23
Отец со спокойным выражением лица вышел из своей спальни. Вперился глазищами в моего француза, долго изучал его пристальным взглядом. Жан тоже несколько секунд внимания уделил внешности Гроссмана-старшего, бросил весело «Шалом», затем, как ни в чём не бывало, улыбнулся маме и прошёл в гостиную с видом «а-ля я тут не причём». Проследовав за ним, падаю на диван, бросая рядом наши рюкзаки, чемодан остался стоять возле двери. — Кушать будете? — засуетилась мама. — У меня есть борщ, курица. — Будем, — отвечаю за двоих. Жан обошёл комнату и приземлился рядом. Отец наблюдал за нами со своего места молча, о чём-то, видимо, соображая. — Ладно, давайте есть, поздно уже, — дал он своё добро, приглашая на кухню. Мама, движимая современными проблемами правильного питания, приучила семью ужинать не позднее семи. Шесть — это нормальное время, если не учитывать поздних отцовских перекусов за компьютером, из-за чего у него начал намечаться животик. Ужинали почти в тишине, я лишь объяснял Жану о нашей украинской кухне, а мама суетилась, переживая о том, понравилась ли гостю её стряпня. — Ну, вы скажете наконец, что там случилось? — не выдержал я, когда мы пили чай с купленным маковым пирогом из кондитерской. — Случилось! — подал голос отец, откинувшись на стуле и отодвинув чашку. — Нашего сына, то есть тебя, приглашают учиться во Францию. Я быстро перевёл Жану сказанное. Тот в ответ мягко улыбнулся. Мама подорвалась и принесла несколько листов бумаги. Я протянул руку, чтобы взять, но документы перекочевали в руки к главе семейства. — Чем ты так заслужил подобную честь? Хотелось съязвить, причём пошло, но сдержался. — А что там пишут, нельзя ли узнать? — интересуюсь совершенно естественно, стараясь, однако, показаться крайне удивлённым. — А то ты не знаешь? — при госте хоть тон не язвительный. — Тебя выбрали на свободное место в классе особо одарённых детей в школе при Парижской высшей национальной консерватории музыки и танца, — прочитал папа с листочка на русском языке, отложив в сторону французский бланк. — И тут мне никак не понятно, с какой стороны мой сын оказался одарённым? Целую минуту мы сверлили друг друга глазами. Прикосновение к руке вывело меня из ступора, и я быстро объяснил Жану суть да дело. — У Даниэля уникальный голос. Спетая им песня привела его в Париж. Там его заметил и прослушал известный продюсер, — я быстро переводил с французского, начиная всё больше нервничать. — А какие условия они предлагают? После заданного мною вопроса отец с матерью переглянулись. — Сынок. Какие бы условия нам не предложили, мы не отпустим тебя в чужую страну одного. Пока ты несовершеннолетний, забудь об этом. Мама совершенно спокойно ответила, а у меня уже внутри всё ходило ходуном, во рту пересохло, перевожу на автомате, сбиваюсь, начинаю заикаться. Тёплая рука мягко накрывает мою, и мне бы успокоиться, но вижу, как от этого лёгкого прикосновения отец меняется в лице и чуть подаётся вперёд, поэтому плавно вытягиваю свою ладонь. Жан понял намёк и лишь явил моим родителям улыбку с ямочками. — Это очень хорошее предложение, от которого бы никто не отказался, — начал мой заяц, а я только успевал передавать то, что он доносил до моих родителей. — Обучение бесплатное, жить он может в кампусе при консерватории, но там нужно будет что-то платить, а может бесплатно у нас. Также ему не нужно будет тратиться на еду. По окончании школы он, скорее всего, экстерном перейдёт в вуз, там уже другие условия. — Даниэль! — грубо прервал Жана отец. — Передай своему другу, что ты никуда не поедешь, останешься учиться здесь и... Когда у него самолёт? — Папа! — я подскочил со своего места, уперевшись руками в стол. — Завтра вечером, — тише добавил и вышел, вытягивая за собой Жана. Подхватив сумки и чемодан, зашли в мою комнату. — Я постелю Жану на диване, — слышу вдогонку мамин голос. Ещё бы. Спасибо, что не на лавочке в парке. Прижимаю ничего не понимающего Прежана к себе и так вдавливаюсь в него, будто хочу срастись навсегда. Знал же, что бесполезно, почему так обидно и мучительно больно? Больно. Обидно. В конце