24
Завтра первый день начала занятий, а мне ещё неизвестно, буду ли я учиться в пнимие или всё же пойду в школу. Отец объявил наутро после отъезда моего француза, что с документами он всё решит, но время поджимало, а как я знал, в любое закрытое заведение нужно приезжать заранее, чтоб уладить все условности. Честно признаться, я и сам уже хотел свинтить из этого дома куда-нибудь, лишь бы подальше. И уже было всё равно, что это — школа или тюрьма-пнимия. — Ты продолжишь учиться в своей школе, — объявила мама, когда я вернулся с пробежки. — Давно бы так, — огрызаюсь. — Ты куда? — обеспокоенный взгляд тёмных глаз, как бы я не был похож внешне на маму, а глаза у нас были разные. — За книжками, — зло отвечаю и иду из ванной сразу к выходу, — если мне что-то ещё осталось. — Позавтракал бы сначала и... нам нужно поговорить. — О чём? Или о ком? — останавливаюсь, но возвращаться внутрь не собираюсь. Если заведёт шарманку о Жане и наших отношениях, сверну разговор до минимума. — Давай присядем, — предложила мама. — О чём? — настаиваю я. — Ты почему дерзишь? — родительница повысила тон. — С отцом бы вряд ли так разговаривал. Сядь, я сказала. Нехотя возвращаюсь, не разуваясь, сажусь на диван. — Я весь внимание, — продолжаю дерзить. — Нам с отцом очень трудно принять то, что с тобой случилось. Мы никогда даже не задумывались, что в семье, где соблюдаются и чтут традиции, может вырасти... — ...урод, — подсказал я. — Нет, не урод — особенный ребёнок. — Мама, я не аутист и не даун. Почему вы решили, что я болен? Со мной всё в порядке. Я тот же, что и полгода назад, просто мне нравится парень. Это, может, и не нормально в обществе, но сейчас таких уже принимают. Да ты же сама говорила, что в больнице полно голубых, и они нормальные. — Сынок, это чужие нам люди, а ты родной. Да, у меня на работе есть такие, мы вместе работаем, и я к ним нормально отношусь. Но ты! Ты же мой сын! — И что? Я им перестану быть, если останусь человеком другой ориентации? Как ни пытался говорить спокойно, начинаю повышать голос и срываться. Смотрю на маму, она на меня, и вспоминаю отца Жана. Вот бы мне такого. — Если у тебя всё, я пойду. И кстати. Я буду учиться до конца года, или вы ещё думаете? Это твоё «пока» мне не совсем понятно. — Отец настроен решительно. Он зол и в ярости. С ним трудно было всегда, а сейчас и подавно. Ты же знаешь, у него на первом плане гордость за семью, а тут вдруг такой... — Пока, — не жду, что там ещё с отцом, и выхожу. Значит, с мамой будет полегче. Ну хоть что-то. — Что делаешь? — Иду за книжками. Меня таки оставили в школе. — Я рад. А мы с Элен вчера пересматривали наши фотки. Она очень огорчилась, что ты не приедешь. Говорит, мой русский внук — самый лучший. Я ревную. — Ну я же и правда лучший? А как ты ревнуешь? Расскажи. — Сказал, что уйду из дома на три дня. Буду жить под мостом. — Под каким? Я тоже хочу под мост. И что сказала Элен? — Под тем, что рядом с нашим граффити. Наверное, съезжу туда в выходной. Сказала, гренки носить не будет — далеко. — Выйдешь со мной на видео связь, как сейчас, когда будешь там? Хочу ещё раз увидеть. — Увидишь и не раз. Мне наши общие знакомые все уши прожужжали, что я отхватил самого красивого парня. Тоже ждут тебя в гости. — Да ладно. Это ты у меня кра-сав-Жик. Люблю тебя. Жан. Поль не появлялся? — Нет. Я слышал, он с кем-то начал встречаться. Слава богу, я за него рад. — Быстро он успокоился. — Ага, не прошло и полгода. — Да нет, я про последний случай. — Мне тут рассказали, что он взбесился тогда, когда узнал, что я всё-таки с парнем. Ну, мы ж всё время были с тобой вместе, да и со стороны уже было заметно, что я на тебя по-особенному смотрю. С ума сходил. А когда в Лезьё заметил издалека, так и вовсе пришёл в ярость. Он же хотел, чтобы я был у него первым. Или он у меня?.. — Мне его жаль. Иногда ставлю себя на его место. Тяжело любить и не быть любимым. — Даже не думай об этом. У нас с тобой взаимно. И это навсегда. Бабушка сказала, что мужчины в нашей семье однолюбы. Обещала вспомнить историю про того самого пра-пра-прадеда, ну, который... Я попросил рассказать, когда ты приедешь, поэтому мы оба очень ждём. Люблю тебя. — Я пришёл. До связи вечером. Пока. — А поцеловать? — Чмоки-чмоки! Какой уверенный. Неужели и правда бывает любовь, как у Ромео и Джульетты? Нет, плохой пример. Но всё же я тоже о себе думаю и хочу связать свою жизнь с одним человеком, со своей первой любовью.
