Трещина в стене

Прошла неделя после памятного ужина. Жизнь в подземных коридорах слуг текла по своему заведенному руслу: подъем до рассвета, завтрак в шумной общей столовой, а затем — бесконечная череда обязанностей. Но для Джессики что-то неуловимо изменилось. Дворец, прежде бывший просто местом работы — огромным, холодным и безликим, — наполнился новыми смыслами.

Теперь, протирая пыль с резных балясин парадной лестницы, она не просто видела позолоту. Она вспоминала, как его рука скользила по этой деревянной поверхности, когда он спускался в библиотеку. Разбирая книги в его кабинете (дело, порученное ей в награду за усердие, как сказала миссис Гловер), она замирала на мгновение, глядя на оттиск печати на воске — его печати. Ее мир, прежде ограниченный списком дел, теперь был населен его призрачными следами.

Однажды утром, когда солнце только начало окрашивать верхушки башен в розовый цвет, Джессику послали в сад срезать свежие цветы для королевских покоев. Это была ее любимая обязанность. Тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листьев, была благословением после вечного гула людской суеты.

Она осторожно срезала стебли роз, складывая их в плетеную корзину, когда услышала шаги на гравийной дорожке. Быстрые, уверенные. Сердце ее екнуло, еще до того, как она подняла голову. Это был он.

Принц Аарон шел, уткнувшись в какую-то бумагу, его брови были сдвинуты в глубокой задумчивости. Он был без парадного камзола, в простой, но безупречно сшитой белой рубашке, расстегнутой у горла, и темных штанах. Он казался моложе и... реальнее. Почти обычным человеком.

Джессика замерла, надеясь, что тень большого кедра скроет ее. Но гравий хрустнул под ее ногой, когда она непроизвольно отступила.

Он поднял взгляд.

И снова их глаза встретились. На этот раз в свете утра его глаза показались ей не темным янтарем, а цветом жидкого меда. В них мелькнуло легкое удивление, а затем — тень узнавания.

— Прошу прощения, — тихо сказала Джессика, опускаясь в реверанс, ее пальцы сжимали секатор так, что костяшки побелели.

— Вам не за что извиняться, — его голос был спокоен, без следов той усталой досады, что звучала за ужином. Он перевел взгляд на корзину с розами. — Вы садовник?

— Н-нет, Ваше Высочество. Служанка. Я срезаю цветы для покоев.

Он кивнул, его взгляд скользнул по ее простому платью и рабочему фартуку, но на этот раз без презрения Ванессы, а скорее с нейтральным наблюдением.

— Белые розы, — произнес он задумчиво. — Королева предпочитает алые.

Джессика почувствовала, как кровь приливает к лицу. «Провал. Уже на самом простом задании».
— Я... мне сказали, что сегодня для будуара герцогини... — начала она путано.

— А, с герцогиней Элмонд, — он коротко кивнул, как бы что-то понимая. — Тогда да, белые ее фавориты. Вы хорошо выбрали.

Это была не похвала. Просто констатация факта. Но от этих слов по ее спине пробежал теплый трепет.

Он сделал шаг, чтобы пройти мимо, но затем снова остановился, будто что-то вспомнив.
— В тот вечер... за ужином. — Он говорил тихо, почти конфиденциально. — Надеюсь, вы не восприняли слова принцессы близко к сердцу. У нее... своеобразное чувство юмора.

Джессика не знала, что ответить. Она могла лишь снова опустить голову, чувствуя, как горит на щеках.
— Все в порядке, Ваше Высочество. Я все забыла.

Он посмотрел на нее еще мгновение, и в его взгляде снова появилась та же задумчивость.
— Иногда забывать — это роскошь, которую не все могут себе позволить, — произнес он странно. Потом его взгляд упал на ее руки, все еще сжимавшие секатор и розу. — Осторожнее, шипы.

И прежде чем она нашлась что сказать, он уже ушел, его фигура быстро растворилась в зелени аллеи.

Джессика выдохнула, словно только что пробежала милю. Она медленно разжала пальцы. Длинный шип белой розы впился ей в большой палец, оставив крошечную каплю крови. Она даже не почувствовала боли.

«Осторожнее, шипы».

Его слова эхом отдавались в ее ушах. Это была простая вежливость, ничего более. Но прозвучала она так... по-человечески. Так далеко от холодного протокола, которым была пропитана вся его жизнь.

Она смотрела на исчезающую вдали тень, прижимая уколотый палец к губам. И впервые за все годы тихого, незаметного существования Джессика почувствовала не просто робость или благоговейный страх. Она почувствовала щемящее, опасное любопытство. Каково это — быть принцем, чья жизнь расписана поминутно? Каково это — быть вынужденным жениться на женщине, чье «своеобразное чувство юмора» ранит других?

