Глава 21. Яд вежливости
Приказ отца повис в воздухе комнаты Элис тяжелым, необъяснимым облаком. «Она может быть опасна». Эти слова не укладывались в голове девочки. Глаза тети Джесс были самыми добрыми и печальными из всех, что она видела. Они были... знакомыми. Как свое собственное отражение в зеркале.
Обещание, данное отцу, стало для Элис первой по-настоящему тяжелой ношей. Долг, противоречащий зову сердца. Она избегала заброшенный питомник несколько дней, чувствуя себя предательницей по отношению к новой подруге. Но в конце концов любопытство и та необъяснимая тяга, что влекла ее к той женщине, оказались сильнее.
Она пришла тайком, пробираясь знакомыми тропинками. Джессика была там, на той же скамейке, словно не двигалась все эти дни. Увидев Элис, она не улыбнулась, но ее глаза вспыхнули таким сложным чувством — облегчением, болью, любовью, — что девочка окончательно убедилась: папа был неправ.
— Я обещала папе не говорить с тобой, — честно призналась Элис, подходя ближе. — Он сказал, что ты опасная.
Джессика сжала губы, и в ее глазах мелькнула знакомая Аарону сталь.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что ты не опасная. Я думаю, ты просто очень грустишь. Почему ты грустишь?
От этого простого, детского вопроса у Джессики перехватило дыхание. Какой дать ответ? Правды она сказать не могла.
— Я... я потеряла кое-что очень важное. Очень давно.
— А что? — Элис села рядом на скамейку, устроившись поудобнее, словно готовясь к долгой сказке.
— Самый большой свой клад, — тихо сказала Джессика, глядя на ее лицо. Ее рука непроизвольно дрогнула, желая коснуться темных волос дочери, но она сжала ее в кулак.
— Мой папа говорит, что самый большой клад — это семья и честь, — серьезно процитировала Элис.
Горькая усмешка тронула губы Джессики.
— Твой папа... очень мудр. — Эти слова дались ей невероятным усилием воли.
Их тайные встречи продолжались. Они никогда не длились долго. Элис приносила из дворца печенье или яблоко, а Джессика показывала ей, как плести венки из полевых цветов, или рассказывала сказки — те самые, народные, что сама когда-то училась читать по его подаренной книге. Это были самые честные минуты в жизни Джессики. И самые мучительные. Она была так близко к своему ребенку, но между ними стояла стена молчания и чудовищной лжи.
—————
Аарон знал. Он не видел, но чувствовал. Элис стала задумчивее, в ее глазах появилась новая, недетская глубина. Когда он спрашивал, о чем она думает, она отводила взгляд и говорила о книгах или о новой лошадке в конюшне. Она училась лгать. У него. И виной тому была он сам и та женщина в саду.
Он отдал приказ удвоить наблюдение за Элис, но следить за ребенком в лабиринте садов было почти невозможно. Его собственная вина грызла его изнутри. Он видел, как Джессика, теперь уже главная садовница заброшенного питомника (как он выяснил), работает среди роз. Иногда он подолгу стоял за шторой в своем кабинете, глядя на ее одинокую фигуру. Она не пыталась приблизиться ко дворцу, не искала встречи с ним. Ее целью была только Элис.
Однажды он не выдержал и вышел в сад. Он нашел ее за подрезкой кустов. Услышав его шаги, она обернулась. В ее руке был секатор, и ее взгляд был настолько пустым и холодным, что он почувствовал ледяной укол в сердце.
— Довольна? — тихо спросил он, останавливаясь в нескольких шагах. — Ты видишь ее. Говоришь с ней.
— Я слышу, как она называет другую женщину матерью, — ее голос был ровным, без единой эмоции. — Я вижу, как она любит тебя, своего похитителя. Да, я очень довольна.
— Я не похититель! — вырвалось у него, но он тут же замолчал, понимая всю глупость этих слов.
— Нет? — она повернула к нему голову, и в ее глазах заплясали черные демоны. — А кто же ты? Благодетель? Ты забрал ее у матери, которая выносила и родила ее в нищете и боли. Ты подарил ей дворец и ложь. Поздравляю. Ты построил для нее прекрасную тюрьму. И самое ужасное... — ее голос дрогнул, и она снова посмотрела на розы, — ...что она счастлива в этой тюрьме. И я... я не могу этого разрушить.
Она повернулась и снова принялась за работу, отрезая сухие ветки с такой яростью, словно это были его кости.
Аарон стоял, уничтоженный ее молчаливым страданием и своей собственной неправдой. Он пришел, чтобы пригрозить, чтобы изгнать ее. А ушел с осознанием, что настоящий пленник в этой ситуации — он сам. Он был заложником своей лжи, своей вины и своей дочери, которая любила его, не зная, что он — причина вечной разлуки с той, кого инстинктивно тянулась к ней в саду.