сентября мне будет только семнадцать. Ещё год. Ещё целый год до тех пор, как я смогу сам управлять своей жизнью и принимать решения, что и как делать. А до тех пор существовать, как в тисках, зажатым между условностями и родителями. Между Израилем и Францией. Зря мы приехали. Мог бы и завтра узнать решение родителей, зато побыть с Жаном перед его отъездом в нормальной обстановке, как несколько дней до этого. Провожать поехал сам, хоть отец и предложил отвезти после работы, как раз по времени подходило. Нет уж. Мы как-нибудь сами. Хватило и утренних недомолвок, косых, презирающих взглядов, и шушуканья за стеной вперемешку со злыми выкриками шёпотом. Всю ночь я лежал и думал, почему родители не понимают своих детей? Если ими движет любовь и забота, неужели так трудно понять своего отпрыска? Не только окутать вниманием и уютом, а также материальными благами, но и заглянуть к нему в душу, понять, чем он дышит, чего хочет, к чему стремится? Если вы желаете своему чаду счастья, почему не открываете двери в новый мир, к которому его тянет? Ещё в детстве мама читала сказки с подтекстом, в котором угадывались нотки запретной любви принцессы к шуту или батраку. Или так затронувшая душу птица в золотой клетке, которая умерла в неволе без любимого. Сколько раз я выходил то на кухню, то в туалет, не помню. Каждый раз, когда присаживался на диван к такому же не спящему Жану, из родительской спальни тут же выскакивал отец «попить» или в туалет. Утром злой, как собака, он чуть не шипел на меня, но всё же молчал и так же молча вышел на работу. Мама, закрывшись в комнате, звонила и слёзно просила дать ей отгул, о чём я «случайно» услышал, стоя под дверью. Не дали. Не так-то просто найти подмену в тот же день, чему я безумно рад.
Те несколько часов, что остались нам с моим зайцем, а за последние дни он из солнечного превратился в серого и унылого, но при мне всё также старался улыбаться и делать безразличное лицо, мы потратили с пользой для тела. Ни один из нас не торопился «вставить-попарить», нет. Мы, как неразлучники, прилипли друг к другу, зацеловывая, зализывая, всматриваясь в глаза, запоминая малейшие чёрточки в лице. Руки блуждали по всем участкам кожи, на каждом сантиметре, куда следом спускались поцелуи. Нам не нужно было просить один другого, мы читали мысли по глазам, по напряжённому дыханию, по малейшему шороху воздуха от него. Я разревелся постыдными девчачьими слезами, тихо стекающими по щекам, и когда Жан их заметил, меня просто прорвало. Мы лежали, сплетенными и руками, и ногами, прижавшись так, что ни миллиметра свободного между телами не осталось. Я вздрагивал всё реже, Жан качал меня, как маленького, поглаживая спину и повторяя «шшш» куда-то в шею и ухо, которые тоже были мокрыми от его слёз. — Хатуль, я люблю тебя и буду ждать сколько нужно. Поэтому давай запасаться терпением, оно нам ох как понадобится. Мой француз, как всегда, неунывающий оптимист. Ему хорошо говорить, у него Элен и отец — нормальные и адекватные люди. А как мне вариться в котле, в который родители не преминут влить свою ложку дёгтя? Ещё до приезда отца с работы вызвали такси и укатили в аэропорт. С водителем сразу установили молчально-глядельную игру — он смотрит, как я льну к плечу Жана, я молча прячу глаза. Ему надоело, а мы смогли украдкой пару раз поцеловаться, совсем не так, как хотелось бы, но всё же. В аэропорту и вовсе никого не стесняясь, мы шли за руку, с переплетёнными пальцами, красными опухшими глазами у меня и слегка воспалёнными у Жана, с губами-варениками у обоих и в придачу — потрескавшимися моими из-за постоянного прикусывания на нервной почве. Времени предостаточно, поэтому находим неприметное и сравнительно спокойное для огромного здания аэропорта место и снова прилипаем взглядами друг к другу. — На осенних каникулах я прилечу, как и обещал. Это всего несколько месяцев. Потом весенние. Летом будет полегче. Хотя... Ладно, не будем загадывать, всё-таки экзамены, поступление, а у тебя вообще как-то всё в воздухе... Короче, давай двигаться медленно, но уверенно. — Угу, — успеваю вставить, вместе