5
Секунды превращаются в минуты, и я начинаю беспокоиться. Присев на край кровати, не знаю, что делать с соком. Снова встаю, оставляю графин и стаканы на столе. — Жан, тебе есть, чем дышать? Эй? Придвигаюсь ближе и легонько тормошу его ногу за икру. Нервный взбрык говорит о том, что парень к контакту не готов. — Можно мне побыть с тобой? Я не буду мешать, — говорю, а сам уже укладываюсь рядом на бок, подкладывая руку под голову. Тишина давит. Становится неловко от наглого вмешательства в чужое пространство, тем более, я бы сам не знаю, как поступил с человеком, не уважающим моё личное уединение. А может быть, он хочет, чтоб его нарушили. Не выгоняет же, да и до сих пор не накричал. Собираюсь с последними силами и тихонечко начинаю петь. On ira où tu voudras, quand tu voudras. Et on s'aimera encore, lorsque l'amour sera mort. Toute la vie sera pareille à ce matin Aux couleurs de l'été indien (Мы пойдём, куда ты пожелаешь, когда ты пожелаешь. И мы будем любить друг друга, даже если не станет любви. И вся жизнь будет, словно утро это — Всё в цветах бабьего лета.) Выдохнув последние строки, прислушиваюсь к дыханию рядом, но совершенно его не слышу. Осторожно кладу руку на спину Жана и получаю нервное движение, словно разряд тока. Не ожидал. — Джо Дассен — любимый мамин певец. Мы часто слушаем его, а песня L'été indien стоит у мамы в телефоне рингтоном на звонки. А у тебя есть любимый исполнитель? У меня целый плейлист в телефоне, больше трёх сотен песен, причём самых разных, начиная с 80-х и по сей день. Вообще у нас музыкальная семья, у каждого свои предпочтения, но я люблю также слушать то, что нравится родителям. Нет, у отца, конечно, своя музыка, он всё же больше по тяжёлому року, а когда включает в машине что-то своё, мы с мамой в один голос умоляем поставить нейтральное радио, чтобы не издеваться над нашей нервной системой. Знаешь, что он нам отвечает? «Кто везёт, тот и музыку выбирает». В следующем году начну брать уроки вождения, чтобы включать, наконец, свою музыку. Кстати, наверное, ни в одной стране нет такой странной системы обучения: сначала ты сдаёшь теорию, затем обязан взять не менее двадцати восьми уроков у частного учителя, потом предварительный экзамен, и если другой учитель даст добро, то тебя допустят к основному. И не факт, что ты сдашь его с первого раза. Жааан? Перед тем, как вырубиться, я, кажется, хотел тебя поцеловать? Мой резкий переход с одной темы на другую во время запальной речи удивил даже меня самого, потому что я не собирался спрашивать об этом, хотя вопрос висел в подсознании настойчивой и навязчивой мыслью последние полтора часа. Тело под рукой сразу же напряглось, голова начала разворачиваться в мою сторону. — Почему ты об этом спрашиваешь? — на меня смотрел правый глаз, левый всё ещё утыкался в подушку. — Просто, — я не знал, что сказать, но то, что мне удалось растормошить этого парня, уже радовало. — Знаешь, со мной такое впервые, к тому же под воздействием наркотика я, кажется, повёл себя некорректно. Мне жаль... — Жаль чего? Что полез целоваться или что повёл себя некорректно? — Так я всё-таки полез? — я уже сидел, опершись на один локоть, с выпученными глазами и горящими щеками. — Я думал, что отрубился раньше, чем сделал это. Жан тоже уже вылез из своей «ракушки» и лежал, опираясь подбородком о кулак. Мы смотрели друг на друга: он не моргая, а я, наоборот, часто смаргивая и не зная, куда сбежать. — Значит, под воздействием? — снова спросил обладатель пронзительного взгляда, а я закивал, словно болванчик. — И без наркотиков ты бы никогда на это не решился? — снова киваю и тут же мотаю головой по сторонам. — А я было подумал, что нравлюсь тебе. Теперь я застыл с открытым ртом и сведёнными почти что вместе бровями. — Что? — не понял я. — Ты считаешь, что это нормально — целовать парня? И что значит нравишься? Да, ты не можешь не нравиться — добрый, весёлый, ну, и красивый тоже. Глаза вон, никак не пойму, какого цвета. И что, сразу целоваться? — А почему бы и нет? Если человек тебе нравится, почему нельзя проявить свои чувства через