Глава 5
Воспоминания Клода, те недостающие части сознания, соединились с моей памятью, став одним целым. Я ощущала все то, через что пришлось пройти Вестнику: разрушающая боль утраты любимого человека, осознание беспомощности перед Судьбой и животная ненависть напарника, обращённая к собственной персоне.
Очнувшись от некого «транса», все наконец встало на свои места. Кроме одного. Я всё ещё не понимаю, где находится Рин. И это довольно странно. Ведь, если мы являемся частями одной души, то по идее, должны ощущать друг друга?
Застревая в бесконечном потоке странных мыслей, я начала бродить по всей территории комнаты, не обращая внимания на то, что уже сгрызла все ногти на руках. На горизонте Вестников не было. Неужели где-то сидят и пьют чаек, обсуждая насущные проблемы бытия?
Я почувствовала сильное головокружение, когда подошла к разделительной полосе комнаты, но смогла устоять на ногах и остаться на этот раз в чувствах. В последнее время мое тело стало слишком чувствительным. К добру это точно не приведет.
Растерянный пустой взгляд бегал по всему помещению, ища какие-либо подсказки на все вопросы, которые гложут душу долгое время. Разнообразный букет сомнений, чьи семена были посажены в дальних уголках сознания, заставлял судорожно искать выход. Выход, что наверняка будет моим спасением.
Краем глаза я замечаю крохотный выступ у стены. Любопытство руководило всеми действиями. Я, словно маленький четырехлетний ребенок, который постоянно ищет незабываемые приключения на свою пятую точку, тянется к интересуемому объекту.
Холодные пальцы подцепили небольшой выступ и потянули на себя, тем самым открывая чёрно-белую дверцу. Это было маленькое хранилище, больше похожее на сейф, но без какого-либо пароля или средства безопасности. Внутри с разных сторон лежало большое количество старых книг и рукописей. В середине стояло ажурное изделие небывалой красоты: тонкий стержень, украшенный невиданными цветами, который постепенно утолщался, оставляя за собой стеклянные бусины. Две створки, на которых находились ветки спелого винограда, поддерживают чаши весов. По обеим сторонам расположились сферы оранжевого и синего цвета, что притягивали взгляд. Эти яркие и блестящие субстанции напоминали огонь: они также переливались и отдавали теплом.
Однако, большее внимание к себе привлекли потрёпанные старые рукописи. Взяв одну в руку, я поняла, что они написаны на знакомом мне языке, французском. Аккуратный и мягкий подчерк завораживал: все буквы выведены с лёгкостью, каждая строчка таила в себе загадку.
Просматривая несколько листов, я заметила лишь один заголовок, подчёркнутый двумя прямыми линиями: «Перерождение Душ».
«Изабелла Остин. Двадцать три года. Родилась в 1682 году. Погибла от рук пьяного мужа, который из-за ревности ее удушил. Смерть настигла девушку моментально. Похоронена не была. Муж, боясь наказания, выкинул труп в пролив.
Эрик Дюран. Пятнадцать лет. Погиб во время Великой Французской Революции. Был казнён на гильотине за воровство и убийство своего отчима, который часто избивал дворовых детей. При смерти мозг ещё насыщался кислородом и парнишка видел то, как его собственная голова, отделенная от туловища, летела на землю.
Душа долгое время скиталась по миру, ища упокоение, но не нашла свое пристанище и в конце концов растворилась в небытие, лишаясь возможности переродиться в новом теле.»
Читая данные строки, у меня на глазах появилась пелена слез. Горячий поток солёной воды скатывался по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Одинокая капля упала на рукопись, частично смывая некоторые буквы. Однако любопытство и желание докопаться до правды взяли верх. Переворачивая старую страницу, я заметила собственные инициалы и имя брата.
Начав читать, ко мне постепенно приходило осознание того, что сейчас происходит. В этот раз записи отличались своей лаконичностью.
«Мишель. 5 лет. Выбрала смерть.
Габриэль. 40 лет. Жизнь. В конце пути умер во сне.
Шарлотта. 20 лет. Погрузилась в небытие, но смогла переродиться.
Адель и Рин Бернар. 17 лет. Автокатастрофа. (Жером?)»
