть об осторожности. Не теперь. Не здесь.

Будь у неё возможность, она бы обнаружила это место ещё днём, но ей не повезло. Тиамат побери этого канцлера! Она рассчитывала, что он живёт по обычному светскому распорядку: возвращается домой к вечеру, переодевается и непременно отправляется на какой-нибудь светский раут. Глядишь, в это временное окно Гела и смогла бы проследить, куда уезжает его Дауэр, и, пока канцлер благополучно веселится в другом месте, остаться в его доме... Но нет, ему вздумалось торчать в канцелярии допоздна и уехать только глубоко за полночь. Для Гелы это добавляло одну маленькую, но крайне неприятную проблему, осложняющую план.

Ту, что сейчас наверняка сменяет мундир на пижаму и отправляется спать. Что означает повышенное внимание стражи, а, возможно, и смену караула посреди ночи. Как много здесь гвардейцев вообще? Судя по окружающей обстановке, поместье кишело охраной в чёрных шинелях. С некоторыми были автоматоны, но не со всеми: в такой снег технику явно старались беречь. Вжавшись спиной, она пошла по следу, мелкими шажками вдоль стены, попутно оглядываясь вокруг.

Трудно было судить, что за здание за её спиной, но высота забора подсказывала о масштабах. Высокий, в два этажа, сплетённый из ажурных кованых стержней, он явно был серебряным – иного от резиденции Альберта Мандорфа не ожидаешь. Через каждые несколько футов вдоль него располагались смотровые вышки с дозорными; холодные лучи прожекторов жадно, как рыбаки, ощупывали в поисках наживы чёрное море ночи.

Лезвие одного из них прошло прямо над головой Гелы.

Ах!

Будь она зрима – точно бы оказалась с подсвеченной гривой волос. Пригнувшись, побежала дальше, засеменила гуськом... След вёл, вёл в неизвестность, светился в демонских глазах петляющими узорами...

В носу вдруг засвербило так колко, что она остановилась. Душок подступил к глотке, близко и оглушающе громко. След вёл прямо к подвальчику, утопленному в цокольном этаже, и железной двери, увешанной обилием замков. Стальные шестерни громоздились друг на друге гротескным уродством, кроваво ржавея на кончиках зубцов. Ничего, похожего на замочную скважину, в них не виделось.

Непростая дверь. Явно ей нужная. Но как попасть внутрь без ключа – и без отверстия под него?

– Эй, Рихард! Не спи!

У входа её стояло двое гвардейцев. Один, чуть более усталый, похоже, сдавал пост второму. Оба спешно докуривали свои сигареты, небрежно сыпля пеплом на снег.

– Всевидящий Филип был вчера, – инструктировал второго первый. – Ну и допросец устроил, скажу я тебе. Криков было... Портвейна-то у тебя не найдётся?

– Я н-не брал, – заикнулся второй и с явным трепетом воззрился на первого.

– Зря, зря. На вот, возьми, – из кармана в карман перекочевала фляга. – Пригодится. Сказали, вечером придёт сам. И тварь, похоже, живой не выпустит...

Кишки скрутило железным кулаком. Канцлер Мандорф придёт сюда совсем скоро. Придёт, чтобы – что? Пытать? Издеваться? Что за чудовищные зверства творит этот человек?

Не чуя ног, она двинулась ближе. Первый сунул руку в карман шинели, коротко кивнул второму:

– Бывай, Рихард. И не вздумай кемарить, иначе можешь прощаться с гвардией! Слыхал, самого Петку с поста двинули? Чего вылупился, правду говорю! Тоже недосмотр, и вот тебе результат! Так что смотри мне!

– Б-бывай, – вяло махнул рукой в рукавице Рихард вслед уходящему товарищу. Постояв ещё пару мгновений, он таращился светлыми, испуганными стекляшками глаз в темноту – не подозревая, что смотрит прямо на Гелу.

Началась пурга. Она поёжилась под маскировкой, чувствуя, что силы начинают таять. По-хорошему подпитаться бы ей, напиться крови, как следует... Сейчас перед ней только этот лишённый, но кто знает, сколько их за дверью?