поцелуй? У вас ведь совсем недавно прошёл парад гордости. Мои знакомые как раз ездили в Израиль на это мероприятие. Говорят, у вас даже те, что не геи-парни, при встрече запросто целуются, и это нормально. И что глаза? — А? Красивые глаза. Ну, они, парни, в смысле, типа приветствуются так, или руки пожимают и обнимаются. Но ты же... у тебя же девушка, — пытаюсь вывернуться из неловкого положения. — Вы с ней целовались, а потом она так переживала за тебя. Жан облизнул разбитую часть губы, а затем легонько закусил там, где не было ранки. — Сарит? — удивился он и тут же улыбнулся, скосив глаза на окно. — Влюблена в меня с пятого класса. А как выпьет пять грамм, сразу лезет целоваться, ну, не бить же её? Ты тоже вроде как не святошей стоял. А что? — Ничего, просто. Тогда этот, Поль. Это он тебя укусил? — палец взметнулся к лицу непроизвольно, касаясь совсем рядом с ранкой. — Болит? Может, нужно обработать? Где у тебя аптечка? — Забей, — что-то больно кольнуло в груди, и обида, только что появившаяся на лице, меняется на безразличие. — Скоро само заживёт. — Ладно, поздно уже. Давай спать, — встаю и поспешно направляюсь к двери. — Даниэль, — голос просящий, с хрипотцой, — почему именно Джо Дассен? — Не знаю. Почему-то вспомнилась именно она. Тебе понравилось? — Очень. Споёшь ещё что-нибудь? — Да, в другой раз. Спокойной ночи, Жан. Душ немного помогает справиться с накатившейся усталостью, скопившейся за трудный вечер. В голове давно прояснилось, остались только мысли о разном.
Телефон внезапно светится, и я понимаю, что звук отключён. Когда открываю, расплываюсь в улыбке. Таль решила меня забросать сообщениями. Воцап просто распирало от её настойчивых: «Ну что? Как дошли?» «Жан в порядке?» «Рану помог обработать?» «Мы, если чё, с Лизкой примчимся на помощь!» «Ты что, уже спишь?» «Вообще-то завтра на Елисейские поля». «Ау!» «Мне кажется, что Жан о тебе беспокоится йотер ми дай (более чем)». «Может быть, тебе стоит поменять ориентацию?» «Я пошутила!» «Дань, нам нужно завтра серьёзно поговорить». «Не забудь солнцезащитные очки». «И воды побольше». «Разбуди меня завтра, я сама не встану!» «Иди ты к чёрту, Гроссман. Прибью завтра». Чего это она так злится? Ну и женщины! Это всё йотер ми дай любопытство. Ладно, маме и Саре завтра утром отпишусь.
***
Франция действует на меня не лучшим образом. Почти две недели я здесь, а уже так много негативных событий, которые произошли со мной впервые. Вот взять, например, наркотик. Безобидная таблетка экстази, которая расслабляет, приносит в тело эйфорию, даёт посмотреть на мир другими глазами, может сыграть злую шутку с любым, не знающим своего организма, человеком. Жан. Его появление в моей жизни, чувствую, надолго оставит незабываемый след. К ребятам, парням, я никогда не относился иначе, как к друзьям-приятелям, знакомым, товарищам, одноклассникам. Ни разу не возникало мысли, что захочу быть с кем-то ближе, тем более целоваться. Страна у нас толерантная, и к меньшинствам относятся довольно лояльно. Опять-таки, народ побаивается полицию. Уже в седьмом классе на уроках по половому воспитанию учат тому, что все равны в своих предпочтениях. Помню, на одном из первых уроков нам дали список слов, из которых нужно было отметить те, смысл которых нам знаком. До чего же было шумно тогда в классе! В основном смеялись и шушукались девочки. Из предложенных двадцати я поставил птички только рядом с шестью. Да, «гомосексуализм», «экстаз», «эрекция», «оргазм» и ещё несколько, которые мне известны, были знакомы, оказывается, не всем, что говорить о таких, как «вагина», «климакс» и... Короче, после того, как учитель проверил наши сексуальные познания, «смешные» уроки перешли в разряд познавательных и любопытных. На переменках я стал чаще слышать обращение парней друг к другу «гомик» и, хотя в этом угадывался весёлый подтекст, позже заметил образовавшиеся парочки, которые не стеснялись прилюдно, спасибо, что не откровенно, проявлять свои отношения. Шокирующим для меня был один момент, когда в туалете услышал характерные звуки за закрытой кабинкой, а