Глава 20. Обещание, которое нельзя сдержать
Прошло пять лет. Элис росла в лучах обожания отца и в холодной тени равнодушия женщины, которую она называла матерью. Для нее Ванесса была просто холодной, красивой картинкой, живущей в другом крыле дворца. Настоящей семьей были папа, нянечки и старый мэтр Лоренс, тайком пускавший ее в библиотеку поглазеть на книги с картинками.
Она была живой копией Джессики в детстве — такие же огромные, доверчивые глаза, такие же мягкие черты лица. Но в отличие от своей застенчивой матери, Элис росла в уверенности своего места в мире. Она была любимой дочерью кронпринца. И эта уверенность делала ее смелой, любознательной и удивительно проницательной для своего возраста.
Однажды, играя в саду, она нашла заросшую розовым кустом калитку, ведущую в заброшенный питомник. Там, среди буйства сорняков и диких цветов, она увидела женщину. Женщина сидела на скамейке, спиной к дворцу, и просто смотрела на небо. На ней было простое серое платье служанки, но в ее позе была какая-то особая, тихая грация.
Элис, движимая детским любопытством, подошла ближе. Женщина обернулась. И девочка замерла. Перед ней было ее собственное отражение, но старше, измученное и печальное. Те же глаза, тот же овал лица, тот же изгиб губ.
— Здравствуйте, — сказала Элис, не чувствуя ни страха, ни стеснения.
Женщина — Джессика — смотрела на нее, и, казалось, не могла дышать. Ее пальцы сжали край скамейки так, что костяшки побелели. Она знала. С того самого дня, как Аарон забрал ребенка, она устроилась работать в дворцовый сад под вымышленным именем. Она не могла уехать. Она должна была быть рядом. Хотя бы вот так, издалека, украдкой, видеть, как растет ее дочь.
— Здравствуй, — наконец выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло.
— Ты кто? — спросила Элис, подходя ближе. — Ты новая садовница?
— Да, — прошептала Джессика. — Можно сказать, что так.
— А как тебя зовут?
— Джесс, — она не смогла произнести своего полного имени. Это было слишком больно.
— А меня Элис, — радостно сообщила девочка. — Мой папа — принц.
Глаза Джессики наполнились слезами. Она быстро опустила голову, делая вид, что поправляет подол.
— Я знаю.
— Ты плачешь? — Элис наклонилась, чтобы заглянуть ей в лицо. — Тебе грустно?
— Нет, солнышко. Просто... солнце в глаза светит.
В этот момент из-за деревьев послышался голос няни, звавшей Элис. Девочка нахмурилась.
— Мне нужно идти. Я приду снова? Ты будешь здесь?
Джессика сжала руки в замок, чтобы они не дрожали.
— Я... я стараюсь часто бывать здесь.
— Хорошо! — Элис сияла. — До завтра, Джесс!
Она побежала, обернувшись, чтобы помахать рукой. Джессика смотрела ей вслед, и ее сердце разрывалось на части. Ее дочь. Такая близкая. И такая недосягаемая. Она говорила с ней, и та даже не подозревала, что стоит перед собственной матерью.
———————
В тот же вечер Элис, сидя у отца на коленях, рассказывала ему о своем дне.
— Папа, а я сегодня встретила в саду одну тетю. Она такая красивая. И у нее глаза, как у меня.
Аарон, листавший книгу, замер.
— Что? Какая тетя?
— Садовница. Ее зовут Джесс. Она была грустная. Но я с ней подружилась.
Ледяная волна прокатилась по телу Аарона. Джесс. Он уронил книгу. Его первым порывом был гнев. Приказать найти эту женщину и вышвырнуть ее из дворца. Но потом его настигло осознание. Это была она. Джессика. Она была здесь. Рядом. Все эти годы.
— Папа, с тобой все в порядке? — Элис потрогала его бледную щеку.
— Да, солнышко, все хорошо, — он обнял ее, но его объятия были деревянными. — Слушай меня внимательно. Той женщины... тебе не стоит с ней разговаривать.
— Почему? — на лице Элис отразилось недоумение.
— Она... она может быть опасна, — он солгал, и горький привкус лжи заполнил его рот.
— Но она не опасная! Она добрая!
— Элис, пожалуйста, — его голос дрогнул. — Обещай мне, что не будешь с ней больше говорить. Обещай.
Испуганная его тоном, девочка кивнула.
— Хорошо, папа. Я обещаю.
Но позже, укладывая ее спать, Аарон стоял у ее кровати и смотрел на спящее лицо дочери — лицо Джессики. Она была здесь. Она видела их. Она говорила с их дочерью. И он не знал, что страшнее — ее ненависть или ее неизбежное, горькое присутствие в их жизни, как тень, которую он больше не мог игнорировать.