Мальчишка ещё совсем. Как его, Рихард? Вон, только-только пробились светлые усы. Жалость... Жалость зашевелилась в сердце, глупое, лишнее чувство, подцепленное заразой от людей. Али, тоже юнца, они бы не пожалели.

И всё же...

Слишком рискованно для нападения, пока вокруг полно прожекторов. Убийство заметят сразу, и тогда прикрытию конец. Нет, всегда есть оружие попроще, да и магии оно отнимет немного. Стало быть, сегодня парнишке повезёт.

Здравствуй, Рихард, мысленно сказала она, глядя прямо в розовое от мороза лицо. Контакт сработал – гипноз всегда получался у неё лучше прочего. Магия легко потекла гвардейцу в мозг, и он закрутил головой:

– К-кто здесь? – но ответом ему был только скрип снега под ногами.

Не бойся, Рихард, прибавила Гела. Не бойся. Просто открой мне дверь... И не шуми...

Послушно зазвенели замки. Рихард, одурманенный, стянул рукавицу, вытащил из кармана какую-то странную пластинку. Приложив её к одной из шестерней, он подождал какое-то время... И дверь застучала, разбуженная усилиями.

Такого устройства ей ещё не встречалось. Скрипнули петли, и полотно отворилось, открывая нутро коридора. Гела юркнула внутрь – и напоследок закрепила гипнозом:

А теперь спи, Рихард... Спи, и не вздумай мешать...

Оказавшись внутри, она уже забыла о гвардейце. Тёмная кишка коридора вела вниз, едва подсвеченная тусклыми лампочками в белёном потолке. Каменные ступени в какой-то момент превратились в стальной каркас. Спеша, Гела не посмотрела вниз – и гулко шлёпнула ногой по решётке.

Проклятье.

– Рихард, ты? – окрикнул голос внизу, – Замёрз уже, что ли?

Нет, не голос. Голоса. Разговаривали несколько: усилив слух, она разобрала три мужских тембра. Наверное, охрана подземелья – и вместе с ними какой-то грохот. Звон металла и...

Рёв. Чудовищный рёв, знакомый до боли. Она одновременно узнала и звук, и его причину: когда-то Гела кричала так и сама. Звон металла оказался звоном серебряных цепей.

– А ну заткнись, скотина! Эй, Войцех, поддай напор!

Я иду, я иду, повторила она. Так, наверное, молились Старейшины перед боями с лишёнными.

Прокравшись по лестнице, она, наконец, увидела то, зачем пришла. Догадка оказалась верной: это и правда было подобие тюрьмы, полной отдельных камер. Гулко гудели генераторы, подавая в крохотные лампы ледяной свет; в углу стальным манекеном поблёскивал автоматон. Устройство помещений, пусть и напичканных техникой, напомнило ей Диляр-Бакыр, и Гелу окатило холодным потом.

Те же серебряные коробки камер, напоминающие гробы. Полная изоляция арестантов от внешнего мира и от друг друга. Те же окошки-кормушки для подачи еды, засовы с её руку толщиной... Широкие трубки проводов... Нет, вот это отличалось. Похоже, очередная из феодорских технологий, а те не предвещали демонам ничего хорошего.

В одной из камер звякнули цепи, и у неё непроизвольно зачесало шею. Шагрень шрамов давно затянуло, но тело помнило всё.

– Хороша приблуда, – протянул один из охранников, – Слышишь? Притих, что битый пёс.

– Будет шуметь, подбавь ещё, Войцех, – добавил второй, – Только ты с ней и управляешься, не считая главного. Заметит – повысит тебя, умника, кхе-кхе...

Звук, что раздался вслед их голосам, разбил ей сердце. Скулёж, прерывистый и жалкий, всхлипы... Она никогда не слышала, как плачет дядюшка Йозеф. Всегда неунывающий, он разве что злился напоказ. Но слёзы...

Ярость и боль вспыхнули в ней топливом, давно ждавшим своей спички. Контроль ослаб; иллюзия начала таять, обнажая руки. Магия растворялась, расползалась, как старая ткань, больше ей не подчиняясь.