потом, стоя в коридоре, пунцовый, словно это меня поймали за непристойностью, делая вид, что усердно читаю что-то в телефоне, увидел выходящих старшеклассников, в одном из них я узнал своего одноклассника. Парни выглядели довольными, дарили друг другу улыбки и нежные прикосновения. Простое человеческое любопытство — вот что я тогда испытывал. Тогда мне было всё равно. Тогда. Но не сейчас. Сейчас я остро ощущал потребность самому узнать, каково это — быть с человеком одного с тобой пола. Не только разговаривать и делать совместно какие-то дела. Прикоснуться, понять, какие ощущения дарят телу взаимные ласки и поцелуи. Чёрт. Вчера я уже сделал это, но ведь можно сказать, что ничего и не было. От этого и стрёмно, и досадно. Может быть, стоит разобраться? Или просто списать всё на юношеское любопытство? Интересно, если поговорить на эту тему с Жаном, как он отнесётся? Не думаю, что посмеётся или уйдет от ответа. Всё-таки их отношения с Полем не простые. А ведь я так и не спросил и не получил ответ, что случилось за дверью ванной комнаты, когда я вышел. И вообще, кто он, этот Поль, ведь он явно старше нас с Жаном? Свои мысли прерываю, когда, спускаясь по лестнице, слышу спор Элен с внуком. Женщина, кажется, ругает парня за то, что он не хочет слушать зрелость и мудрость в приготовлении завтрака. Не могу не улыбаться, когда вижу, как Жан, упираясь двумя руками в спину гранд-мама, пытается, да нет, он просто балуется, вывести её за дверь, чтоб не мешала. Та усердно упирается, на ходу доказывая, что без соли никак нельзя. И только когда я подхожу совсем близко, Жан прекращает двигать, язык не поворачивается назвать эту женщину «старушкой». — Что у вас тут? — спрашиваю, заглядывая в миски и кастрюльки, разделочную доску, на которой посыпана мука. — О! Это тесто? Что будет? — Объясняю этому невежде, что в любое тесто необходимо класть хотя бы несколько грамм соли. А в сырники, если не сладкие, так и подавно, — Элен элегантно поправила волосы и, как лебедь, «поплыла» в беседку. — Кстати, ребята. В воскресенье у нас будут гости, — бросила «сама невозмутимость» на ходу. Жан ловко выложил на доску немного теста, скатал жгут, нарезал порционные кусочки, затем сделал из них шарики, включил плиту и налил пару капель масла на сковороду. Снова вернулся к шарикам, придавливая и делая из них лепёшки. — Очень даже вкусно, — похвалил я десятью минутами позже, когда мы завтракали румяными сырниками и запивали ароматным кофе. — А когда ты успел их посолить? — Когда скатывал в жгут тесто, присолил муку на досочке, — вернул мне улыбку француз. Наверное, я долго и внимательно разглядывал лицо Жана, обдумывая, как бы начать пикантный разговор. — Что? — макая очередной сырник в сметану, спросил он, поигрывая бровями. — О чём задумался? Я хорош? Как это будет по-русски? — Что именно? — не понял я. — Ну, красивый? — Аааа... Красавчик, — говорю по-русски. — К- рра-савжик? — коверкает слово, а я начинаю смеяться. — А на иврите? — На иврите легче — хатих. — Даниэль-хатих, — тут же повторяет парень. — Жан, мне нужно торопиться. Сегодня у нас по плану Елисейские поля. Нужна вода, где-то полтора литра. И мы, наверное, поздно вернёмся, нас должны завести в какой-то музей-собор за городом. На лице Жана появилось задумчивое выражение, он сощурился и свёл брови. — А можно мне с вами? — Не знаю. Нужно спросить. Хотя несколько дней назад с нами ездили несколько ребят-французов, кажется, такие же, как и ты. — Тогда берём три литра воды и идём, — уверенно говорит мой француз и быстро собирает посуду со стола. Вместе мы быстро приводим в порядок кухню, из кладовки появляются две бутылки минеральной воды, Жан также предлагает мне одну из своих бейсболок, не забываем очки и весело покидаем дом, предупреждая по дороге Элен, что оба едем на экскурсию. POV Жан С тех пор, как мы устроили танцевальное шоу на кухне, во мне что-то замкнуло. Бывает же такое, что встречаются родственные души, люди с одинаковыми взглядами на жизнь, две половинки, в конце концов. Я стал чувствовать себя именно такой половинкой этого светловолосого