19

Не могу поверить, что Поль воспользовался таким низким способом и для чего? Для достижения своей цели по возвращению меня? Он и так не имел возможности, а после последних событий ещё и получит дополнительные проблемы с полицией. Ах, Поль, Поль... Почему ты не можешь смириться и найти себе человека, который тоже будет любить тебя? Почему именно я? А почему мне так нужен Даниэль? Ведь мог же я встретить парня, живущего в Париже, во Франции, да неважно, в стране, которая много ближе Израиля? Почему нас должно разделять море и тысячи километров? Да ещё в придачу как минимум год учёбы и как максимум ещё несколько лет службы в армии. Почему всегда всё так сложно? Вчера утром, ещё до инцидента с Сарой, пока Даниэль был на репетиции, я разговаривал с Элен о нас. Моя мировая бабушка, моя самая лучшая в мире бабуля сказала, что сделает всё, что в её силах, для того, чтоб её внук был счастлив. Как она собирается устроить моё счастье, она пока отказалась озвучить, но перед этим узнала от меня все подробности наших, пока ещё только намеченных, планов. Да, год учёбы никуда не спрячешь, не выбросишь. О том, что во Францию Даниэля не выпустят без пройденной службы в ЦАХАЛе, для Элен тоже было сюрпризом. «Посмотрим, что можно будет сделать», — сказала она. Конечно, больших надежд я не питаю. Но хочется верить в удачу. А ещё хочется верить, что нас наконец-то оставят в покое, чтобы насладиться друг другом перед разлукой. Не думаю, что она будет долгой, уж я-то точно сорвусь и прилечу на крыльях любви в неизвестную мне страну с ответным визитом. Но это потом. Сейчас, не обращая внимания на маленькую дырочку в голове от такого дурацкого падения на невесть откуда взявшуюся на полу флешку и тупую боль, которая накатывает по истечении срока действия обезболивающего, прижимаю к себе любимое тело и подставляюсь под нежные, невесомые поцелуи. — Элен меня удивила, — шепчет Даня, обдавая запахом шоколадного батончика со вкусом карамели, что я подсунул в его карман, когда поднимались по лестнице. — Знает, что нужно дарить и чем можно обрадовать таких, как моя мама. — Опыт, а ещё не зря же она вела с тобой длительные беседы на тему предпочтений твоих родителей. Говорю и в это время пытаюсь подмять под себя Даниэля, но как только оказываюсь сверху, чувствую лёгкое головокружение, прикрываю глаза и тут же осторожно, усилием моего персонального ухажёра, возвращаюсь на спину. — Давай ты побудешь сегодня идеальным пассивом, а я уж постараюсь сделать всё в лучшем виде. — Уверен? — с усмешкой спрашиваю, потому что давно понял, что роль актива Дане не по зубам. Не с его характером, который больше нежный и чувствительный, принимающий, впитывающий и даже где-то девчачий, чтобы быть ведущим. Ну может быть, иногда. Вот в таких случаях, когда я совершенно беспомощный. Или когда ему захочется продемонстрировать своё мужское эго, я, естественно, позволю и даже иногда попрошу, для проформы, чтоб не дать почувствовать себя... не настоящим. Нет, он самый настоящий. Но только пассив. Что уж тут поделать? Мне тоже нравится быть снизу, и уверен, поднатягаю своего парня в умении доставлять мне максимум удовольствия. Хатуль (котёнок), у нас всё ещё впереди! — Болит? — слышу первое, когда ещё только начинаю ворочаться в постели. Открываю глаза и не могу не улыбнуться глазам напротив. Заглядывает, словно хочет в моих прочесть полный отчёт от температуры до обморочного состояния и весь перечень медикаментов по перечисленным симптомам. За прошедшие сутки раз двадцать слышу это его «болит?», но не могу наслушаться. Спрашивай! Говори! Только не молчи и не пропадай! Тычет стакан воды и несколько таблеток. Ждёт, когда выпью. Подтыкает одеяло, поправляет подушку. — Куда? — не успеваю схватить за руку, когда направляется к двери. — Завтрак готовить. Обещал Элен, но, кажется, проспал. Ещё бы не проспал. Это я, не прими с вечера обезболивающие с элементами снотворного, встал бы ни свет ни заря и уже пританцовывал у плиты, вовлекая своего «соню» в жаркий танец пробуждения. К тому же, что он там удумал готовить? Жду несколько