Джаммасангани
Ишвари девятнадцать лет, и она никогда не видела автобусы. Краем уха слышала, верила в в их существование, как и в существование рыжих от рождения людей, но удостовериться собственными глазами — никогда. Она спрашивала себя, как представляла раньше грузную и массивную машину, но сдавалась тут же, так как воображать в голове её не приходилось ранее. Так или иначе, монахиня точно могла утверждать, что увиденное ей понравилось. То ли дело в теплом рассвете, освещающем надеждой раскинувшееся поле позади пустынной дороги с транспортом, то ли в невразчных аксессуарах — не знала она, что машины изрисовывают так же, как слонов, — однако что-то волнующее бурлило и дрожало у неё в груди. Она полюбила новые ощущения. Полюбила этот автобус — он был знамением перемен, иной жизни — новой, а потому лучшей. Глядя на ржавые пластины, закрепленные по бокам транспорта, девушка пыталась прочитать причудливые надписи, сделанные жёлтой ядовитой краской. Из-за пыли цвет рисунков принял неприятный оттенок, кое-где те вовсе начали стираться. Ишвари подошла поближе в попытке снова прочесть надписи, бесшумно шевеля губами.
— Это догри, — монахиня посмотрела на говорящего мужчину. Взрослый водитель в сером платье со штанами и вязанной из козьей шерсти жилетке смачно двигал челюстями, жуя тростник. Девушка отскочила, когда Мохан сделал пару шагов к ней. Остановившись, индус провел рукой по шапочке на затылке, сместив ту набок, а затем повернулся спиной и провёл рукой по корпусу автобуса. — Здесь написано: «У Бога нет рук, кроме твоих».
Монахиня задумчиво отвела взгляд и улыбнулась — уж больно сильно впечатлила её автобусная цитата. Однако тут же она отвлеклась на крики и возгласы своего духовного наставника, выходящего с тяжёлым багажом на улицу. Он спешил, спотыкаясь каждый раз, как тяжёлый груз ударялся на каждой ступени об его голень. Глядя на Аджая, Ишвари с улыбкой внутри умилялась тому, что истинную его личность знала лишь она. Возможно, ошибалась, но другие монахини, служившие к Тикси, боялись старика и избегали. Его жесткое лицо было покрыто глубокими морщинами, и морщины те напоминали трещины на сухой древесной коре. Пугающие глаза буддиста были выпучены, таили они в себе необузданную ярость, и потому, когда монах чаще всех запугивал служителей сансарой, то те про себя упрекали его в ответ в увязании в греховной жизни. Даже когда лицо мужчины выражало, казалось бы, само спокойствие, очи продолжали испепелять окружающих неясной злобой. Тонкие губы Аджай всегда сжимал, выдвигая нижнюю челюсть вперед, словно пытался дополнить так свой образ жесткого монаха. Кудрявые волосы с проседью он зачесывал назад, дабы продемонстрировать на морщинистом лбу белые линии — опять же, для образа. Праведник.
Тем не менее именно он в своё время привёл в монастырь брошенную на улицах Леха и впоследствии найденную им Ишвари, зачатую непонятно кем от блудливой проститутки. Он был единственный, кто не упрекал девушку за прошлое и последний, кто старался наставлять на путь истинный. Аджай был её покровителем. И она в ответ не судила наставника по словам или выражению лица, потому что понимала истину его проступков.
Аджая не любили. Однако до чего же были удивлены затворницы, обнаружив, что он, единственный из монахов Тикси, согласился поддержать служительниц и присоединиться к Ладакхской буддийской ассоциации.
— Мохан, сколько раз говорить тебе?! Не смей разговаривать с ними! — старик всучил сумки тощему и старому грузчику, а затем ринулся к водителю и дал ему пару подзатыльников. Тот сжался и убежал в кабину, отбиваясь от шлепков Аджая, который, в свою очередь, погнал его до самой двери и угрожающе кричал, размахивая кулаком. — Не смей, слышишь?!
Стоило священнослужителю грозно повернуться в сторону Ишвари, как тут же её за локоть схватила другая монахиня и силком завела в салон автобуса.
Внутри машина перемен казалась не столь красочной и впечатляющей: духота, неприятные запахи и монотонные покачивания от каждого вошедшего — всё это слегка подпортило былое впечатление и настроение девушки, однако та вскоре решила не обращать на подобное своё внимание. Ведь жизнь новая будет там, за пыльным окном, а не внутри. Ишвари до конца не могла понять, зачем она покидает это место. Возможно, ей надоело жить в нищете и прислуживать монахам в Тиксе. Кто-то бы осудил её за слабые принципы, но верить в Бога и нести богослужение довольно сложно, когда ты голоден. Однако послушница во время пребывания в монастыре школы гелуг находила мало общего в буддистском служении с уходом за монахами. Давление чувствовалось просто потому, что она не мужчина. Кто-то одаривал её блудливыми взглядами, иные воспринимали за крупнорогатый скот. Не все, но многие. И затворница была очень рада, что её духовный наставник и приёмный отец не относился к ним, что он смотрел трезво на проблему и нашёл в себе силы попытаться эту проблему решить.
Когда автобус двинулся с места, Аджай, стоящий у двери, подошёл к девушке и сел на сидение, что было впереди неё. Мужчина знал, что Ишвари переживает сильнее остальных монахинь. Может, ввиду неопытности она боялась предстоящих перемен и одновременно предвкушала их.
— Ты в порядке? — она, не отрываясь от окна, кивнула. Вдали еще видела на скалистых холмах монастырь, в котором провела всю свою жизнь. Снаружи он казался благороднее и величественнее, чем внутри. Её сердце тосковало, но возвращаться туда не хотело. — В Кашмире всё будет по-другому, вот увидишь.
— А что изменится?
— Ты станешь независимой.
— Я это уже слышала, — мужчина вздохнул и пересел на колени, повернувшись корпусом к собеседнице. Голос его стал жестче.
— Не дай страху увести тебя с нужного пути. Вера — наша догма, наше неизменное и истинное. А религию даровали нам развивать, адаптировать под современные требования. Она — инструмент, дарованный нам, чтобы обуздать веру нашу, — мужчина грозно покосился на сплетничающих рядом монашек и предупреждающе хмыкнул. — Разве ты хотела всю жизнь провести там? Скажи мне. Я не прошу тебя стать бодхисаттвой, но погрязнуть в бесконечной сансаре... не позволю. Слышишь меня?
Ишвари долго молчала. Ждала, когда Аджай устанет ждать ответа и уйдёт. Но он пытливо изучал её глаза и уходить не собирался. Она слишком хорошо знала этого старика, чтобы надеяться до последнего. Наконец, улыбнувшись, та ответила:
— У Бога нет рук, кроме твоих.
Монах помедлил с ответом, но затем сдержанно улыбнулся ей в ответ.
— Именно поэтому я делаю это.
До Кашмира путники добирались двое суток. По-своему, кто-то воспринимал это как паломничество на пути к новой жизни, новой вере. Пыльная дорога была предостережением. Каждый раз, когда автобус подпрыгивал на выступающих кочках, в груди у Ишвари что-то сжималось, словно каждая неровность была испытанием на волю. Что-то ожидало её там, в Кашмире.
Кто-то будет ждать её там до последнего.