***
Сентябрь в израильских школах — это маленькое продолжение летних каникул с одиночными выходами в школу, причём с самого первого дня начинаются полноценные уроки. Всё не как у людей. Еврейское счастье. Еврейский новый год. Да, именно он, как правило, выпадает на сентябрь. Три дня выходных, пара учебных и снова праздник. Теперь уже Судный день. Тоже страсти господни, сидим дома, в полностью закрытой стране, только больницы работают. И мама. Поэтому, выспавшись убегаю из дома кататься с друзьями кто на чём: велосипеды, ролики, скейтборды. Автотранспорт, кроме амбулансов, стоит на приколе целые сутки. Как и самолёты. И это ещё не всё. Через неделю новый праздник, он выпал на конец сентября—начало октября — суккот. Сукка — это такая палатка-шатёр, в которой люди должны принимать пищу и проводить время на протяжении всей недели. Нет, я бы не смог. А вот родственники, что живут в более религиозном городе на севере страны, просятся в соседскую сукку и дружно празднуют. Я усиленно работаю. Хочу подкопить. Давно понял, что от родителей помощи мне не дождаться. Прошу давать мне больше смен, вызывать, если кто заболеет или прогуляет, ну и нашёл ещё одну подработку в ресторане у моря — хозяин вызывает людей, если у него аврал, а такое случается обычно в пятницу вечером или в субботу днём. За смену можно поднять неплохие чаевые. Жан ругается. Узнал, что я всё свободное время работаю, и злится. Не то, чтобы мы меньше стали разговаривать, мы и ночью болтаем, и по утрам, и в перерыв я набираю его на несколько минут. Беспокоится. Сказал, что если нужны деньги, он может выслать. Ответил, что да, нужны, но только для нас, когда будем вместе. Всё равно недоволен. Конец октября. Скоро прилетит мой заяц. Таль снова зовёт нас к Орли, сказала — не проблема. В тот день, когда я решился сказать родителям, что поеду на неделю к друзьям, отец был дома, а мама вернулась с ночной смены. Придя со школы и дождавшись, пока она выспится, успел поговорить и с Алексом, его мы тоже пригласили, и с Жаном, который просил разговаривать на пониженных тонах и не перечить отцу. Нашу картину я так и не решился повесить или поставить на всеобщее обозрение. Очень часто доставал ее, когда мы разговаривали по Скайпу, а ещё любовался перед сном. Потом благополучно заворачивал и прятал в шкаф. Дверь в мою комнату открылась, и мама спросила, можно ли войти. Присев на край кровати — единственный стул-кресло напротив стола с компьютером занимал я — она бросила взгляд на полотно, которое успел положить лицом на стол. — Что это? — поинтересовалась мама, протягивая руку. — Не смотри, — попросил я, накрывая своей и отодвигая в сторону. — Сынок, я не желаю тебе зла. Отец тоже. Сейчас нам позвонили из муниципалитета отдела культуры, просят подойти с тобой к четырём часам. — Я никуда не пойду, — отрезал жёстко. — Они сказали, что это по поводу твоей поездки во Францию. Надежда затеплилась во мне с новой силой, может быть, ещё не всё потеряно? — Отец тоже пойдёт? — интересуюсь как бы между прочим. — Да, он уже собирается. Мы ждём тебя. Прячу картину и надеваю свежую футболку. В ванной ставлю волосы пучком, брызгаюсь одеколоном — готов. Ногами было бы быстрее, чем в эту пору на машине. Народ возвращается с работы, многочисленные светофоры, хорошо, хоть жара спадает. — Позвольте представить вам представителей международного культурного центра из Франции — Виктор Буше и Николас Арье. В простом кабинете, без