минут после того, как он выйдет, и поднимаюсь с кровати, изрядно помятой за ночь, мы хоть и не сильно кувыркались, но пришлось попотеть. Понимаю, что прежде, чем спуститься пред ясны очи Элен, необходимо посетить ванную комнату, куда и продвигаюсь. Голова уже не так болит, и головокружение ощущалось, только когда поднимался. Прохладные струи воды смывают те немногочисленные следы, оставшиеся после вылизывания Даниэлем моего «беспомощного» тела. А чё такого? Могу себе позволить! Страдал за нашу картину. За нашу первую картину-портрет. Стою и, как дурак, улыбаюсь сам себе, таким ярким воспоминаниям. Вот же ж, влюбился! Думал, лет до тридцати буду гулять, девчонок трахать, ездить по миру... Ну, гулять и ездить по миру можно и будучи влюблённым и даже женатым, а вот трахать девчонок или быть трахнутым, тут уже разница. Главное, быть с любимым. Опираюсь на стену и, закрыв глаза, вспоминаю, как Даниэль старался доставить мне «неземное удовольствие», как он сам выразился. И что ж, ему это удалось. До сих пор неумелый минет, но с такой страстью, с такой любовью и желанием, что, кончив один раз, уже через несколько минут я снова был готов. И хоть подняться мне не было позволено, я уговорил Даню принять позу шестьдесят девять, в которой, надеюсь, и сам доставил любимке максимум приятностей. — Эй, ты что творишь? — прилетело ко мне вместе с лёгким сквозняком. — Ты зачем самостоятельно встал, да ещё и под душ залез? Подбегает и, выключив воду, берёт в круг объятий, тут же касаясь губами шеи. — Совсем с ума сошёл? А если бы упал? — Ты за минуту до падения пришёл бы и спас меня, — поворачиваюсь и тычусь в немного помокревшие от моей спины домашние штаны только что образовавшимся стояком. — А давай попробуем... — Ничего пробовать не будем. И не дуй губы, у нас очередные гости. Вскидываю брови, желание медленно, но спадает. — И кого на этот раз принесло? — у меня скоро бровь будет дёргаться от незваных и нежеланных посетителей. — Дядя твой, Николя. Такой классный мужик. Принёс какие-то лекарства заморские, целую сумку фруктов. Короче, одевайся и пошли. Наверное, это единственный мой родственник и человек, которого я рад видеть. Домой к родителям он не ходит — повздорил с маман. Из-за меня. Как и Элен. Работу сам мне предложил, когда я понял, что не хочу зависеть от родительских подачек. Хотя бабуля могла и сама содержать любимого, но непутёвого внука. Ну и, конечно, с Николя я мог поделиться своими секретами и проблемами. Второй человек после Элен. Спускаемся под пристальным взглядом двух пар глаз. Только марша Мендельсона не хватало: Даниэль придерживает меня за талию, я опираюсь о его плечо. Ни дать ни взять — молодожёны. — Ну что же ты, сынок, — дядя иногда так меня и называет, — на ногах не держишься? Мне ещё второго инвалида не хватает. Давай-ка начинай спортом заниматься, а то совсем скоро будешь слабым и немощным. А тебе вон, — кивает на Даню, — жизненные силы понадобятся, — и улыбается. — Ну, допустим, от удара головой хоть и можно стать инвалидом, но мне сказали, что, кроме дырки и сотрясения, ничего серьёзного не случилось. Твой сын тоже не инвалид, ну ладно-ладно, временный. Он ведь уже почти что ходит, хоть и с помощью костылей. А если ты думаешь, что только мне нужны силы, — киваю на опору, стоящую рядом, тут же раскрасневшуюся, словно помидорка на солнце, — то я бы не был так уверен, кому ещё они нужней. — Жан! — вознесся до дисконта голос Элен, — увольте меня от подробностей ваших личных отношений. Скоро сюда подъедут твои родители. — Ба, зачем ты их позвала? — закатываю глаза и втыкаюсь носом в шею Даниэлю в притворных рыданиях. — Они твои родители. В первую очередь они обязаны были знать, что с тобой случилось. — Но ведь всё хорошо? — Позавчера мы в этом ещё не были уверены. И не бакай мне! — Постой, Элен, — заинтересовался дядя, — то есть ты им сказала ещё позавчера, и только сегодня они решились навестить сына? Здесь Николя скороговоркой произнёс непереводимую игру слов, понятную только ему одному. — А мне, значит, только сегодня утром. И то, если бы я не