Показались ноги, икры в чулках, пальто и кудри. О, нет! Голова закружилась, но Гела удержалась, ухватилась за угловатые перила. В груди чёрным пятном стала расползаться паника. Охрана ещё её не видела, но это ненадолго. Одно движение, и она-

Чего ты боишься? Лишённых? В самом деле?

Голос, спросивший это, шипел – боиш-ш-шься – как притаившаяся в траве сумеречная гадюка. Вмиг собственный страх показался форменной глупостью. Грохот его в ушах сошёл на тонкий писк, пока не стих окончательно... И не сменился Зовом.

Зверь в ней заурчал, чуя близость сородича. Ты голодна, напомнил он. Ты не питалась слишком давно, дитя. Дай мне крови, и я помогу-

– Эй, Войцех! Что там за шум наверху?

Не сейчас, возразили остатки разума. Она пыталась, правда пыталась действовать скрытно; работа с кровью была риском на грани с безумием. На воспитание выдержки ушли годы, и Гела привыкла работать с холодным, ясным, как небо в предрассветные часы, разумом. Подпитка прямо по ходу дела давала всем демонским инстинктам зелёный свет.

В прошлый раз это кончилось очень плохо. Вспомнилось лицо той лишённой, оторванная челюсть... Разгромленный особняк...

Кровь. Много крови. Её пища.

В Имране она просчиталась. Позволила себе медлить. В этот раз всё будет иначе. Так, как хотела бы этого мать... Так, как действуют пери.

– Иду, – буркнул, по-видимому, Войцех, поднимаясь по лестнице. Ближе, ближе, ближе к ней в лапы. Нет, уже не к ней.

К чудовищу.

Показалась гвардейская фуражка. Плечи в погонах. Бледное мужское лицо, воротник мундира-

Сейчас!

– А-а-а! – успел завопить гвардеец, когда она обнажила клыкастый рот – и набросилась на свою добычу.

Клыки с хрустом впились в мягкую плоть, вгрызлись в нежное молодое мясо. Солоновато хлынуло на язык, пролилось в глотку вкусом долгожданной свободы... Сила заревела в ней ураганом, и Гела блаженно замычала от удовольствия.

Всё это время Лилит была права. Как можно было бояться своей природы?

– Тревога! Чудови-

Криков она не слышала. Пила, пила жадно и с аппетитом, не помня, как разрывала на части людскую тушу... От крови приятно закружило в голове, придало смелости и удали; она едва покончила с одним, как второй захлебнулся воздухом, насаженный на её когти. Третий попытался вытащить винтовку, но не успел. Из распоротого брюха уже вывалились серые петли кишок.

Что трое людишек против настоящей пери! Тело металось быстрее, чем осознавал разум, огненной тенью расправляясь с фунтами мяса. Рвались руки и ноги, лилось багровым – питало её, от кончиков пальцев до самых корней волос. Зов взревел, и взревела она сама, диким, утробным рыком. Где-то на краю зрения мелькнул автоматон; Гела с лёгкостью отбросила его взрывной волной, точно надоевшую куклу.

Спустя вечность утихли лязги и людское дыхание. Казалось, и воздух замер, липкий, маслянистый, сладкий от торжества смерти. На когтях остались лохмотья лишёнских сухожилий; она сняла по одному, обсосала, смакуя кровь и ошмётки жира. Пальто запачкало бурыми пятнами, к ботинкам прилипли брызги кишок...

Поделом, с триумфом подумала Гела, поделом им всем.

Закончив, она утёрла кровавый рот, слизнула с губ остатки солёных капель. Теперь дело за малым. Магия клокотала в ней бурным потоком, едва не поднимая к потолку, и она ринулась на след.

– Дядюшка? Дядюшка Йозеф!

– Птичка! – раздалось из-за одной из дверей удивлённое, – Ты ли это? Вот уж не ждали, так не ждали...

Она бросилась к двери. Невыносимо было знать, что он здесь, совсем рядом – и всё ещё не с ней. Голос, хриплый от магии, не слушался и дрожал.

– Думал, мы тебя бросим?

– Лучше б и бросили, – звучал дядюшка как-то совсем обречённо. Незнакомо. – Без толку, птичка. Не вытащишь меня, горемычного...