вычурных прикрас, а лишь со столом и несколькими стульями, куда нас проводили, сидели несколько человек, среди которых один мне был знаком. Я кивнул Николасу, он в ответ улыбнулся, что так на него не похоже. — Ваш сын был участником международного проекта молодёжи во Франции, и господин Арье представил нам работу Даниэля, которая занимает высокие позиции в рейтинге лучших песен региона, — продолжил наш соотечественник, какой-то там представитель культуры и музыкальный деятель. Лысый, смуглый, далеко за сорок, дядечка в простых брюках и рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, уставился на родителей, иногда поглядывая в сторону гостей из Франции. — Да, мы в курсе, — после затянувшейся паузы сказал отец. — Вы понимаете, что у вашего сына талант, и будет непростительно, если его закопать, не дав развиться. Наши коллеги предлагают вашему сыну обучение в лучшей школе Франции с последующим продолжением в колледже искусств. Мне стало известно, что вам уже выслали документы, но ответа так и не поступило. Даниэль, ты не хочешь учиться во Франции? — теперь мужчина смотрел на меня в упор. Глянув на маму, затем на отца, ответил без промедления. — Нет, не хочу.В комнате началось оживление. Николас подскочил со своего места и хотел было что-то сказать, но его спутник жестом остановил и усадил обратно. Мама опустила глаза и вздохнула. Отец внимательно посмотрел на меня и сказал: — Думаю, больше не о чем разговаривать. — Минутку, — поднял руку в останавливающем жесте тот, которого звали Виктор, — мы не для того проделали такой путь, чтобы вот так закончить нашу встречу. Можно нам поговорить с Даниэлем? — Нет, — голос у отца негромкий, но не требующий возражений, как всегда. — Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к помощи социальных служб для проверки условий проживания Даниэля в семье, — вмешался работник муниципалитета. — Насколько мне известно, ещё совсем недавно у него было большое желание отправиться на учёбу в Париж. Родители переглянулись. Испуг в глазах мамы, злость в глазах напротив. Сижу и злорадствую. Неужели я стал таким со своими самыми близкими людьми? — Хорошо. Если он передумает и решит ехать, мы с Ларисой Леонидовной не будем препятствовать, — идёт ва-банк отец. Теперь все взгляды устремились на мою персону. «Хм... Думаешь, я испугался? Буду снова прыгать перед вами, нет, перед тобой на задних лапах? Папа, я тебя люблю, но Жана больше!» — Я передумал. Я согласен. — Ты хоть понимаешь, что наделал? А если бы у отца случился инсульт? Или того хуже? Отец демонстративно лежал на диване с видом «умирающего лебедя», с закрытыми глазами и рукой на лбу. Мама рылась в ящике с таблетками, выискивая что-нибудь от болезни «какой же наш сын мудак, не мог понять истинных намерений отца при французах». Я стоял в сторонке, поглядывал из-под бровей на весь этот цирк и молча ждал, что же будет дальше. А дальше родитель «тяжело» поднялся, сел и, глядя в пол, пригладил короткий ёжик волос. — За что нам всё это? Растили, одевали, поили, возили по заграницам, выучили и что получили? Пидора, не уважающего родителей. Так опозорить нас перед иностранцами. Перед чужими людьми. — Марк, я просила тебя не выражаться, — запоздало спохватилась мама. — Я называю вещи своими именами. И если бы ты поменьше сюсюкалась с выродком, мне бы не пришлось краснеть и уходить, как плешивому коту, с поникшей головой. — Я не защищаю, но он наш сын, в нём течёт