Аромат влечения.

Она боготворит дождь, подобно великолепию ниагарского водопада, неизгладимо впечатлившим чудом природы. Однако приливающая градом тоска, уныние и те самые ничтожные воспоминания побуждают большую ненависть. Два противоположно красочных чувства боролись друг с другом воссоздавая гнетущее противоречия.

С прилипшей на лоб челки бесчисленно стекают холодные капельки, тонкой струйкой одолевая побледневшие губы, выразительную шею и даже порозовевшие в дрожжи кисти рук. Пожалуй, Мина вечность мечтала вот так беззаботно отдаться живописному ливню, не взирая на одежду, пропитывающую насквозь атмосферный дождь и неприятно липнущую к коже. Ей однозначно плевать на стадо пробежавших мурашек, короткую юбку, не прикрывающую нисколько ноги, и удивленные возгласы окружающих.

Сумасшедшая.

Она просто отдаётся поистине счастливому моменту.

Просто пылает настоящей эйфорией по вине пленительно сказанных им слов.

«Ты ещё маленькая, чтобы познать это, — горячо нашептывает на ухо. Его ладонь всё также покоиться на талии, а онемевшие руки сжимают мужскую ткань. — Или всё же... книги учат многому? — дотрагивается волос и откидывает бережно на спину. — Только теория бесполезна без практики. Я могу помочь, baby, snowman».

Неутолимая тяга мысленно уносит разум в парящий духотой душ, под теплое одеяло, где донельзя родные листья дневника безотказно впитают чернилами очерк прошедшего дня.

Нарочито флиртующим видом юноша подмигивает обворожительной милой красотке и напоследок почти незаметно подбрасывает свой номерок. Медленным шагом направляется к выходу, как вдруг сияющая улыбка мгновенно сползает у стеклянных дверей, и взамен отрадным эмоциям приходит тягота бремени.

Он видит другую.

Ту самую.

Сошедший с судна рассудок зверски мутнеет и смывает былую реальность. Вина навязывает режущую боль смерти, а сердце страдальчески шепчет...

Помоги.

Судорожно обхватив пальцами худое запястье, он затягивает изумлённо охнувшую Мюи под гремящую шумом крышу. По стеклянным очкам плавными потоками струятся мелкие капельки, оставляя мнимый след скорби. В угольно карих зрачках же ничуть не читалось граммы печали, слёз.

— Всё в порядке? — Чимин неоднозначно сглатывает. Перед ним стоит искрящаяся переизбытком эндорфинов девушка. И он теряется в глубине недопонимания. — Ты можешь... простудиться.

— Детская шалость, н-не б-более, — влажный ветерок пробирался чуть ли не до костей, отчего зубы непринуждённо стоявшей Мины громко постукивали друг о друга. Затаившаяся между ними неловкость порядком смущала. Им нечего сказать. Одно молчание, которое ведёт к личным проблемам.

Кончик тлеющей сигареты ярко загорается огненным цветом. Жадно затянувшись, Тэхён несказанно хитро прищуривается, вглядываясь в потухающий постепенно экран мобильного. Порыв сильного ветра хаотично растормошил её слегка мокрые чёрные волосы. На сделанной несколько минутами ранее фотографии она также привлекательна и о, поразительно, загадочна, как наяву.

Наблюдая издалека, тот понял, что было в ней что-то эдакое таинственное, не простое. И его манит это с каждым разом сильнее.

Подобно зависимости, в которой находиться и сама Мина.

Оттолкнувшись от холодной кирпичной стены, он задумчиво выпускает изо рта колечко дыма, выбрасывая под ноги угасающий окурок. Темный силуэт Кима постепенно шествует к его тихому омуту.

— М-м-м, такой вид привлекает излишнее внимание посторонних. Опасно, — едва нашёптывает в ушко, блуждая позади неё, своим пристальным взглядом. Накинув на женские плечи куртку, Тэхён искушённо поддаётся ухмылке. — Невинной девочке пора бежать спать.

Мина оборачивается. В наполненных азартом глаз мелькает огненная искра. А в мыслях тепло его расплывшейся улыбки.

«Знаешь, по ночам я всегда представляю, как ты лежишь рядом. Это помогает моему миру, погрузившемуся во мрак, зацвести...».