позвонил сам и не узнал, придёт ли племянник на работу. Мне стало стыдно за родителей перед Даниэлем. Какие бы они ни были, всё же их не выбирают. И перед самым важным человеком не хотелось выставлять их в худшем свете. — Наверное, у них, как всегда, неотложные дела, забудь, дядя. Лучше покажи, что за лекарство ты принёс. Мы сели за стол, где Элен закончила сервировать поздний завтрак, приготовленный, скорее всего, вместе с Даней. Лекарство было из Германии — мазь и таблетки от боли. Дядя ещё раз пожелал мне скорейшего выздоровления и, сославшись на то, что кафетерий остался без присмотра, ушёл, для того, чтобы не встречаться с мамой. — А мы за Даниэлем, — следующие гости, что хуже татаринов, не заставили себя долго ждать, ворвались, словно ураган, и похитили моего парня, пообещав, что через пару часов вернут. Несколько записей Николас успел сделать, но где-то что-то ему не нравилось, поэтому сделать ещё парочку и затем выбрать лучшую, пока виновник торжества в стране, сам бог велел. Я даже был рад, что встреча Даниэля с родителями сорвалась. Незачем ему сейчас с ними знакомиться. И, хотя я уверен, что оба они уже в курсе того, что мы вместе, лучше подготовить маму, папа и так всегда готов. А Симон... Она ещё маленькая для того, чтобы что-то ей объяснять. Принимаю гостей в постели, чтобы вызвать побольше жалости, ну и, конечно, чтобы быстрее свинтили, зная, как непоседлива мама, не желающая даже присесть. Кружила по комнате, словно орлица над орлёнком, да только по другой причине, уж очень торопилась покинуть этого самого орлёнка, неправильного, ненормального, словно и не родного вовсе. Отец потрепал по волосам, сжал ладонь, задержал на некоторое время, задал обычные после долгой разлуки между отцом и сыном вопросы, однако самого важного задавать, видимо, не торопился. — Скоро школа. Ты всё приготовил? Ничего не нужно? — Спасибо, папа, не нужно. — Может быть, хочешь на недельку съездить в Ниццу или другое место, скажи, я устрою. — Хочу, — прямо, без лишних слов, говорю и смотрю в такие же серые добрые глаза. — Скажи, куда и когда. Не отказывайся от нашей помощи, мы с мамой несём за тебя всё ту же ответственность, пока ты учишься. — Неделю в Израиль перед самой школой. Если не получится, то на осенние каникулы. А лучше и на осенние каникулы. Кажется, я перегнул, потому что мельтешащая туда-сюда маман остановилась и вперила на меня немигающий взгляд африканской кобры, готовой в любую секунду наброситься и убить. И она бы это сделала, не ответь отец сразу, не раздумывая. — Хорошо, я посмотрю, на какие даты будет удобно. — Что? — раздался вопль родительницы. — Ты будешь ему потакать в этом безумии? — Изабель, мы бессильны перед природой. Я уже объяснял, и ты обещала держать себя в руках. У мальчика сотрясение, травма головы, он твой сын, в конце концов. — Он твой сын. Завтра же, нет, сейчас же забираю Симон и... Нет, это ты забирай свои вещи и можешь присоединяться к армии своего... — Мама? — Симон сначала просто заглянула, а затем нерешительно сделала несколько шагов вперёд и уже смелее бросилась прямо с разбегу на меня, обвивая ручками. — Жан! — смыкаю руки на спине сестрёнки, слёзы наворачиваются, но понимаю, что испугаю её ещё больше. — Почему мама кричит? — Нет, солнышко, мы просто разговариваем. Спорим. А ты что так долго? Что вы с Элен делали? — Мы уже уходим, — не даёт ответить дочери мама и отрывает Симон от меня, схватив грубо, отчего малая взвизгнула. — Изабель. Оставь детей в покое, — встал отец и схватил мать за локоть. — Прекрати истерику и не пугай дочь. Ты и так травмируешь её, отрывая от брата и не позволяя им видеться. — Жан, когда ты вернёшься домой? Мама говорит, что ты не хочешь с нами жить, — канючит Симон, и я не знаю, что ответить. — Ни не хочу, а не могу. Пока, — глаза предательски слезятся, уже сижу на кровати и цепляюсь за кончики пальцев сестры, потому что мама тянет её к себе, отбиваясь второй рукой от отца. Отец кричит на мать. Та верещит, что видеть меня не желает ни здоровым, ни больным. Симон рыдает взахлёб, и уже не понять отчего — то