– Прекрати, – поморщилась Гела, – Без тебя я возвращаться не собираюсь.

Чужое отчаяние выбивало её из колеи. Она пошарила в тряпье, оставшемся от мундиров: где-то здесь наверняка должны быть ключи от камер. Или не ключи? Тот гвардеец, кажется, обошёлся с входной дверью какой-то пластинкой...

Голову вело, в глазах мутнело с непривычки. Окрик дядюшки донёсся до неё, как сквозь ватную пелену.

– Ищешь чего? Не ищи, ключей у них нет.

– Как же они открывают камеру? – Гела бросила взгляд: в двери, как и на входе, тоже не было ни намёка на на отверстие.

– А им и не положено. Стоят, бдят, как бы не учинил я тут беспорядка. Я-то первое время пробовал, всё тут проверил, каждый уголок, входы-выходы...

Из-за двери послышался сухой, лающий кашель.

– Без толку. Стены из чистого серебра, им всё нипочём. На цепи сижу тут, что твоя псина, да жду гостей.

– А если взрыв? – прикинула Гела. Силы гудели, просились вложить их в чары помощнее. – Накинем на тебя защитный купол, я приложусь-

– Ну, если хочешь сделать из меня консерву, – интонация дядюшки ей совсем не понравилась. – Лучше открыть тебе дверь да самой посмотреть, что здесь творится. Канцлер и этот его дружок знатно со мной повеселились...

Канцлер!

– Это у него ключ? – сообразила Гела. Он что, не доверяет охране?

– Только его с ним и видел, – подтвердил мысль дядюшка. – Скоро он снова придёт сюда, птичка. Уходи, спасайся, пока не явилась эта сволочь!

Мокрый звук плевка шлёпнулся на бетонный пол.

– Чтоб его Тиамат драла в зад! Сам сдохну, но ничего ему не выдам, ни словечка. Так и передай старухе и остальным-

– Сам ей скажешь, как только вернёмся в Килик, – зашипела Гела, – А сейчас помоги мне. Что бы ни случилось, я должна достать этот проклятый ключ.

Подождать канцлера было её первой идеей. В жилах забурлило от азарта: она уже представила, как сможет заодно избавиться от источника всех их проблем. О, как сладко он будет кричать под натиском её клыков...

– Не вздумай, – словно прочитал её мысли Йозеф. – Собралась выжидать его здесь? С собой он приводит такой караул, что тебе не снилось. Человек двадцать, не меньше, и все вооружены. С ними тебе не управиться, птичка.

– Значит, отвлеку его, – тут же решила она. Выманить его в одиночку гипнозом? Что ж, это вполне ей по плечу.

Только найти бы для этого место поудобнее, чем тюремные казематы. Узкие коридоры, свет – не лучшие напарники для прикрытия.

– Как думаешь, где у меня получится его найти?

– Понятия не имею, – фыркнул дядюшка, – Но, раз уж ты ищешь ключ, попробуй-ка глянуть, что там у двери. Видал я, как он прощупывал где-то пониже середины...

– Сейчас посмотрим, – прищурилась Гела. Серебро блокировало магию, но не следы лишёнских пальцев, вполне осязаемые чутьём.

Сосредоточившись, она настроилась на Зов. Присмотрелась, шепнула:

– Yanzuhr! – и зрение обострилось, добавляя яркости красок. Зрачки по-кошачьи вытянулись; подземелье приобрело холодные оттенки – такие же, каким было на ощупь. На голубовато-синем полотне двери и правда виднелось лиловое пятнышко. Гела пригнулась: вблизи на нём нашлись два смазанных красных кружка.

Отпечатки пальцев канцлера. Она жадно вдохнула, едва не прижавшись к ним вплотную. Раз уж касаться двери нельзя, то пора положиться на её обоняние. Запах прокрался внутрь ноздрей гадкой, ледяной змеёй. Пустым, мыльным лишёнским ароматом...

Который неожиданно дал слабую, но заметную дорожку на полу.

– Есть! – ахнула Гела, поражённая удачей. – Есть след! Я смогу найти его прямо сейчас!

