26
Просыпаюсь утром и понимаю, что рядом нет того, кто должен быть. И такая грусть накатывает, что хочется выть. Особенно после того, как, выйдя из туалета, обнаруживаю в палате маму и врача. — Даниэль, как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Хочу домой. — Нам нужно провести ещё пару обследований и взять некоторые анализы. Доктор указал на кровать и, когда я присел, заглянул в глаза приподняв веки, потрогал тут-там, взял за руку, присаживаясь рядом. — Мы решили, что некоторое время тебе лучше побыть под наблюдением. Если не хочешь лечиться в психиатрии, лучше соглашайся. Здесь хорошие условия, и мама, однако, рядом. Я устало взглянул на мать. — Ты серьёзно? Это так ты желаешь мне добра? — Даниэль. Так будет лучше. — Сколько? День? Два? Где Жан? Почему его здесь нет? — Он в коридоре. Сейчас обход, ему не положено находиться в это время в палате. Успокойся. — Если палата будет на двоих, ты понимаешь, о чём я, я соглашусь. Иначе вы не сможете меня здесь задерживать. — Пока ты несовершеннолетний, мы можем всё, — снова вмешался доктор. — Я буду вынужден кое-что рассказать, — не отводя взгляда от родительницы, парировал я. — Я постараюсь что-нибудь придумать, — тут же отвечает мама. «Так-то лучше», — думаю я и отворачиваюсь. Через пять минут после обхода зашёл Жан. Не обращая внимания на соседа, он сразу прошёл ко мне, присел и обнял, сжимая до «хруста косточек». — Что сказал доктор? Когда тебя выпишут? Я смогу быть рядом ночью? Ты хорошо спал? А ел? Вопросы сыпались из его уст, а мне хотелось заткнуть этот словесный поток жарким поцелуем, но, в отличие от француза, я жутко стеснялся. Зато он уже чмокал меня в глаза и щёки, бережно держа лицо в своих тёплых ладошках. — Люблю тебя, — прошептал я, краем глаза замечая в дверном проёме маму. Само собой, держать Жана в больнице, да и самому здесь находиться, я не собирался. Нужно было что-то придумать, поэтому я снова обратился к старшему товарищу. — Ты с ума сошел? — сразу накинулся Алекс на том конце провода, как только услышал, что я хочу сбежать из больницы. — Тебя закроют в психушке, напичкают успокоительными, не закончишь нормально школу и выйдешь с волчьим билетом. Кому ты будешь нужен? Ни учёбы, ни работы. Подумай хорошенько. А что Жан? Он знает? — Нет, я ещё не говорил с ним. Ну, Саш, ну придумай что-нибудь. Я канючил, как маленький, и ждал даже самой мизерной помощи от ставшего единственным, кто сейчас меня понимает. — О чём вы говорили? Ты просил Алекса о нас? Вошедший Жан, видимо, по интонации понял, что здесь что-то не так. — Хочу уйти из больницы, а он отговаривает. — Значит, нельзя. А мама что говорит? — Она меня не любит. И папа тоже. Они против меня. Против нас. Но я не сдамся. Жан огорчился, отведя глаза и опустив голову на грудь. Сосед, мужчина лет сорока, всё время молчавший и выходивший из палаты при любой возможности, сел на своей кровати и упёрся здоровой рукой выше колена. — Да что ж они, звери, что ли? Его чистый французский удивил нас обоих, поэтому возникшая минутная пауза и наши внимательные на него взгляды выдали растерянность и удивление. — Вы говорите по-французски? И всё слышали? — Очень хорошо знать несколько языков, молодой человек, — сказал мужчина на чистом русском. И добавил на иврите: — А вы разве никогда не попадали в ситуации, когда стоящий поодаль, казалось бы, не понимает вас, а потом оказывается, что он слышал все ваши секреты или дурные о нём мысли? Это же Израиль, здесь столько национальностей... даже больше, чем климатических зон. Это точно. Когда мы с мамой стояли в очереди и, разговаривая по-русски, думали, что вокруг только израильтяне, оказывалось, что среди них находились и соплеменники, которых трудно различить и узнать только по внешности, и даже те, кто, казалось бы, не имеет ничего общего с Россией, но знает или понимает язык. А случайно оброненное бранное слово о «сволочах марокканских» или «ублюдках вонючих» (моё любимое выражение до