***

Чёрная кружевная маска скрывает чистые очи под чарующим блеском и стирает напрочь былую личность. Кажется, она осознает, какого себя ощущали люди, проводящие изысканные балы в девятнадцатых веках. Грань реальности исчезает, а следом пребывает вольность. Вольность души, когда-то застрявшей в тугих рамках.

Не всякому дано понять личностное пристрастие человека.

Навечно отпечатавшийся шрам доказывает прискорбность истины каждую секунду. Она не готова.

Не готова доверять.

Будет притворяться. Осязать в иллюзиях. Лишь бы никто не выведывал историю постигшую душу. Утихшая временем боль так и не сумела исчерпать лишь живую рану.

Изумрудно фиолетовое платье под слепящими бликами яркого света навесных ламп, обрамляет изгибы женского тело. Соблазнительно натягивая блестящие сетчатые колготки, она ненароком поглядывает в отражение невысокого зеркальце. Черные кружевные перчатки грациозно и так художественно смотрятся на длинных пальцах.

Остаётся последний, нипочём неизменный штрих.

— Где же? — волнующе вдохнув, она подозрительно озирается по сторонам. Закусывает тёмно-красные губы, никак не подходящие её невинному облику, и наконец-таки примечает издали спортивную сумку.

Искусственные пряди покрывают настоящий окрас волос, придавая ощущение совершенно другого человека, с другими моральными устоями, мыслями и жизнью.

Когда она покинет тот зал, вернувшись в гримёрную, придется в очередной раз вспомнить, что...

...её всегда учили быть идеальной.

Она этого не хотела. До сих пор не хочет. Однако по-другому уже не может.

***

Тонкая подошва туфель аккуратно переступает холодные ступени. Характерное эхо пугает. Серые, местами потёртые стены сопровождают зверский страх, как впрочем и то место, куда девушка направляется за тишиной райского вдохновения. Толстого переплёта книга непрерывно мостится в её вспотевших от напряжения ладонях.

— Ну поцелуйтесь вы! — безудержно воскликнув, она приостанавливается, проходясь глазами по длинным строчкам любовного романа.

Ворчливо подтолкнув деревянную дверь ногой, Мина неспешно входит на просторную крышу. Солнце по весеннему греет и яркими лучами ослепляет, принуждая сильнее зажмурить веки. Чудный, сполна неописуемый запах чистоты ударяет в нос. Уголки уст блаженно поднимаются вверх, а душа оплодотворяет спокойствием.

— Куда бы сесть поудобнее? — недолгие раздумья девушки сопровождает скрытое наваждение. Она недоверчиво замирает.

Внезапно раздается шорох. Выстроенные друг на друга стулья беспорядочно падают, воссоздавая неимоверно гулкий, скрипучий шум. Эдакий развалившийся небоскреб нынче отворяет эпическую картинку.

Зверски красные глаза наполнены печалью. Ей не показалось. Но вместе с тем отчаяньем, переизбыток злости крушит сознание до потери здравого мышления. Намертво стиснутые кулаки лихо держат помятый воротник Ёль УБона, чье личико, подавно, не искажает былое вечно смирение или трусость. Взлохмаченные волосы паренька неопрятно торчат во всё стороны, рассечённая губа покрыта коричневой коркой засохшей крови, а, трогающий сердце взгляд, таит горечь.

— Мадам Мюи, вы вовремя! — ХанБин ядовито скалит гримасу, с несказанным отвращением разжимая руки и отпуская пошатнувшегося мальца. Скопившаяся шайка насупилась неподалёку, излучая противоречивое настроение от несдержанного гогота до безысходной суровости. — Подойдите ближе и гляньте какое убожество вы защищали!

Мина закрывает книгу, и нутром испытывает каждый неуверенный шаг, ведущий к чему-то дотоль горькому, неизбежному.

— Чего молчите? Сказать нечего? — юноша брюзгливо задирает голову к небу, выдерживая строгое безмолвие. Его едкая ухмылка опаляется шумным вздохом. — Куда же делось ваше рвение защищать? Чем занимались, пока ваш подопечный пытался покончить жизнь самоубийством?

Её тело окаменевает. Гнетущая тишина проскальзывает сквозь жилы прямо в защемившее сердце. Она уповала в грёзах лишь бы забыть. Она мечтала об этом не помнить.