– Ты самоубийца, птичка, – вяло отозвался дядюшка, но она упрямо вскочила на ноги. До свободы его оставались считанные минуты.

– Я дочь своей матери, – усмехнулась она, – Расскажешь потом Фатиме, как кровопийца спасала твою шкуру. Как думаешь, она поверит?

– Ой, дурная, – заворчали из-за двери, и на душе у неё потеплело. – Дурная, что твой братец, да и сестрица не лучше. Иди уж, да не задерживайся!

Пришлось послушаться. В последний раз она окинула взглядом серебряный ящик камеры. Изо всех сил Гела взмолилась, чтобы он не стал дядюшке гробом.

– И да не убоится тот, кому послан Великий Дар...

– Ни огня, ни серебра! – крикнула в ответ она – и, скрепя сердце, вышла из тюремного коридора.

Теперь путь давался проще. Стало легче вернуться под маскировку, слиться с бетоном стен; ещё несколько охранников пали чарами её гипноза. Дверь, ведущая из подземелья, открыла лестницу наверх, и Гела осторожно поднялась в узкий холл, застеленный паркетом. Призрачная, под вуалью чар, она шла, и один за другим гвардейцы на её пути засыпали, склоняя головы друг другу на плечи.

След вёл ещё выше. У входа на второй этаж она заметила зеркало, гигантское, на вид старое, как сама Империя. Из богато украшенной рамы на неё посмотрела зияющая пустота.

– Отлично, – улыбнулась она себе. Чудо, что маскировка держалась так долго. Сил на гипноз ушло немало – охраны внутри было ещё больше, чем снаружи. Надо бы расходовать магию экономнее, прикинула Гела.

На всякий случай, сняв ботинки, она двинулась по паркету ногами в чулках. Теперь гвардейцы даже не обращали на неё внимания, – ни шорохи, ни силуэт не заставляли их отходить от дверей многочисленных кабинетов. Только у одного на посту не хватало чёрных мундиров. Как раз того, куда тянуло её чутьё.

Вместо гвардейцев там, как назло, дремала левенская овчарка. Проклятье! Дёрнулся кожаный нос, и Гела услышала, как зарождается рык в собачьей глотке. Ещё шаг, и псина почует запах демона...

– Тихо, – приказала она мысленно – и, не раздумывая, усыпила и овчарку.

Поток чар вышиб воздух у неё из груди, и в ушах зазвенело. Гела осторожно перешагнула через пушистое тело, так тихо, как только могла. Сколько она потратила на усыпление всех этих лишённых? Полчаса? Больше? Боги, эта чёртова собака была последней каплей для её Зова. Что, если на самого канцлера чар уже не хватит?

Тогда в запасе у неё минут десять, не больше, пока не истощится иллюзия невидимости. Что делать дальше, Гела пока боялась даже предполагать.

Она тихо толкнула створку: дверь оказалась не заперта. Сейчас или никогда, сказала себе Гела и осторожно заглянула в проём...

Внутри действительно оказалось логово Альберта Мандорфа, сизое от лунных бликов.

Его кабинет отличался от того, что она себе представляла. В полумраке виднелись очертания книг на стеллажах; должно быть, канцлер собрал целую библиотеку. Гела подошла, подвинула некоторые из корочек – и едва не чихнула от поднявшихся клубов пыли. Множество томов показались знакомыми: «История Феодории», «Диалоги» на языке Древних, свежее издание Трактата... Хватало и военной литературы, и философии. С удивлением она отметила «Закат Побережья»; из того, что Гела слышала от лишённых, немногие брались за этот увесистый кирпич.

Заглядывать в его святая святых ощущалось почти кощунством. Ей не должно быть дела до того, что интересно канцлеру, и всё же... Детали цепляли, заставляли задаваться вопросами. За шкафом показался комод с обувью, у которого притулились офицерские сапоги, поставленные на отдельную полку. Вблизи стало заметно, какой высоты их каблуки. Сколько они прибавляли к росту? Пять сантиметров, больше?

От факта невольно захотелось хихикнуть. У комода висел на плечиках китель, и сразу представилась чья-то заботливая рука, готовящая канцлеру костюмы. Но чья? Разве, что слуг...