ли ей жаль со мной расставаться, то ли больно от того, что родители тянут за руки. В конце отец отпускает, зло смотрит и отворачивается к окну, замечаю, как сжимает кулаки до белых костяшек. Смахиваю таки брызнувшие слёзы, и когда дверь с грохотом закрывается, даю им волю, потому что не могу остановить поток выливающейся из меня обиды. Мама, которая безумно любила своего сына, души в нём не чаяла, даже после рождения дочери не разделяла чувства на больше и меньше. Та, которая в одночасье стала мне чужой, видящей в сыне ошибку природы или монстра, которому нет места рядом с ней. Мы посидели с отцом, обнявшись и выплакавшись. Да-да, он тоже плакал, но тихо, слегка подрагивая плечами, думая, что я не пойму. Дверь тихонько открылась, и в ней показалась голова того, с кем мне хочется быть больше всего в это время. Даниэль кусает губы, стреляет глазами по сторонам, боясь взглянуть на нас с отцом. — Пап, познакомься, это мой Даниэль, — говорю, отстраняясь. Отец украдкой вытирает щёки, поворачивается, встаёт навстречу и уже с улыбкой сначала протягивает руку, жмёт в ответ и сразу заключает Даниэля в крепкие, мужские объятия. Ну хоть что-то приятное! Я бы этот момент запечатлел на память. — Ребят, я, честно, рад за вас. Если, конечно, у вас всё серьёзно. Вы ещё так молоды, поэтому не торопитесь, тем более, сколько вы вместе? Неделю? Две? Элен сказала мне, что у вас очень тёплые отношения, но имейте в виду, что они проверяются временем. Не торопитесь, я за Изабель ухаживал почти год, при том, что мы жили в одном городе. А у вас впереди разлука, как раз проверите на прочность свои чувства. Я встал с постели и подошёл к самым дорогим на этот час мужчинам в моей жизни. Мы обнялись и постояли в тишине, пока не услышали внизу голос Элен, зовущей всех спуститься. — У меня для вас замечательная новость, — сказала бабушка, указывая Даниэлю разлить кофе. — Если родители Даниэля позволят, он сможет учиться здесь, вместе с Жаном. Громко набираю в грудь воздух, а выпустить не могу, так и застыл в немом восторге. Смотрим друг на друга с моим блондином, чувствую, сейчас разревёмся оба. — Но, как я уже сказала, разрешение нужно получить в кратчайшие сроки, заверенное нотариально, вместе с заявлением-просьбой о продолжении учёбы во Франции. Дальше... — Простите, — отец положил руку на моё плечо, — ребят, я за вас рад. Правда. Но мне нужно бежать, успокаивать нашу маму. Да и Симон сейчас не легко. — Пап, она ж тебя выгнала? — восторг от бабушкиной новости отошёл на второй план. — Сынок. За то время, что ты живёшь с бабушкой, знаешь, сколько раз она уже меня выгоняла? Ей трудно принять тебя такого, нужно дать маме время, и кто, как не я, смогу в этом помочь? Держите меня в курсе. Спасибо, Элен, — отец ненадолго заключает бабулю в свои объятия, и я уверен, что, будь у меня дети, я бы их воспитывал именно так, как это делала бабушка. — Наверное, у нас ничего не получится, — Даниэль первым приходит в себя после мимолётного счастья, обрушившегося на наши головы, — я даже не представляю, что можно сделать для того, чтобы родители дали согласие на мою учёбу здесь, после того, что они узнали. У меня даже были подозрения, что отец приедет за мной сюда. А уж разрешить жить здесь целый учебный год... — А мы попытаемся, — стараюсь поддержать своего парня. Элен с шумом положила руки на стол, привлекая наше внимание. — Я тут вот что подумала. Ещё один звонок и, возможно, мы сможем их убедить. — Бабуль! — бросаюсь на шею Элен и вижу, как с другой стороны Даниэль делает то же самое. Ну ни дать ни взять родные! POV Даниэль Последние два дня просто пролетают как нечто быстротечное и быстроходное. Все запланированные встречи с французами позади, интересные места осмотрены, чемоданы упакованы, за исключением самого необходимого, подарки и сувениры куплены. Месяц пролетел, как и любой отпуск, оставляя шлейф приятных и не только воспоминаний и незабываемых встреч. — Да что вы из меня инвалида, в самом деле, делаете? Уже на второй день я был готов к... ко всему был готов, а пролежал тупо в постели аж два