твоя кровь, и ты должен держать себя в руках. Мы договаривались. — Сомневаюсь. — В чём? — В том, что в нём течёт моя кровь. Он бы таким не стал. — Что? — звонкая пощёчина прозвучала неожиданно громко, я уставился на родителей. Дальше всё произошло, как в замедленном кино: отец подскочил и ударил маму наотмашь, она упала, ударившись головой о пол. Я тут же оказался рядом, и когда увидел кровь, во мне что-то перемкнуло: дальше помню только, как кинулся на него, отлетел от удара, встал и увидел, что отец равнодушно смотрит на меня и лежащую маму, затем идёт на кухню, наливает воду и пьёт. Я двумя руками хватаю ближайший стул и с размаха опускаю его на голову и спину отца. «Два трупа, и я сирота», — проносится в голове. Тянусь к телефону и присаживаясь рядом с мамой. Слышу, как стонет папаша, тыкаю в экран, мамина рука накрывает мои дрожащие: — Не надо, я в порядке. Отец, видимо, тоже. Помоги мне. Я вожусь с мамой, боковым зрением замечаю, что отец сидит и трясёт головой. Идём с мамой в ванную, поддерживаю, пока она промывает рану, неглубокую. Накладывает марлевый пакет. Возвращаемся в гостиную. Отец заламывает руки, взгляд устремлён в пол. — Мне ещё полиции не хватало, — бурчит, косясь на нас. — Почему же не хватало, оттуда сразу в тюрьму, — гневно отвечаю, всё так же держа в руках телефон. — Даниэль, — просит мама. Плечо и бедро, на которые упал, болят и ноют. Оставляю родителей для переговоров и закрываюсь в своей комнате. Баста. Решайте сами, как вам дальше жить. Могу и в пнимию, если вам так будет проще. А лучше всё-таки в Париж, к моему любимому. Видимо я заснул, потому что, когда очнулся, в комнате сидела на краю кровати мама, а сзади стоял отец. — Ты завтра же с утра пойдёшь и откажешься от своей дурной затеи, от учёбы и связи с Жаном. Извинишься за себя и нас. Что ты там будешь говорить, нам с отцом не интересно, главное, чтобы с нами больше никто не хотел встречаться. Со следующей недели будешь учиться там, куда мы тебя отправим. Захочешь приехать на выходные — мы не против. Никогда не думал, что услышу подобное от мамы, от человека, с которым связаны мои самые сокровенные тайны, с кем мог поделиться и довериться с закрытыми глазами. — А если я этого не сделаю? — приподнимаюсь на локоть, но встать сил нет. — Иначе мы с папой пойдём в полицию и откроем тик (дело) об избиении и нападении. Если бы не лежал, наверное, рухнул бы на месте. Не помогло и дыхательное упражнение, воздуха не хватает, голова кругом. Тик — это прощай не только армия, но и нормальная жизнь на ближайшие шесть лет, а там и дальше, если узнают, за что, не видать нормальной работы и прочего. Дверь за родителями закрылась, а я так и не смог пошевелиться, уткнувшись в подушку. — Таль, всё плохо. — Насколько? Что случилось? — Мои родители. Они... Мне придётся жить и учиться, кажется, в Азриэле, там пнимия для мальчиков. Они не хотят меня видеть, не позволят встречаться ни с вами, ни тем более с Жаном. — Они не могут так с тобой поступить. — Они ходили в больницу и сняли побои, якобы по неосторожности, но обещали вспомнить о них в полиции, если я нарушу их условия. — Они не посмеют. Ты их единственный сын. — Я тоже так думал, но увы. В воскресенье я начинаю учёбу в другом месте. А в понедельник прилетает Жан. — Не переживай, мы что-нибудь придумаем. Алексу звонил? — А что он может? Ты не могла бы встретить Жана, может, я на выходных к вам приеду?! — Так. Жди звонка. Я скоро.