с хлюпом и вытиранием под носом салфеткой, что цапнули на столике кафешки. — С родителями не спорь — бесполезно. Или они со временем поймут и смирятся, или так и будут всю жизнь недовольны тем фактом, что мы вместе. Дань, хочешь, сделаю тебе... — показывает на туалеты. — С ума сошел? Там людей больше, чем народу. — А мы тихо. — Я что, умею тихо? — Вот и научишься. — Да иди ты... — а у самого уже начинает расти желание, которое с постоянной переменчивостью возникает в последнее время. Цепляю рюкзак и иду в сторону, которую указывал минутой ранее Жан. Он тоже следует за мной, улыбаясь и тыкая длинным пальцем в бок. Очереди нет, поэтому захожу в дальнюю кабинку и жду. Через минуту туда же заходит Жан, отстраняя меня от блестящего унитаза, а сам усаживаясь. Обычный шум расстёгивания молнии и возня, затем в полной тишине непонятные звуки возни, и — слава всем богам! — где-то спустили воду, затем открыли краник, ещё несколько минут громко работала сушка для рук, снова шум воды... Во всём этом разнообразии звуков я всё-таки успел несколько раз выпустить приглушённый стон, вцепившись обеими руками в волосы Жана. — Теперь я, — пытаюсь занять место, на котором только что сидел мой парень. — Постой, — удерживает он меня и крепко целует, смешивая остатки моей спермы с моей же слюной. Его рука проворно расстёгивает свою ширинку и запускает руку, оглаживая каменный стояк. Когда наши члены соприкасаются и начинают тереться друг о друга, я понимаю, что снова, в который раз за день, хочу его. — Давай, — шепчет мне в губы, и я ошалело мотаю головой, — давай, любимый, хочу тебя. Не бойся. Даже если услышат. В руках появляется тюбик со смазкой, выжав которую на два пальца, Жан просовывает в себя, растягивая быстро и жёстко. Упирается руками в закрытый унитаз, выпячивая мне готовую попку. Нажимаю спуск воды и толкаюсь медленно, стараясь по ходу растянуть совершенно неразработанные мышцы. Так уж вышло, что все дни в Израиле я был снизу. Теперь об этом жалею. Жан поворачивает ко мне голову, и его глаза не скрывают тоску и боль, которые он так боялся мне показать. Сильный, но такой слабый. Забываю обо всём. Сейчас только мы в этом мире, замкнутом четырьмя стенами со щелью под дверью, и людьми там, до которых нет никакого дела. Есть только я и он.Сколько раз нажимал на слив бачка — не помню. Пусть думают, что хотят. И наши приглушённые звуки-стоны тоже уже не волновали. Чихать с высокой башни. Меняюсь местами и падаю на крышку унитаза после того, как стёр густую белесую массу туалетной бумагой, устроив на коленях свое божество. Божество постепенно, как и я, восстанавливает дыхание, откинувшись на моё плечо и рассеянным взглядом полуприкрытых глаз смотрит в одну точку. — Зая, ты в порядке? — с трудом говорю, целую в висок и облизываю шею длинным мазком языка. — Живой, а ты? — И я. Объявили твою посадку. — Когда? — Минут десять назад. За пару минут приводим себя в порядок, я выхожу первым, и в кабинку направляется мужчина из очереди. Останавливаю его рукой и говорю на английском, что занято. Мужик, вылупив очи, смотрит на моё красное, зарёванное лицо несколько секунд, затем матерится по-русски, но всё же делает шаг назад. Когда в кабинке снова шумит вода и из неё выходит Жан, такой же красный и помятый, мужик пулей залетает в освободившуюся рядом кабинку, и мы слышим отборный русский мат и то, что «где только не встретишь этих проклятых гомиков». Другие несколько парней из очереди провожают нас невозмутимыми взглядами, некоторые с улыбкой, а один даже показал палец вверх. Прислонившись к панорамному стеклу на согнутую в локте руку, провожаю отъезжающий от прикола самолёт с моей французской любовью. С моей первой, и очень хотелось бы, чтобы единственной любовью. На ватных ногах двигаюсь к выходу из терминала, по пути снова захожу в знакомый туалет и подставляю лицо под холодные струи, даже делаю несколько жадных глотков, чего раньше никогда не позволял. Организм требовал срочно пополнить водный баланс, растраченный за последние сутки на слёзы, которыми я так тщательно заливал и дом, и аэропорт. Из зеркала