пятнадцати лет) потом било по тонкой нервной системе мамы, которой всегда было неудобно перед людьми. Это сейчас она научилась отфутболивать грубости невежд, которые не стесняются в выражениях типа «русим хазирим» (русские свиньи). — Во-первых, с вашими родителями должен поговорить психолог. Я закатываю глаза, скривившись, Жан непонимающе смотрит на незваного советчика. — Во-вторых, — продолжил мужчина, — убегать нерезонно, вас всё равно поймают и уж точно упекут в психушку. — Да, я знаю. Предупредили уже, — бормочу, краснея. — Есть третий вариант — поговорить с врачом. — Сам врач мне психушкой грозил, так что не вариант. — Ну почему же? Если с ним поговорит представитель власти, он, может, пересмотрит своё решение. А куда вы, ребята, пойдёте, если не домой? Почему-то хотелось верить этому человеку. К тому же он намекнул, что имеет отношение к высшим слоям населения. А что, вдруг это удача улыбнулась нам с Жаном?! — Давайте, что ли, познакомимся. Меня зовут Зеэв Коэн. Я некоторым образом близок с депутатами от партии... не будем вдаваться в подробности, но скажу лишь, что одним из пунктов программы моего друга, — Зеэв выделил слово «друг» как-то по особому, — является защита прав меньшинств и оказание помощи вот таким молодым людям. Это как раз его работа. — Простите, — вмешался Жан, внимательно наблюдавший за нашим диалогом, — вы хотите сказать, что в Кнессете будут помогать гомосексуалистам? — Ну почему в Кнессете? Вы же знаете, молодой человек, что в предвыборной компании количество голосов зависит от выполненной работы? Помогая вам, мой друг поможет себе, а также своей партии. — То есть вы хотите сказать, что это дело предадут огласке? Я не согласен, — встрепенулся я. — Спасибо, конечно, но мы как-нибудь сами. — Почему вы так боитесь? По телевизору вас показывать не станут, если только сами не захотите. В новостях или прессе не будут упомянуты ваши имена. Всё будет достаточно приватно. Соглашайтесь. Это обоюдовыгодная сделка. — Нам нужно подумать, — сказал Жан, наклоняясь ко мне поближе. — Что ты об этом думаешь? — шёпотом спросил и ещё тише добавил: — Думаешь, ему можно доверять? — А у нас есть выбор? Давай попробуем. — Тебе решать, а я всегда поддержу. Мы развернулись лицом к мужчине (папа говорил, что самая сильная ветвь в Израиле — это Коэны, были, есть и будут), и я молча кивнул. — Вот и ладненько. Сейчас же позвоню... эээ... Я выйду, а вы тут пока поворкуйте, — подмигнул нам Зеэв, покидая комнату. — Нужно позвонить Алексу. Он должен знать. Дальнейшие события этого дня промчались перед глазами, как в кино. Или я всё ещё был под действием препаратов, или всё-таки кто-то свыше взялся помочь нам с Жаном, потому что верилось во всё это с трудом. Алекс уже через час сидел рядом с нами. На всякий случай он привёз комплект одежды для меня, если вдруг повезёт выбраться. Зеэв вышел встречать своего друга, приказав нам не двигаться с места, пока они не придут. Жан успел поговорить с Элен, не вдаваясь в тёмные подробности произошедших неприятностей. Мой телефон пищал каждые пять минут, оповещая новыми сообщениями от Таль, которая с нетерпением ждала развязки нашего предприятия. Когда дверь в очередной раз отворилась, и вошли двое, а за дверью устроился молодой мужчина, телосложением напоминая Алекса, наша маленькая компания была уже на пределе. На чистом русском языке импозантный мужчина в костюме при галстуке сразу перешёл к главному. — Добрый день. Меня зовут Яков Бернштейн, представитель от партии «Движение — сила» (вымышл.). Господин Коэн проинформировал меня по вашему делу, и я готов вам помочь. — Извините, — поднял руку Алекс, — давайте уточним, это безвозмездно? Всё-таки ребята несовершеннолетние. — Совершенно верно, молодой человек, — Бернштейн присел на предложенный стул. — Итак, я предлагаю небольшое интервью с ребятами, мы также можем снять небольшой видеосюжет — естественно, лица будут размыты. Весь материал уже завтра будет транслироваться