и светлоглазого парня. С виду спокойный и серьёзный, он как зажигалка, вмиг становится ярким и живым. А то, как он украдкой смотрит, заглядывая в душу, будоражит кровь. Вопрос про поцелуй меня озадачил, и, не солги я ему, возможно, не заметил бы в поведении некоторого сожаления, что Даниэль этого не помнит, хотя, может, мне только показалось? Даниэль, он не такой, как мои друзья. Эта его скромность, нежелание выделиться из толпы, спокойный нрав и, конечно же, воспитание. Про израильских деток я слышал другое — им всё дозволено, во всём потакают, а если превысить методы воспитания на более жёсткие, могут и в полицию заявить. Или в школе сказать, а те незамедлительно подключат социальных работников, которые ребенка заберут на пару месяцев, а родителям штраф выпишут с последующими проверками. Нет, Даниэль другой. Я, наверное, идеализирую, но что можно поделать, если постоянно думаю о нём, хочу видеть, разговаривать, слушать, а больше всего — дотронуться до него. Каждый раз, когда мне это удаётся, стараюсь казаться невозмутимым и расслабленным, внутри всё сжимается, хочется продлить эти мгновения. Его скованность и учащённое сердцебиение чувствую как своё, но что это — желание или страх? Мне бы набраться храбрости и спросить напрямую, а не ходить вокруг да около, но впереди ещё две недели, и если мои подозрения неверны, как мы сможем сохранить нашу дружбу до конца пребывания под одной крышей? А что потом? Поль. Вот кто самый нежелательный персонаж в настоящее время, который может испортить всё, что ещё даже не началось. Историю с Полем я, как ни стараюсь, а забыть не могу. Всё-таки это часть моей жизни. Не самая её лучшая часть. Почти год мы не виделись, благодаря родителям и попечительскому совету. Однако появление Поля на вечеринке стало неприятным сюрпризом для меня и моих друзей, так как все они были свидетелями наших непростых отношений. На всех наплевать, а вот реакция Даниэля меня задела. Мало того, что он гость, так ещё и был первым, кому мы попались на глаза. Ситуация абсурдная. Мне вроде бы и пофиг, а вроде как и неприятно. Предстоит разговор и объяснения, потому что я не хочу, чтобы он неправильно всё понял. Не хочу быть в его глазах хуже, чем есть на самом деле. Вчера Даниэль мне спел. Неужели просто пожалел, когда увидел моё состояние и рану на губе. Поль, чёртов придурок, полез целоваться, а когда я попытался его оттолкнуть, укусил меня, за что и получил пару существенных ударов по физиономии и под дых. Каждый день слушая с телефона песню Даниэля, я уже подумал, что ничего другого услышать не доведётся. Голос у него замечательный, просто волшебный. И не только, когда поёт. Так бы сидел и слушал, как он рассказывает, неважно что, лишь бы не прекращал говорить. А это идея. Запишу-ка я его на аудиозапись, только сделать это нужно незаметно. Я, кажется, немного свихнулся на этом парне. А ведь ещё несколько месяцев назад мы с Элен просто думали о том, что неплохо было бы разрядить нашу, можно сказать, унылую, погрязшую в рутине, жизнь. Мне-то всё равно, а вот за бабулю я переживаю, иногда хочется хоть немного помочь ей, всё-таки она так много для меня сделала. И её желание познакомиться с этим парнем, в голос которого она просто влюбилась. Даже не так. И в голос тоже. Но сначала она была поражена и восхищена тем, что мальчик из другой страны, никакого отношения не имеющий к Франции, выучил наш язык, и не просто, а почти в совершенстве. Старшее поколение очень чтит свои традиции, (у моего поколения другие взгляды, но нам тоже это не безразлично). Так вот, если на улице встречается турист, который спрашивает или говорит, даже совсем немного, на французском, местный житель сделает для него всё, лишь только за знание языка. И этот её порыв помочь Люси — девчонка скоро свихнется от депрессии и навязчивых идей. Разве я мог остаться в стороне? И вот теперь мне самому интересен этот парень. Тянет к нему, как магнитом.А ведь я чуть было не прокололся. Ещё бы немного, и предложил бы попробовать поцеловаться с парнем, то есть со мной. Ах, Даниэль! Что ты со мной делаешь?