Ты отвлекаешься, раздражённо напомнил Зов. Гела нахмурилась и тряхнула головой. В самом деле, слишком много чести его обиходу.

За шкафом послышался какой-то шорох. Вздрогнув, она заглянула за книжные полки... и замерла. Громады книг всего лишь были прикрытием настоящему кабинету. У большого окна виднелась укромная, увешанная картами комната...

И тёмная фигура, согнувшаяся над рабочим столом.

В тусклом свете настольной лампы он сидел, лениво вычёркивая что-то из пухлого блокнота. Странно было узнавать канцлера в этом человеке: сейчас это был совершенный незнакомец, расслабленный и усталый, в одних брюках и простой нательной майке. Вытянув ноги в домашних тапочках, он склонил голову, и пара седых прядей упала ему на лоб. Мандорф фыркнул, совершенно по-ребячески, сдувая их прочь. Зрелище походило на театр абсурда – и всё же почему-то завораживало.

Ключ. Ты здесь ради ключа, подсказал Зов. Забирай его и убирайся прочь.

И тут Гела поняла, что попала впросак. След она брала по отпечатку пальцев, и пользы от него больше не было. Что ж, пора пораскинуть мозгами без магических подсказок. Где мог храниться ключ от камеры со столь ценным узником, как дядюшка Йозеф? Если она верно представляет, что ключами тут считаются эти странные пластинки...

Она осмотрелась. Можно проверить ящики стола, если отвлечь его каким-то шумом. Разбить окно? Вышвырнуть парочку книг из шкафа? Отличная идея. Да, она как раз сбросит магией пару толстых томов.

Ещё лучше – прямо ему на голову, гнусно захихикал Зов.

Прежде, чем она настроилась, где-то у стены затрещало телефонным звоном. Мандорф встал, отошёл на звук; она инстинктивно отступила, попятилась от него прочь. Самое время воспользоваться моментом. Плевать, что он там делает у стены, хотя звонок продолжает трещать...

И Гела ринулась к столу. Потянув ручку первого ящика, она глянула внутрь: показались бесчисленные бумаги, целая россыпь ручек. Ни следа ключа. Она взялась за второй, и-

Дерево скрипнуло визгом, режущим по ушам.

Мандорф среагировал мгновенно. Вздрогнув, он тут же повернул глаза в темноту.

– Гретхен? – нахмурился он, – Что...

Чужое присутствие его чутьё уловило мгновенно.

– А, у нас гость. Теперь ясно, почему взбесился детектор.

Треск прекратился. Он покрутил что-то в стене – видимо, систему оповещения – и обернулся всем телом к комнате, словно не испугался вовсе. Что ж, она тоже не будет бояться. Страх испарился, растворился в выпитой лишёнской крови, как сахар в чае.

Отступив от стола, она неслышно пошла навстречу. Мандорф, явственно чувствуя тепло её тела, стал пятиться к книжному шкафу.

– Лучше бы тебе начать говорить прежде, чем о том пожалеешь. Чего ты хочешь, демон? Мою голову? Мои сведения?

Растерянный, растрёпанный, он показался вдруг болезненно уязвимым. Движения их снова напоминали танец, – шаг, поворот, ещё шаг. Не бажант, но куда приятнее, куда справедливее. Ещё шаг, и Гела нависла над ним, усмехнувшись разнице в росте.

– Свободу, – шепнула она, – Свободу для нас всех.

И вдруг заметила, как в кармане его брюк поблескивает серебряный прямоугольник.

Вот оно. Секунда на раздумья, и пальцы потянулись к карману. Она почти подцепила карточку, но тут-

– Что?! – дрогнул Мандорф, чувствуя движение, – Что это было?!

Рука его метнулась в темноту и перехватила запястье Гелы. О, проклятье!

– Вор?! Даже не надейся, демон!

– Отпусти! – зашипела она, но борьба уже началась.

Карточка исчезла в кармане сверкающей рыбкой. Мандорф бросился на неё с ожесточённостью пса; вслепую он пытался скрутить её руки, сбить с ног, ударить под рёбра. Гела нырнула вниз, но и он скользнул ей под ноги. Всё ещё невидимая, она упала, пытаясь достать добычу, – он не дал, на ощупь нанося удары, и они закрутились по полу волчком...