по Израильскому телевидению, а также в прессе и на страницах интернета. Как только вы даёте согласие, вы тут же будете взяты под защиту ЛГБТ сообщества. Г-н Бернштейн обвёл нас взглядом и остановился на Алексе, видимо, как на самом старшем. — И самое главное, — после непродолжительной паузы повернулся ко мне, — с кем из ваших родителей нам лучше связаться? Это нужно сделать до того, как мы начнём процесс. — С мамой, — на удивление быстро ответил я, — она здесь работает, и через несколько часов у неё смена. — Так... — мужчина посмотрел на часы, — если мы свяжемся с ней, она сможет подъехать прямо сейчас? — Думаю, да, — также поспешно ответил я, хотя глубоко в душе сомневался. — Можно мне её номер? Начав разговор на иврите, он уже через несколько слов перешёл на русский и, завершив разговор, довольный, с лёгкой улыбкой на лице сложил руки на коленях в ожидающем жесте. — Ваша мама будет здесь через двадцать минут. Хотите что-нибудь добавить? Спросить? — Я хотел уехать учиться во Францию, — поворачиваю голову в сторону всё это время молчаливо ожидавшего и ничего не понимающего Жана, хотя, кажется, Алекс ему что-то переводил. — Летом я был там по программе целый месяц, мне даже пришёл запрос на этот год, но родители отказали. — Ну-ка поподробнее, это очень интересно. Я вкратце описал ситуацию, в то время как Яков делал заметки в блокноте. — То есть, если родители согласятся, в Париже до сих пор вас ждут? — Думаю, да? — перевожу вопрос Жану. — Ес, ес, — оживился мой француз, переходя на английский, чем вызвал удивление и возглас одобрения сразу от двух взрослых мужчин. — Яша! Я могу прямо сейчас позвонить в министерство по образованию и точно узнать, — подал голос со своей кровати Зеэв. — Ты очень поможешь, — мягкая улыбка в сторону Коэна, дольше, чем требуется, задерживаются их взгляды. Интересно, этих двоих связывает работа и давняя дружба? Или есть что-то ещё? Зеэв кивнул Алексу, тот подошёл и стал отвечать на вопросы, которые мужчина задавал, параллельно набирая номер в телефоне. В дверь постучали, и на трёхголосное «Кен» (да) голова охранника, приоткрывшего дверь, сообщила, что меня зовут на обед. — Спасибо, я не буду, — отвечаю, и голова исчезает. — Ну что ж, вы уверены, что с вашей мамой мы сможем прийти к положительному результату? — Я очень на это надеюсь. — Всё в порядке, мисрад хинух (министерство образования) подтвердил, что вопрос Даниэля Гроссмана до сих пор открыт, — сообщил довольный Коэн. Наступило неловкое молчание, каждый думал о своём. Жан взял мою руку в свою и крепко сжал. — Прости, — я смотрел в любимые глаза, — вместо нормального отдыха тебе приходится терпеть всё это. Когда меня обнимают крепкие руки, поглаживая по спине и чуть сжимая лопатки, чувствую, что глаза начинает щипать, поэтому смаргиваю и делаю глубокий вдох. — Глупышка. Ты разве не знаешь, что впредь так и будет — в радости и в печали. Ты представляешь, сколько всего нам предстоит пронести по жизни, поддерживая и помогая, прощая и забывая? Терпеть, страдать, любить и даже ненавидеть. И всё это вместе. Рука об руку. Глаза в глаза. Бок о бок. Так и не иначе. Ты со мной согласен? — Угу. Все находящиеся в комнате притихли, глядя на то, как успокаивал меня мой Жан. Когда мы отлипли друг от друга, я замер, продолжая одной рукой удерживать за руку своего парня под пристальным взглядом застывших глаз напротив — в дверях палаты стояла мама. Неловкое молчание прервал господин Бернштейн. Прокашлявшись, он представился, поднявшись со стула и протягивая руку растерявшейся женщине. — Здравствуйте ещё раз. Это со мной вы разговаривали, позвольте представиться — Яков Бернштейн, адвокат и уполномоченный по делам несовершеннолетних, а также защитник прав сексуальных меньшинств в Израиле. Присаживайтесь, прошу вас. Ловко подвинутый стул, лукавая улыбка, и совершенно растерявшаяся мама сидит и смотрит в чёрные глаза адвоката. Он точно адвокат или подпольный гипнотизёр? Выдержав