Мина опускает стеклянные очи к полу. Там гниёт безысходность. Видит удрученного человека.

Кто ты Ёль УБон? Почему всё также прячешься в чей-то тени?

Она стояла перед глубоким оврагом. Была сломлена. Длинный каменный путь ничтожно оборвался, покуда боль выкапывала последнюю яму. Край оврага беспощадно тянул на дно, где счастью места нет, а тяжелая монолитная плита сдавливала грудь. Мина неосознанно впитала всю печаль, совсем прозябав и сокрушив рассудок дотла. Собирая по кусочкам недостающий пазл, она искренне верила. Была убеждена.

«Вечное облегчение прибудет, ведь последний вздох близок».

Она могла никогда не проснуться. Она позволила себе едва умереть.

— Спасительница хлебушка, окажите поддержку недоумку, — ХанБин проводит многозначительно тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу и притворно вырисовывает подобие некой улыбки. Взбалмошно закинув руку на хрупкие плечи, тот грубо притягивает испуганную девушку к себе. — Психологическая помощь — хорошая штука.

Мюи растерянно сглатывает, впиваясь кончиками ногтей в толстую корку. Голова люто закипает из-за столь отвратительной дилеммы. Слова порой способны причинить пуще страдания. Или лучшим лекарством, очевидно, послужит выслушать боль, личную историю?

ХанБин недоумённо раскрыл рот на изрядно свирепый прищур под бок стоявшей дамы, моргнул раз-другой и вопросительно повёл бровью.

— Да, вы хоть понимаете, что я испытываю? Вы хоть понимаете, что я задыхаюсь? — из последних сил Ёль пытается подняться, опираясь о колени. Его разъярённый голос в порыве подавленного крика слегка подрагивает. Он стукает кулаком по груди и потерянно отходит назад. — Всему виной в-вы!

В состоянии полной прострации УБон неуравновешенно тыкает пальцами, на стоявших потрясённо парней. Столкнувшись спиной о небольшое бетонное ограждение, что не позволяет упасть безжизненно пластом на асфальт, тот нервно осекается и плавно опускается на пол.

— Я блять говорил! Ты умрёшь только тогда, когда я позволю! До твоей крохотной башки не дошло что ли? — приток бурлящего гнева приливает к вздутым синеватом вискам. Внутри ХанБина что-то неприятно ёкает. Он правда старается, пусть и таким отвратительным способом.

— Вы в-всегда указывали. Н-никто даже не спрашивал, — УБон обречённо вздыхает. Прокручивает многократно мысли и панически замолкает. — Разрешите, хоть это я сам сделаю.

— Да ты, чертов слабый придурок. Единственное, на что сумел решиться — смерть? Так иди! — ХанБин плотно сжимает от злости зубы, с неизбежным трудом усмиряя подступивший лавиной гнев. — Ни разу! Ни разу не постоял за себя, слабак. — нетерпеливо выплюнув, он припускает за спину джинсовую куртку, отходя к прислонившемуся о старую потёртую парту ЮнХёну. — Знаешь, правильно, прыгай. Передашь на том свете привет. Не волнуйся, я помашу напоследок.

Чистый и свежий воздух олицетворяет гармонию природы. Стоит разрастись неистовому пламени, обожжённая примесь дыма кричит о спасении. В людском пространстве «пожарники» тушат разговевшуюся душу, подвластную начертанной судьбе.

— Некоторые мотыльки существуют от одного часа до недели, — Мина поджимает в тонкую нитку губы и уверенно подходит к юноше. — Слишком жесткое наказание для таких очаровательных существ, не думаешь?

Ёль шмыгает носом, бегло утыкаясь взором в пустоту. Уловить суть сказанного не удаётся, посему он уже с незримым интересом стремиться сосредоточиться на рассказе.

— Все они разные. Тигровые, мадагаскарские, лунные. Страшные, но безумно красивые одновременно, — Мюи забавно хмыкает, аккуратно присаживаясь на колени. Мелкие камешки ощутимо впиваются в кожу, однако та усердно игнорирует едкую боль. — Их жизнь ярче некоторых людей. Мир полон загадок.

Белая птица низко пролетела над крышей. Размашистые крылья рассыпались, словно облака. Кажется, её звонкое пение было благоговейным посланием, которое удастся расшифровать не каждому.