на меня смотрел другой я — вымученный, с едва пробивающейся щетиной, искусанными губами и красными, как у вампира, глазами на бледном лице. Краше в гроб кладут. Все мои карманные деньги закончились, нахожу несколько шекелей и бумажную купюру, достоинством в двадцать. На такси маловато. На поезд — как раз, что и делаю, вытащив из ящика электронный билет и запрыгнув в первый идущий до Тель-Авива вагон. Домой ехать совершенно не хочется, но, вымотанный бессонными ночами организм так и просится в тишину, на мягкую постель. — Молодой человек. Освободите вагон, — рядом стоит дежурный по поезду. Заснул. Странно. Ведь только сел и прикрыл глаза. — Вам плохо? Нужна помощь? — почему-то все чужие люди беспокоятся обо мне, а так хочется, чтобы это делали родители. Мокрые щёки вытираю тыльной стороной ладони, говорю на французском спасибо и выхожу на перрон. Хорошо, что это конечная, теперь только пересесть в нужный поезд, доехать без проблем и дойти до дома, а там завалиться в постель, накрывшись подушкой от всего мира. Видимо, не судьба отоспаться и уж тем более побыть в тишине. Как только переступил порог, на меня накинулся отец. — И как это называется? Что это вы устроили в моём доме? Мама тут же выскочила из ванной и стала рядом. — Я предупреждал тебя, чтобы ты не смел уезжать из дома ни на какие свидания? Я обещал, что выгоню или переведу в пнимию? Так вот, теперь ты точно отправишься учиться в закрытую школу для трудных подростков. — Как будто в пнимиётах учатся нормальные, — парирую я, а сам впиваюсь взглядом в маму. — И ты позволишь ему отдать меня на съедение уродам-извращенцам? Вы думаете, что я там стану другим? Перевоспитаюсь? — отхожу на шаг назад, не веря своим глазам, мама спокойно смотрит на меня, совершенно не реагируя на сказанное. — Мама, ты же помнишь, что тебе рассказывала твоя знакомая про сына подруги, который стал наркоманом и вором? Как его шпыняли первые месяцы, а он не был хилым задротом, дрался, не то, что я. Меня одного против стаи в самое логово? И вам всё равно, что выпускной класс, что багруты на носу, что я останусь недоучкой? Такой жизни вы для меня хотите? Мой голос уже срывался, а родители стояли, равнодушно смотрели и упрямо молчали. И тут до меня дошло. Они ждут, что я откажусь от Жана, повинюсь и пообещаю быть примерным сыном, который выучится, отслужит в армии, снова пойдёт учиться, а затем женится на прекрасной девушке и заведёт кучу маленьких детишек. Соображаю ещё несколько секунд и выдаю то, что в этот момент, мне кажется, будет правильным. Для меня. — Хорошо. Раз так, я согласен учиться в пнимие. О, да! Эффект от моих слов был феноменальным и предсказуемым. Отец побагровел, его кулаки сжались, а желваки вздулись и заходили ходуном. Мама ойкнула и прикрыла рот одной рукой, а второй начала искать стену, чтобы опереться, ибо её повело в сторону. Ну что? Съели? — Твою ж мать! — выругался батя и нырнул в свою комнату. Одарив меня гневным прищуром, отойдя от шока, мама проследовала туда же. Совершенно вымученный и оставшийся без сил, с трудом добираюсь до постели и, как был одетый, падаю на живот, подавляя желание разреветься в подушку. Скандала в родительской спальне не слышно, но иногда доносятся отдельно выкрикиваемые слова отца. Под этот галдеж и засыпаю. Два дня прошли в полной тишине. Пришлось сходить на заправку и договориться с начальником о подработке только в выходные. Хозяин обещал давать больше часов. Друзья, те, что равнодушно отнеслись к моей ориентации, нашумевшей в чате, позвали гулять после получения учебников. Отказался, но причину не назвал. Не говорить же парням, что скоро буду грызть гранит науки совсем в другом месте, поэтому получать книги в этой школе бессмысленно? Возобновил утренние пробежки, чтоб не встречаться с родителями на кухне перед работой. Когда мама была во вторую смену, на все вопросы «хочешь есть», «куда собрался», «когда придёшь» — отвечал однозначно и сразу закрывался в своей комнате, припадая к компу и переписываясь с Жаном. Разговаривать с ним я решался, только когда никого не было дома, или на улице с телефона.