Вибханга
Добравшись до кашмирского буддистского монастыря, Ишвари поняла одну невероятно болезненную истину и огорчилась, внезапно осознав: её жизнь здесь не изменится. Как только девушка увидела через пыльные стёкла автобуса свой новый дом, отчаяние накатило на неё леденящими потоками обиды — здесь она счастлива не будет.
Находящаяся вдалеке от цивилизации в горах обитель гелуга была меньше Тикси, но создавала такое же впечатление непокорливой цитадели монахов. Древние стены, холодные полы. Даже солнечные лучи казались в монастыре более блеклыми, тускло освещая пустынные коридоры, приевшийся запах пыли в которых пытались сбить ароматом благовоний. Массивная крепость, по дороге к которой встречалось множество блуждающих садху, была совершенно пустой внутри. В помещении не было электричества, мрачные комнаты освещали масляные лампы. Лишь задний двор монастыря нравился девушке своими садами и прудом. Младшие монахини ухаживали за ним в перерывах между службой. Безусловно, среди сырой травы и водной глади, покрывшейся тиной, слышался запах сырости, плесени и гниющей зелени. Однако Ишвари, в отчаянных попытках найти себе хоть какую-то отдушину, старалась не чувствовать запах и не смотреть на заросли. Она слушала. Слушала шелест листьев на ветру, чириканье пролетающих мимо птиц и едва отличимый звук двигающейся ряби на пруду. Конечно, монашка не ждала, что услышит шум машин или смех детей из своей комнаты, с высокой точки обозрения увидит городской рынок и гуляющих по улицам буйволиц. Но, к сожалению, ожидала иного. Да, здесь она не будет прислугой у монахов — женский монастырь, пусть и находящийся неподалеку, приобрел независимый статус, однако, что ей эта мнимая свобода, если сидеть она будет взаперти? Как и прежние девятнадцать лет. Где здесь её личная свобода и независимость?
Обязанности Ишвари не сильно отличались от прежних. Вместо обслуживания мужчин она так же угождала старшим монахиням, выполняя, по большей части, работу по хозяйству. Влияние Аджая, хотя он и находился всегда рядом, чувствовалось слабее, а потому все те, кто не считал себе ровней Ишвари за её прошлое, не допускали девушку к полноценной монашеской службе. Не было места женской солидарности и сочувствию, снисхождения взрослых до заплутавшей молодой души.
Временами отшельница даже испытывала обиду на Аджая за то, что тот взял её с собой, пусть и понимала, что злость необоснованная. Всё-таки здесь она жила лучше. Ей не приходилось просить милостыню и голодать, нищета здесь была иная — независимая.
— Эй, Ишвари, хватит стоять столбом там. Иди, помоги мне! — Лакшмана прервала мысли девушки, ожидая её у входа в монастырь. Будучи такой же молодой и пылкой, Лакшмане удавалось сдерживать свою беспечную в душе романтику и жить реальностью. Пожалуй, она делала вид, что живёт реальностью и порой переусердствовала в этом.
Ишвари бегом спустилась по лестницам, приподнимая подол ленги (юбка).
— Опять тебе доверили припасы донести?
— Это благое дело, — сдержанно ответила собеседница, однако тут же, склонившись к монахине, шепнула и тихо истерически захихикала. — Но я так себе спину сломаю скоро.
— Много тебе ещё? — девушки взяли мешки с крупой и стали медленно подниматься по лестнице.
— Там у дороги в машине ещё столько же. Надо скорее, а то водитель будет ворчать. Донеси мешки до кухни, а я пока принесу овощи.
Лакшмана с уставшим вздохом скинула с себя мешок и ринулась обратно за забор к дороге. Ишвари, тяжело дыша, нагнулась и оперлась руками о мешок. Она огляделась по сторонам, в надежде встретить еще какую-нибудь младшую монахиню, чтобы попросить о помощи, однако вокруг не было ни души.