— Сказать честно, подбадривать кого-то очень сложно. Я задавалась вопрос: «Почему ты продолжаешь бегать, терпеть унижения?», — воспоминания нахлынывают полным градом. Перед ней старой пленкой образовываются краткие иллюстрации, они говорят о многом. — Меня осенило. Я знаю ответ, и ты тоже. — она украдкой примечает нотки снизошедшего озарение в мокрых, светловатых глазах. — УБон, иди своей дорогой. Научись ходить сам. Не получается, просить помощь не зазорно. В конце концов, твоя жизнь создана из различных сложных лоскутков тайн. Творец мира сам нас заберёт в нужный час.

Больше не говорил никто.

Пора опустить занавес и бесконечно уповать в глубочайших раздумьях — их опыленные ошибками скелеты не дают забыть об истинном нраве.

***

Густые, изломанные ветви тёмными силуэтами покачиваются на земле, сквозь них просвечиваются палящие лучи. Посланные стрелы, пропитанные губительным ядом, варварски выковыривают последнюю крупицу надежды.

Какое разочарование.

Пальцы необузданно сминают бумажный лист, а душу остервенело обжигает горящий гневом кипяток. В погоне за желаемым, подавленность и беспокойство оковывают её сознание, отнимая сокровенное и, пожалуй, редкое счастье. К горлу подступает тяжёлый ком обиды. Незримая дорожка слёз оставляет после себя мокрый, испачканный тушью след.

Легче пребывать в бесконечных иллюзиях. Казалось, какие-то никчёмные цифры способны с треском разрушить самообладание, раздирая розовую пелену безмятежности.

— Что ты смотришь? — поодаль грациозно подкрадывается кошка, плутовато виляя хвостиком. На свету солнца рыжего окраса шерсть необычайно брезжит мерцанием. Её несуществующие янтарные зрачки будто веют осуждением. — Не видишь? Горе у меня.

Изорванный на мелкие клочья табель успеваемости, распыляется над головой девушки, тотчас осыпаясь около чистейшей тропы. Гулкое эхо полу-пустого общежитие вторило хлопок двери, разнося в далекое пространство.

Мина ошеломлённо и, крайне, сомнительно припускает золотую оправу очков, перед ней воочию возникает комендантша, чей облик, отнюдь, противоположен обычному. Копна освеженных каштановых волос рассыпается завитыми локонами по обе стороны румяного лица; платье пастельного оттенка столь изысканно подчеркивает фигуру, а сапфировые серьги свисают с мочки уха.

— Голубушка, ты вовремя, — женщина цокает невысокими каблуками, импульсивно царапая ремешок кожаной сумки. — Помниться, я по доброй воле, заметь, не раз тебе помогала. — вскинув укоризненно бровью, та поспешно продолжает. — Пришел момент оплатить должок.

Комендантша впопыхах ухватывает запястье встревоженной и ничего не подозревающей Мины, бесцеремонно подволакивая в пост наблюдения.

— ДжеБом нашёл мне кавалера. Айгу-у, свидание с минуты на минуту, — наклонившись, она пристально всматривается в испачканное следами зеркало, угрюмо огрызаясь предательским мимическим морщинкам. — Дорогуша, посиди часок-другой. Не дай Боже, они устроят вакханалию и притон, я им яйца то все повырыва-аю!

— Извините, но я, наверное, не смогу долго сидеть тут, — смущённо поджимая плечами, Мюи присаживается на удобное, мягкое креслице, что укрыто шерстяным пледом. — Вдруг ваше свидание с н-ночёвкой?

— Айгу-у, ты это уж загнула. В мой то во-озраст, — польщенно хохотнув, та подправляет нижние края лифчика. — Ключи во втором ящике. Отлучайся, но будь начеку.

Внезапно из угла возникает импозантный и излишне бодрый ДжеБом. Весь его статный вид озаряет нечто иное коварство и излишнего подвоха.

— О, прекраснейшая миледи, осветившая мой золотой путь, — юноша раскидывает руки для объятий, украдкой посматривая на пост, где Мина мысленно отмахивалась от изощрённых фантазий при воспоминании нелепого случая с плавками. — Кое-кто вас терпеливо выжидает в машине!