Вернувшись вниз, в шумную кухню, она была еще погружена в свои мысли. Молли, заметив ее отсутствующий вид, подмигнула:
— Что, опять в облаках паришь? Или, может, кого-то встретила в саду?

Джессика лишь покачала головой, стараясь придать лицу невозмутимое выражение.
— Просто много работы.

Но это была ложь. И она это знала. Работы стало меньше. А вот мыслей, тихих, навязчивых и совершенно запретных, стало гораздо, гораздо больше. Она снова и снова перебирала в памяти утро: его расстегнутый воротник, задумчивый взгляд, тихий голос. И предупреждение о шипах, которое звучало как метафора ко всему, что начинало между ними прорастать. Что-то красивое, хрупкое и обреченное причинить боль.

Возвращение в подземелье дворца после утренней встречи в саду было похоже на падение с небес обратно в прах. Влажный, насыщенный запахами кухни воздух обрушился на Джессику, заглушая тонкий аромат роз, что еще витал вокруг нее. Шепот гравия под его ботинками сменился грохотом медных тазов и резкими голосами поварят.

«Просто много работы», — сказала она Молли, и слова повисли в воздухе жалкой, прозрачной ложью. Работа? Ее руки механически расставляли вазы с цветами по будуарам, ее ноги несли ее по знакомым коридорам, но ее разум был там, в солнечном саду, залитом утренним золотом.

Он говорил с ней. Не приказывал, не кивал молча, а говорил. Спрашивал. И этот вопрос о ее обязанностях, такой простой, был первым знаком внимания, увидевшим в ней не безликую служанку, а человека, выполняющего конкретную задачу. А потом... потом он вспомнил. Вспомнил тот неловкий ужин. И его слова о «своеобразном чувстве юмора» Ванессы были не просто оправданием. В них сквозила усталая снисходительность, словно он давно смирился с этой чертой своей невесты, но не ожидал, что ей придется смиряться другие.

И последнее: «Осторожнее, шипы».

Джессика снова посмотрела на свой палец. Крошечная ранка уже затянулась, оставив лишь маленькую красную точку. Но она все еще чувствовала призрачный укол. Он заметил то, чего она сама не видела, будучи поглощенной им. Он предупредил ее. Эта простая, почти интимная забота, адресованная служанке, была так несвойственна принцу. Это сбивало ее с толку и заставляло сердце биться чаще.

Вечером, разбирая белье в прачечной, она нечаянно уронила крахмальную накидку принцессы Ванессы. Белоснежная ткань распласталась на каменном полу, и Джессика, поднимая ее, невольно представила, как та же ткань облегает плечи женщины, которая станет его женой. Женщины, чей смех резал слух, а слова оставляли шрамы.

«У них нет ничего общего». Ее первоначальная мысль теперь казалась не просто наблюдением, а ключом к чему-то важному. Их брак был сухим, политическим договором, скрепленным печатями, а не чувствами. И в его глазах, когда он смотрел на Ванессу, не было и искорки того задумчивого интереса, что она уловила сегодня утром.

Эта мысль была опасной. Она была семенем мятежа, посаженным в самую плодородную почву ее одинокого сердца.

Перед сном, стоя у своего мутного осколка зеркала, Джессика долго смотрела на свое отражение. Она видела то же самое лицо, те же большие глаза, что всегда считала слишком выразительными. Но теперь в них читалось не только спокойное принятие своей доли. В их глубине теплился новый огонек — не надежды, нет, это было бы слишком смело, а скорее болезненного, острого осознания. Осознания пропасти, что разделяла их миры, и странной, необъяснимой связи, возникшей поверх нее.

Она потушила свечу и легла в постель. В полной темноте, под далекий перезвон ночных сторожей, она снова услышала его голос.

«Иногда забывать — это роскошь, которую не все могут себе позволить».

Что он не мог забыть? Свой долг? Свое положение? Холодность в глазах невесты?

Джессика повернулась на бок, прижимая ладони к горящим щекам. Она понимала, что этот мимолетный разговор в саду стал для нее точкой невозврата. Теперь, протирая пыль в его кабинете, она будет искать не только следы его присутствия, но и отголоски его мыслей. Теперь ее тихий, упорядоченный мир был нарушен. И она, к своему ужасу и смутному волнению, не хотела, чтобы все стало как прежде. Шипы, о которых он предупредил, уже впились в нее. Но странным образом, эта боль была слаще любого спокойствия, что она знала прежде.