– Чтоб ты сдох, – рычала она ему на ухо, – Это за всех... За всех нас-

Силы у неё, утомлённой, таяли на глазах. Зверь обезумел, доведённый до точки невозврата, движимый одной целью: убить, убрать с пути ненавистного лишённого. Оборвать его жалкую жизнь раз и навсегда.

– Ach, mein Gott! – услышала она левенское наречие, – Du bisst...?! Ach!...

Рывок, и-

Она всё-таки победила. Прижав его к стене, Гела сжала руку на его горле, с силой подняла в воздух тяжёлое тело. Мандорф дёргался в её руках ужом, хрипел, пытаясь разжать пальцы. Мышцы дрожали, но вес его Гела не ощущала вовсе, – во рту уже потеплело от слюны и предвкушения его крови.

– Вот и всё, дон канцлер, – хрипло выдохнула она, – Настал твой конец. Хочешь что-нибудь сказать напоследок?

Круглые от ужаса, его глаза шарили по кабинету. Должно быть, чертовски страшно не видеть своего убийцу, только очертания, дрожащие в лунном свете. Мандорф побагровел, задыхаясь; на губах его запузырилась пена. Заходили желваки, очертились сухожилия на твёрдой шее...

– Оши... баешься, – просипел он, – Для меня это... только начало.

Рука его ударила по чему-то в стене...

И Гела заорала от боли.

Ливень серебряной пыли хлынул на неё с потолка. Тысячи огненных игл пронзили тело; ошпарило глаза, рот, нос, лёгкие. Она горела заживо. Кровь закипела, разрывая сосуды, кости, одежду... Чары невидимости, слетевшие с неё, как сорванная вуаль.

Во имя Матери! Это конец!...

Вздохнуть она не успела. К виску приставили пистолет, холодным дулом мазнув по коже. Мандорф метнулся к ней, закрыв свет лампы страшной тенью рока. Лицо его, ещё секунду назад растерянное, исказилось от злобного оскала.

– Ах ты, сука! Всё это время?! Кто тебя подослал?!

Напряжённый, как струна, он вдавил пистолет ей в висок железной хваткой. Только сейчас Гела заметила, что в его карих радужках бликуют светлые крапинки. В иной обстановке такие глаза можно было посчитать красивыми.

В эту минуту не было зрелища страшнее, чем глаза Верховного канцлера Феодории.

– ГОВОРИ!

– Никогда, – удалось выплюнуть ей через боль – и вдруг она заметила приоткрытое окно.

Стены уже наполнял топот сапог. Крики всколыхнули шум внизу, залаяла за дверью собака... Великая мать, ей точно не выбраться отсюда живой, если только-

Поздно. Зов сработал вместо неё. В минуты отчаянной опасности звериное реагировало раньше разумного. Она начинала превращаться: лодыжки вытянулись, когти прорвали ткань чулок. Зрелище Мандорфа шокировало, – бледный, он отшатнулся, пистолет в его руке дрогнул...

Одним махом Гела вырвалась из его рук – и, прыгнув на подоконник, толкнула створки.

– Ach, du teufellin! Verdammte teufellin! Halt!

– Великая мать, помоги мне, – прошептала она. Мандорф очнулся, рванул за ней, заорал:

– Стой, тварь! – и его рука почти схватила её за косу...

Но он не успел.

С хрустом из пальто вырвались кожистые крылья, и она взлетела из окна в тот самый момент, когда раздался выстрел. Ослепительная боль пронзила у лопаток, лишая разума... Она упала мешком на живую изгородь, воя от судорог. Перед глазами мелькали кусты и заборы, гвардейцы и автомобили, ворота, последняя надежда на свободу...

Конец. Ей точно пришёл конец. Сердце в груди стучало мерным набатом, в такт шагам человека, подписавшего ей смертный приговор.

– В подземелье, – раздалось над головой, – Подготовьте мою систему.

Удар приклада в затылок, и она провалилась в забытье.