дня. — Зая, ты не прав. Доктор сказал — постельный режим, значит, нужно соблюдать. Кстати, ты лекарство выпил? Сижу на краю кровати и строчу родителям сообщения, что всё хорошо и скоро буду дома. Сухие ответы и нежелание поговорить онлайн бесят и нервируют. Я сын им или где? Боюсь подумать, что придётся посмотреть в глаза маме, да и отцу тоже, а уж как сказать, что собираюсь уехать учиться и жить в другую страну, да ещё и к любовнику, это до дрожи в коленях. — Давай я тебя приму, вместо лекарства, — шепчет на ушко и суёт кончик языка в раковину, рукой притягивая к бархатному телу без единого волоска до самого пупка. Лишь от пупка вниз тянется тонкая полоска светлых волосков, скрываясь в чуть более густых паховых. И слава богу, что мы переписываемся, потому что роняю телефон, сжимаюсь весь от ощущения разбегающихся по всему телу волн, закатываю глаза, чуть прикусываю губы и падаю звездой. — Уж лучше я тебя, — позорно сознавая, что всё чаще хочу быть снизу. — Но вначале, может быть, повторим урок? Уроки минета — это то, чему мы оба учимся. Неумело, раз за разом продвигаясь и начиная получать частички удовольствия от этого действия. Нам трудно отлепиться друг от друга. Мне ужасно неудобно перед Элен, когда она зовёт нас на «хоть бы раз нормально поесть»! Алекс несколько раз в день пишет сообщения, узнать, всё ли у нас в порядке. Таль обиделась не на шутку, упрекая, что я сволочь последняя, кинул её на произволище: Лиз целыми днями с дружком и в компании Жановых друзей, где ей совсем не интересно, а та её воздыхательница, которая, оказалось, положила на неё глаз, была вежливо отшита, ибо Орли, и этим всё сказано. Николас наконец-то смонтировал песню и выслал мне копию, пообещав к концу моего пребывания во Франции подвезти диск. Не ожидал услышать нечто прекрасное в своём исполнении, но как по мне — это просто бомба! Вот что значит уметь работать со звуком и аппаратурой, с которой и козёл проблеет лучше, чем некоторые попсовые певцы. И, кстати, я наконец понял, для чего им нужен был я. Кроме голоса и приятной внешности (на песню Ник также собрался сделать клип, но позже, когда я снова приеду в Париж), ему нужно наладить музыкальные отношения с Израилем, ну типа выйти на международный рынок (еврейские корни в нём взыграли). — Не успеешь вещи из чемодана распаковать, как я уже приеду, — успокаивает меня мой солнечный, вечно улыбающийся заяц. Я тут чуть не плачу перед предстоящей разлукой, а он лыбится и пританцовывает, готовя прощальный обед. Хотя я ему верю. Отец звонил и обещал купить ему билет в Израиль перед началом учебного года. А это уже скоро. Вместо положенного двадцатидвухкилограммового чемодана и спортивной сумки до восьми килограммов, увожу сразу два. А что, кроме подарков для мамы от Элен, я ещё получил несколько упаковок любимых сыров, колбас, сладостей и прочей мелочи, купленной мною на мелких рынках. — Вау, ты как принцесса с приданым, — шутит моя подруга, сравнивая мои чемоданы со своим пузатым, который сюда приехал пустой. — А чё такой кислый? Домой ведь едем. — Это ты едешь на встречу, а я уезжаю в разлуку, — обиженно бормочу, сильнее сжимая пальцы весёлого Жана. Губы у обоих пухлые, рваные в хлам, из-под воротничков выглядывают неприличные пятна-метки. Нацеливались. Но недостаточно. Я бы ещё долго не выпускал его из объятий, из кровати, из... Так. Не накручивать себя. Успокоиться. Он же скоро снова будет рядом. А там, если всё получится с моими родителями и я скоро вернусь, мы будем вместе. Ведь будем же? Самолёт. Знакомая речь. Весёлые, беззаботные соотечественники, что обмениваются впечатлениями и рассказывают о сувенирах и покупках. Реже слышны обсуждения достопримечательностей или французского гостеприимства. Ребята из нашей группы устали от нестандартного отдыха, ведь ожидали немного другого для себя, а не выматывающих поездок. Слушаю вполуха, уже после позднего ужина в самолёте втыкаю наушники и закрываю глаза. Чем быстрее прилечу, тем быстрее снова буду с Жаном. Ничего, что виртуально. Ничего, что за стеклом, экраном, расстоянием. Душой-то рядом.