положенную паузу, видимо, это приёмчик такой, в каких-то случаях работает как успокаивающее, а в других — как запугивание. Так вот, в нашем случае мама перевела взгляд на нас с Жаном и первая прервала молчание. — Я вас внимательно слушаю. Голос ровный, ни дрожи, ни страха, как и на лице — всё гладко. — Простите? — Лариса Леонидовна Гроссман. — Лариса Леонидовна, вашему сыну выпала уникальная возможность закончить учёбу, а в дальнейшем и продолжить её во Франции. Такой шанс выпадает единицам. Счастлив тот, кому улыбнулась фортуна, а в вашем случае мальчик просто гениальный — знание языков, замечательный голос. Вы знаете, хоть понаслышке, семью, чей ребёнок уехал учиться за границу? Бесплатно или по программе? Не знаете. Потому что их единицы. Назовите мне причину, по которой вы отказались от этого предложения. Всё это время мама сидела ровно, внимательно слушая адвоката. Но когда Яков закончил, она расслабилась, приняла удобную позу, закинув ногу за ногу, облокотилась одной рукой на поручень и спокойно, в своей манере, начала: — Господин адвокат, вы занимаетесь делами и простых смертных, или только защищаете меньшинства? — Эмм... Какое это имеет отношение к нашему вопросу? — Ну, допустим, мой сын не был бы геем. Вы бы точно так же занимались этим делом? — Думаю, да. — У вас есть дети? — Двое. — Нормальной ориентации? — Да. Позвольте, мы сейчас... — Ещё один вопрос, господин Берштейн. Вы занимаетесь бракоразводными процессами? POV Жан — Думаешь, он не вернётся? Я переживаю за тебя. — Уверен. — Мне бы твою уверенность в таком вопросе. — Да откуда она у меня? Это ты из стали — не гнущийся, не поддающийся. Мама сказала, что отец собрал необходимые вещи спонтанно, значит, уехал на несколько дней. Максимум на неделю. Лариса Леонидовна осталась на работе. Отца, по её словам, можно не ждать — ушёл, хлопнув дверью и не попрощавшись. Как ни странно, но я ничуть не чувствую себя виноватым в том, что родители Дани рассорились. Неужели ориентация сына может стать причиной для разрыва двух любящих сердец? Да мой отец в лепёшку разобьётся и не позволит маме не только уйти, но даже усомниться в том, что она останется одна. Да, ругаются. Да, ссорятся и даже ведут разговоры на тему разрыва. В основном, мама. Ей — как с горы катиться, дай только поиздеваться над отцом. И знает же, что он никуда от неё не денется. Когда я переехал к Элен, тоже был скандал. И что? У отца есть рычаги давления на маму, а она, как и все женщины, слабая и ранимая. Стоп. Здесь я не прав. Лишь взглянув на маму Дани, понимаешь, что женщины куда выносливее мужчин, и их слабость — всего лишь способ защиты от внешних раздражителей. Мы остановились под домом, соприкоснувшись лбами, как часто это делали раньше, с переплетёнными пальцами на руках. К концу дня наши силы были на исходе, поэтому хотелось простых прикосновений, объятий и поцелуев. За последними мы направились в квартиру. — Я привёз тебе подарок к прошедшему дню рождения, — достаю коробочку из чемодана и протягиваю Даниэлю, когда мы нацеловались вдоволь после того, как зашли в квартиру. — Это кольцо? — принимает из моих рук, но открывать не торопится. — Почти угадал. Даня долго смотрит на упаковку и медленно начинает открывать своими длинными тонкими пальцами. Надеюсь, с размером я не ошибся. Эмоции на его лице начали меняться, как только он открыл крышечку. По правде сказать, я и сам, когда впервые увидел эту вещицу ручной работы, долго рассматривал и не мог оторваться от созерцания, любования и изучения каждой частицы. Серебряная цепь ручной работы притягивала с каким-то магнетизмом, оторваться было невозможно, как и насмотреться. Часть изделия типа «медальон», по своей характеристике напоминающий цепную с уникальным дизайном. Именно на этой части находилась заковыристая застёжка. Дальше плетение плавно переходило в то, что зовётся «Бисмарк». Его звенья были направлены в разные стороны, со связями разной величины. К некоторым из