Дхатукатха
Змей не приходил в себя долгое время, а когда наконец сумел очнуться, то вёл себя на удивление тихо. Он был слаб. Однако постепенно крепчал, раны на боку понемногу затягивались. Все твердили вокруг, что его спасение — настоящее чудо. Но действительно ли оно было таковым? Незнакомец потерял сознание явно не от тяжести нанесённых увечий — рана не была глубокой, не затронула жизненно важных органов. Иное дело, что слаб он был от ощутимого удара по голове тупым предметом: терялся во времени и пространстве, блуждал пугливыми глазами по незнакомым лицам и, подкашиваясь, валился с ног, стоило ему подняться с постели.
Со временем беспокойства между монахами о его национальности и религиозной принадлежности утихали, к лежачему без сознания телу все привыкли. Младшие монахини ухаживали за ним: омывали раны, делали уколы и перевязки. Мужчины же молились о его скорейшем выздоровлении. Участие в жизни монастыря больной не принимал абсолютно никакое, но лишь одно его присутствие, казалось, сменило всю обстановку. О нём не говорили, с ним проводили самую малость времени и распорядок свой никто не менял. Однако внутри, нечто едва заметное поменялось в жизни в этой маленькой стране тишины и покорности, словно новый предмет в обстановке крошечной комнаты, который создавал совершенно новый вид всего помещения. Ишвари старалась избегать указаний по уходу за ним, страшась своих эмоций, но её манило к нему, как к запретному плоду. Откуда-то, будто из глубин своего беспечного сознания, она знала, что он особо сладок.
Однако именно ей пришлось столкнуться со страшной тайной незнакомца в день, когда избегать наказов об уходе за больным уже не представлялось возможным. Делая перевязку, девушка изредка бросала любопытные взгляды на умиротворённое лицо мужчины. Ей было интересно: кто он? С каких земель пришёл? Была ли его жизнь такой же меркнувшей на заре изобилия греховных, но радостных мелочей жизни? Проведя рукой по затягивающемуся рубцу, она молча пыталась подавить в себе пылкость и даже страсть. Должно быть, жизнь у него была интереснее, а по утрам даже, возможно, просыпался и был рад новому дню.
Тихое бормотание в бреду незнакомца одернуло девушку. Нахмурившись, она приблизилась в ожидании, что больной повторит сказанное. И тот повторил. Только вот монахиня снова ничего не поняла. Накинув на голову спадающую дупатту, Ишвари обернулась на распахнутую в комнате дверь, желая позвать кого-то помочь разобраться. Никогда раньше ещё гость не заговаривал, и она всерьёз предполагала, что сказанное им может быть полезно в определении его личности. Больной, тем временем, продолжал неразборчиво шептать, беспокойно дергая головой, однако тут же умудрился цепко схватить затворницу за кисть, когда та поднялась с пола. Шумно выдохнув, Ишвари прикрыла рот рукой от испуга и поглядела на змея. Глаза его уже открылись, и он, тяжело дыша, прошептал:
— Стой, — отшельница, бросив взгляд на улицу, присела и попыталась высвободить руку. — Не говори. Не говори им.
Девушка беспокойно снова покосилась на дверь. Она слышала женские голоса — были те громкими, будто находились говорящие совсем близко. А ведь искуситель так слаб, что не сможет причинить вреда испуганной монахине.
— Не говори...
— Что? Что не говорить? — тяжело вздохнув, молодой человек покряхтел и перевернулся на бок, косясь на Ишвари. У неё перехватило дыхание. Глаза, словно только что политая дождем зелень в горах Сатпура, вглядывались в неё под дупатту. Нефритовые радужки с янтарными крапинками были столь притягательными, что отшельница тут же пожалела, что заглянула в столь прекрасные глаза.
Змей никогда не верил в любовь с первого взгляда. До последнего не мог ответить себе честно, была ли любовь то вообще. Он видел юную девушку, ещё неотесанный жизнью взгляд, неиспорченную временем гладкую румяную кожу. Видел ясные тёмные глаза, за которыми скрывалось гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. За ними ютилась в потёмках боль, боль тревожная и сильная, которую невозможно обрести, как казалось, за небольшой возраст незнакомки. Но что-то тёплое наблюдалось в ней, быть может, от её сжимающих руку горячих ладоней, а может от лёгких морщинок на экзотически красивом, нетронутым суетой цивилизаций лице. Боль в теле внезапно сделалась тупее и слабее, взгляд стал яснее. Мужчине хотелось прижаться всем телом к своей спасительнице, сжаться в её руках и пропустить через себя её тепло.
— Не говори, что слышала, — Ишвари хмуро бросила взгляд в сторону.
— Как тебя зовут?
Мог ли открыться он ей? Гость не понимал наступающую неосторожность, необузданное желание поддаться происходящему и принять возможную опасность, как судьбу. Оно двигало его разумом, о чём мужчина сильно пожалел.
— Рашид, — лениво улыбнувшись, он зажмурился от вспыхнувшей на мгновение боли. — А тебя?
— Ишвари.
Монахиня с беспокойством аккуратно положила руку больного на постель. В груди её нелепая беспечность ликовала от его доброжелательности. Значит, он неопасен, раз так приветлив. Однако, почему попросил её держать в секрете услышанное? Рашид прекрасно знал, что это может принести ему беду, а завидев наивную молодую девчушку, решил, что она сумеет сохранить его тайну. Видимо, сказанное представляло опасность для всех монахинь. Но что же такое сказал, чего не поняла девушка?
— Ты мусульманин? — по мелькнувшему в глазах больного страху Ишвари сразу поняла, что в его ответе не нуждается. Даже в её самых смелых мечтах она не допускала романтичной и счастливой выдумки с таинственным змеем — ей не позволял сан. Но несмотря на это, новость о том, что Рашид оказался иноверцем, разрушила все грёзы. Пусть отшельница и не понимала, почему.
— Нет, — неуверенно прошептал больной, но тут же добавил, — пожалуйста, не говори никому. Я не собираюсь никому причинять зла. Кто-то там, у ваших ворот, напал на меня. Я никому не желаю зла, правда. Вот как только смогу подняться, тут же уйду и никогда больше не попадусь вам на глаза!
Ишвари не пожалела, что сохранила секрет незнакомца.
Тем временем за распахнутыми дверями притаился рассерженный Аджай.