Уже смеркалось. Двор был залит мраком, лишь вдалеке освещал слабо дорогу уличный фонарь. На территории на большом друг от друга расстоянии расположились масляные лампы. Местность вокруг они не освещали, но путь указывать могли вполне. Но кому? Задержавшемуся на пограничном посту, а потому приехавшему слишком поздно, снабжающему едой монастырь? Его колымага, которую девушка не находила такой же привлекательной, как старый автобус, могла запросто освещать перед собой дорогу светом фар.
Ишвари выдохнула и уже было схватилась за мешок, как услышала пронзительный девичий крик. Лакшмана. Дернув головой от испуга, помощница оттолкнула мешок и побежала к выходу, выкрикивая имя подруги. Она боялась вбегать в темноту, потому что не знала, что может в ней прятаться. Также не понимала, зачем зовет кричащую, но догадывалась, что делает так лишь из собственного страха. Что может сделать худая и хрупкая девушка в случае опасности? Кто там в темноте? Бандиты, волки?
Добежав до забора и завернув за угол, Ишвари замерла. Здоровая и невредимая Лакшмана стояла рядом с полным водителем, прикрыв рот рукой. Замешкав, монахиня то и дело переводила взгляд с женщины на мужчину. Медленно подойдя к ним, она поняла, из-за чего кричала её подруга.
Молодой мужчина лежал без сознания на земле. Его чёрное платье блестело на тусклом свете, плотно прилипнув к мускулистой и стройной фигуре. Оно было испачкано кровью. Подбежав, девушка опустилась на колени и потянулась к пострадавшему, но её одернула Лакшмана дрожащим голосом:
— Стой! М-мы не знаем, кто он такой!
— Какая разница? Он ранен!
— А вдруг он мусульманин?
Ишвари замерла. И что с того, что он мусульманин? Вскочив, она побежала обратно во двор и вскоре вернулась с лампой в руках. Без малейшего понятия о том, что могут из себя представлять иноверцы, девушка будто бы хотела убедиться в том, что лежащий не был чудовищем. Приблизив к его лицу фонарик, шепнула первое, что пришло ей в голову:
— Змей...
Змей был прекрасен настолько, что мог вполне себе присвоить приставку искусителя. Он не двигался, а его спокойное выражение лица свидетельствовало лишь об отсутствии сознания. Несмотря на природную манящую красоту, было в его умиротворении нечто опасное. Гладкая бронзовая кожа, словно шелк, блестела от пота бликами на свету. Крепкие челюсти не были сжаты, но Ишвари видела на широких и острых скулах очертания желваков. Приблизив к раскрытым полным губам ладонь, девушка смогла отличить слабое дыхание. Со стыдом она пыталась потопить возникшее пылкое чувство, не желая, чтобы мужчина открывал глаза с длинными густыми ресницами, боясь, что так он окончательно похитит её сердце.
Усмири похоть, подумала девушка. Ей даже пришло в голову, что лежавший без сознания точно не может быть не буддистом. Разве мусульмане могут быть такими красивыми?
— Дура, — отрезала она самой себе. — Его нужно отвести во двор. Там старшие решат, что с ним делать.
— Ой, беда! — размахивая кистями, верещала Лакшмана. — Что ж теперь будет? Вот увидишь, нам это с рук не сойдет.
— Лучше помоги мне!
Крепкий водитель подвинул рукой монахиню и опустился на колено, закидывая руку бедолаги себе на шею. Запыхтев от тяжести, он поднялся, удерживая на руках мужчину, который, казалось, был больше него самого. Петляя и покачиваясь, он дотащил раненого до крыльца монастыря и аккуратно уложил на пол. Лакшмана убежала звать старших, а Ишвари боялась приближаться к пострадавшему. Боялась возникшего внезапно желания. Таких красавцев она никогда не видела раньше. Даже яркий автобус не произвёл на неё подобное впечатление.