них были прикреплены подвески. И вот именно они больше всего притягивали внимание. Здесь был замок и ключик. Сердечко со множеством мельчайших дырочек. Клык, который больше напоминал миниатюрный кинжал. И самым ярким и запоминающимся, конечно, был фаллос во всей своей красе. Все подвески выполнены в стиле капиллярного серебра. — Откуда у тебя такая красота? — после долгого рассматривания и изучения, наконец, спросил Гроссман, не отводя взгляда от подарка. — От бабушки. Это семейная реликвия. Несколько поколений мужчин хранили её в память о предке, который оставил семью ради любви к мужчине, за что и поплатился жизнью. Он тогда заказал её для своего любимого, но отдать так и не успел. Теперь она твоя. Вернее, наша. Будем носить её по очереди, если ты не против. Но я бы хотел, чтоб большую часть времени она хранилась у тебя. На шее. То, что Даниэль мог отказаться от такого подарка, мы с Элен предвидели, поэтому и было задумано сказать так, будто носить её мы будем оба. Хотя чего греха таить, мне тоже хотелось чувствовать холод серебра на шее и представлять себя одним из подданных или фаворитов при дворе. — Ты уверен, что я должен принять такой дорогой подарок? — А кто ж тогда, если не ты? — Ну, всё-таки семейная реликвия... — Так ты и есть моя семья. Или ты думаешь иначе? — Боже мой, Жан, после тебя осталась только мама. Вы двое, потом Алекс и Таль. — Тогда к чему эти вопросы? Вопросов, как и разговоров, больше не было. Уставшие и измученные прошедшим днём, мы так и заснули в объятиях друг друга, не раздеваясь. — Простите, но я несколько раз стучала, — в приоткрытую щель двери заглядывала Лариса Леонидовна. — Давайте-ка умывайтесь и на кухню. Только сейчас я заметил, что мы спали одетые. Видок у обоих был, конечно, аховый. Помятые и заспанные, выглядели мы не лучшим образом. Чмокнув в губы Даню и проведя пальцем по цепочке, на мгновение задержавшись на так полюбившейся детали, выскальзываю из постели и убегаю в ванную комнату, захватив смену белья и свежую футболку. Закончив с процедурами, сталкиваюсь в дверях с ожидающим своей очереди Даниэлем. Он, шутя, пытается затолкнуть меня назад, но чувство долга перед родительницей парня не позволяет мне сделать шалость, которая при других обстоятельствах исходила бы от меня. — Жан, — Лариса Леонидовна, в лёгких домашних бриджах и блузке, закончила с приготовлением завтрака и ждала нас за столом то ли кухни, то ли гостиной, плавно переходящей в кухню. Мы с моим парнем сидели рядом, его мама — напротив. — В самом начале, — продолжила женщина, по-видимому, собираясь с силами, — я бы хотела принести свои извинения за всё то, что мы с отцом Дани успели натворить. Это было неразумно, мне очень жаль, что всё так вышло. — Мам, — Даня протянул и накрыл своей рукой руку матери, улыбнулся и глянул на меня, — всё в порядке. — Да, — продолжил я, — не переживайте. Родители, кому, как не вам, заботиться и переживать за таких, как мы? — накрываю несмело вторую её руку, сжимая под столом Данину и выуживая на поверхность. Женщина благодарно улыбается в ответ, смущённо отводит глаза на сына. — Сынуль, что это у тебя? — мой подарок притягивает её взгляд. — Боже мой, сейчас такое носят? И чему я удивляюсь? Протягивает руку к изделию, и касается пальцем... естественно, самой вульгарной её части. Быстро отводит руку, возвращая на руку сына. Несколько секунд полной тишины, когда мы ощущаем тепло каждого из нас, всматриваясь в глаза друг друга. Я понимаю, что отныне мы — одна семья. — Ребят, вы кушайте, Даня, корми своего парня, а ты, Жан, можешь хозяйничать, как у себя дома, а мне нужно по делам. Вернусь не скоро. Сегодня у меня выходной. Вечером увидимся. Ну что ж, у меня мировая свекровь-тёща, или как мне теперь называть эту женщину? Лариса Леонидовна на ходу допивает свой кофе и покидает квартиру. Кусок в горло не лезет, потому что у меня есть кое-что повкуснее. Глядя на парня рядом, вижу, что он со мной совершенно солидарен.