— Ишь как стелит! Ширинку застегни, быстро! — женщина демонстративно вскрикивает, сумрачно постукивая острым носком лакированных туфель. — Думаешь выпроводишь меня, и общежитие в твоём распоряжении?

— Какого гнусного вы обо мне мнения, — ДжеБом отрицательно покачивает головой, вынимая из кармана джинсовых брюк вибрирующий мобильник. — Слушайте, не пререкайтесь, а? Чё вы недовольны?

— Я ещё не знаю какой экземпляр ты мне подсунул! — с небывалым сарказмом процедила комендантша, суетливо обрызгивая флакон тяжёлых ноток жасмина и старинной розы. — Предупреждаю, если там ни рыбы, ни мясо — тебе конец. Уяснил?

— Пф-ф, он сплошной секс!

Слабый отголосок отдаляющихся спин постепенно исходит на мёртвое — нет. Мина обречённо воздыхает, уныло постукивая кончиками ногтей по поверхности обшарпанного деревянного стола. Миниатюрный кактус, покрытый ярко-оранжевыми цветами ненароком постыдно напоминал мужской половой орган. Хлопнув массивно по вспыхнувшим огненно щекам, девушка вынула недочитанную книгу. Аннотация истории Герцога завлекала, ибо безумно напоминала его.

«Красивый, как античный бог, и баснословно богатый Саймон Бассет, герцог Гастингс, был вожделенной добычей для всех незамужних аристократок Лондона — но не имел ни малейшего желания прощаться с радостями холостяцкой жизни...».

Скудное мгновение скоротечно бушевало похуже грозовой бури за усердным чтением. Окунаясь в мираж потустороннего мироздания, она изведывала каждую песчинку эмоций главных героев. Назойливо тикающие стрелки погружали сознание Мюи в мглистую темноту...

Сквозь нечастые причмокивания и соблазнительное мычание, мирное сопение урывками достигало слуха. Он вожделенно оперелся о проем окошка, лукаво и крайне испорчено наблюдая за ней. Перевернув открытую книгу, он внимательно взирал на первые строчки, и улыбка так невольно заискрила его уста.

«Саймон прислушивался не к словам, а к своим ощущениям, а они были таковы: ему до смерти хотелось коснуться губами ее локона и потом продолжить движение от плеча к груди...».

— Хах, моя baby snowman, ты даже не представляешь насколько сладостна практика, — нежно, почти неуловимо поглаживает её макушку, в унисон думая о чем-то запредельно фееричном и запретным для чистой, нетронутой девушки.

Погряз в искушении.

Пугающая бездна пестрит смутной картинкой. Заспанно распахивая веки, Мина порядком расплывчато примечает знакомую мужскую фигуру. Всяко предпринимая неудачные попытки успокоить, неугомонно отбивающееся сердце в ритме вальса, она поправляет дискомфортно слетевшие на лоб очки. Проворно упрятав содрогающиеся руки за спину, та удивленно отскакивает на спинку скрипнувшего неприятно кресло.

— Читательница эротических книг, — безумец в упор прожигает её серьёзным взглядом, так по лисьи выжидая щекотливого момента. Так по лисьи подчас принуждает нервничать в несправедливом молчании. Так по лисьи затягивает нитями в пламя демона, — улыбнёшься для меня, м-м-м?

В его личное царство.

— П-просто так? — Мюи утопает в его томном дыхании. Слова, будто минувшая агония, поглощают до беспамятства. До безрассудство.

Тэхён исподлобья поглядывает на девушку. Следует долгое напряженное молчание, которое, очевидно, сквозит чем-то романтичным, волшебным. Неожиданно он вынимает из заднего кармана темных спортивных брюк чупа-чупс, виртуозно прокручивает между длинных пальцев, не отрывая тем самым зрительного контакта от заинтересованной и порядком негодующей Мюи.

— Разве ты сможешь отказать мне? — юноша намеренно делает акцент на последнем слове и в тоже время как ни в чём не бывало раздирает фантик. На хмуром лице расплывается улыбка. Манящая и убийственная. — Попробуй давай.

Мина затуманено поглядывает протянутой конфете. Те самые эротичные сценарии цепочкой варьируются в мыслях. Накануне ночью она под тёплым одеялом смыкала глаза и мечтала о казалось неправдоподобном, постыдном и порицаемом. Скованное тело покрывается знойным жаром, а капли пота предательски выступают на лбу.

— Н-у-у же, тебе понравится.

Заворожённо сплетая руки за спиной, Мюи несмело приближается к синему чупа-чупсу. Кисловато-сладкая конфета оказывается у неё во рту и тает словно лед в огоньке. Тэхён будто вовсе не намеревается отпускать палочку, лукаво улыбается и кончиком языка проводит по своей внутренней стороне щеки.

— И правда, вкусно, — соблазняюще облизывая губы, Мина смакует приторный вкус карамели. — Отдашь мне?

— Конечно, — в очередной раз он протягивает чупа-чупс и хищно ухмыляется. — Мина-я-я, впредь улыбайся для меня чаще!

На мгновение Тэ пропадает из поле зрения девушки, погрузившейся в эйфории. Вновь оказавшись рядом, тот свободно присаживается на соседний стул.

Кровавый аромат её собственного вампира обескураживает когда-то чистую душу. В припадке бьющееся сердечко сначала потягивает холодком. Оно не выдерживает эдакого сильного натиска нахлынувших чувств. Погибает.

— Не собирай волосы, — стягивает резинку с пингвином, распуская волнистые пряди. Поразительно. Его бархатный и флиртующий тон успокаивает. Тепло мужского тело плавно перетекает к ней и приятно растекается.

— Как прикажете, мой... г-господин, — щеки Мины яро вспыхивают алым румянцем. Сквозь блик очков виднеются её растерянные очи.

Это было вслух?

В горле повисает тяжелый ком, а прорезавшийся голос выдает едкое смущение.

Она сгорает от стыда.

— Кхм, я предпочитаю невинных и послушных принцесс, — шёпотом проговаривает Тэхён, медленно и искусно приближаясь. — Ты же будешь послушной? Или придётся наказывать тебя?

— Послушной быть н-неинтересно, — учащенное дыхание сливается воедино с тревогой и влечением азарта. Мина почти в кровь искусывает губы и отчётливо ощущает любимый дурманящий аромат. Тонет в пучине наслаждение и судорожно сглатывает.

— Я тебя понял, — Тэхён плавно проводит тыльной стороной ладони по плечу девушки. Не спеша продолжает двигаться к шее и вдруг резко приостанавливается, кажется приближаясь ещё сильнее. Ледяные мурашки стадом пробегаются по мягкой девчачьей коже. И он это замечает. Едва уловимо коснувшись носом её мочки уха, тот явно ухмыляется. Он обдаёт своим томным, горячим дыханием разбитую Мюи, даровавшую любовь его сердцу. — Увидимся, принцесса.

Бесшумно наклонившись, Тэхён нежно прикасается губами её щеки. Еле-еле доносившийся звук причмокивания окончательно выбивает Мину из колеи, ибо...

...он целует.

Целует.

***

Бело-голубые мерцающие звёзды блуждают по чёрному небу. В тихой ночи луна щедро проливает своё яркий свечение. Чёрные железные врата легонько покачиваются на ветру, создавая вполне угнетающую атмосферу данной местности.

Полиция.

Пробудивший рьяна звонок сквозь мглу воодушевления и радости вынудил Мину досадно фыркнуть, да вот только крики и мольбы по ту сторону экрана внушали нечто смутное.

Немецкая овчарка неподалеку гавкнула громким рыком. Пошатнувшись от нешуточного испуга, Мюи ощутила, как коленки начали знатно подкашиваться. Мигом пройдя ступени, та мысленно проклинала Дэхви с его — «Друг познается в беде! Помоги мне! Не оставляй одного! Я слышал тут есть призраки!», ведь она планировала нежиться в объятиях счастливых ранее воспоминаний, описывая всё до подробностей родному дневнику.

Полицейский участок царил в бесподобным хаосе: сумбурно разбросанные бумаги, папки, прочие вещи заполняли все столы. Несносно бродившие работники что-то обговаривали друг с другом, несмотря на доминирующий шум, крики и недовольства задержанных.

Неистовое сумасшествие.

Раздался прерывистый стук подошвы.

— Айгу-у, какая встре-е-еча, — инспектор невразумительно цокает, ядовито поправляя полицейскую форму. — Не помнишь меня? Я не забыл, я всё-ё-ё помню.