На этих четырех строках виднелись маленькие разводы, точнее то, что осталось после слез. Но они не принадлежали мне. Наши инициалы были обведены в большой и неровный круг.
Позади меня раздались тихие шаги, которые постепенно становились громче и громче. Быстро положив рукопись на законное место и взяв другую, засунув ее под майку, я захлопнула неожиданно тонкую дверцу.
— Так-так. Что же я вижу? — медленно, со звериным оскалом, Жером подходил ближе. Между нами остался всего один жалкий метр. — Любопытный человек сует свой нос в чужие дела, пытаясь найти скелеты в темном шкафу?
— Я… Эм, это не то, что ты подумал, — запинаясь, ответила перебирая костяшки пальцев. Взгляд направлен в пол.
— Неужели? Врать тебя точно не учили, — прижимая к стене, шепотом произнес Вестник. — Человек, мне, наверное, стоит показать тебе реальность, раз ты не можешь наконец понять, в каком положении находишься? Тебе не стоит копать дальше, можешь очень сильно пожалеть. — более низким, завораживающим, голосом произнес Жером. Его слова были похожи на гипноз. — Я предупредил.
В ответ смогла лишь кивнуть, наблюдая за тем, как Жером отходит на небольшое расстояние, сохраняя зрительный контакт. Если подумать, то этот Вестник довольно привлекателен. Но его характер – та самая ложка дегтя в бочке меда, которая портит все содержимое.
— Ну-с, человек. Посмотрим твою реальность, — на бледном лице появилась лучезарная улыбка во все тридцать три зуба. — Готова? — взгляд, в котором читалась лишь радость и любопытство, был прикован к моей персоне.
Чёрно-белая комната плавно сменилась больничной палатой. Я увидела перед собой худую девушку, которая была подключена к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Некогда медно-каштановые волосы поблекли и были похожи на сухую солому, отчётливо были видны все вены и сосуды, тело потеряло свою молодость. Складывать впечатление, что передо мной находилась старушка, оставшейся жить несколько месяцев. Из груди вырвался всхлип. С первого взгляда я поняла, что тело, лежащее на белой кровати, являлось моим.
В палате пахло запахом медикаментов: мел, смешанный с хлоркой. Повсюду находились различные медицинские приборы, предназначения которых я не знала. Солнечный свет, пробивающийся сквозь светлые шторы мятного цвета, плавно падал на прикроватную тумбу, на которой стоял букет засохших алых роз. Раздавалось механическое ровное пиканье приборов, показывающие ритм сердца. В полупрозрачную матовую дверь вошли два человека. Это был лечащий врач и моя мама. Она сильно исхудала, стала похожа на ходячий скелет. Но огонек надежды в глазах не потух.
— Доктор, можете сказать правду? — тихо, боясь спугнуть медицинского работника, произнесла мама. Она посмотрела на мою койку и быстро отвела взгляд. — Только правду. Не нужно меня утешать. Какой бы она не была.
Я попыталась закричать, выплеснуть все эмоции, которые накопились во мне. Но фраза, брошенная мной, не дошла до их ушей. «Я жива! Я здесь, мама! Посмотри же»
— Девушка, даже если выйдет из комы, то не сможет нормально жить. Слишком большой участок мозга был поврежден во время автокатастрофы. У нее нет шансов, — сказал, как отрезал. На лице доктора не было ни одной эмоции, словно это было всем известно и он просто констатировал общепринятый факт. Медицинский персонал, состоящий из двух санитарок, вошёл в палату и провел определенные операции над моим телом, чтобы в нем ещё теплилась слабая жизнь.
На лицах молоденьких девушек читалось лишь сочувствие. У нас разница примерно в три - четыре года. Но какой смысл в этом временном отрезке?
— Человек, какие же эмоции тебя сейчас наполняют? Что ты испытываешь, зная реальное положение дел? — Вестник, словно хищник, медленными шагами приблизился к больничной койке. Его правая рука поправила упавшую прядь медных волос на лицо, заправив ее за ухо. Жером то и дело переводил взгляд с меня, оболочки, на почти мертвое тело, что так отчаянно цепляется за проблески надежды.
Жером, что ты хочешь услышать от меня? За какую-то долю секунды на меня обрушился шквал эмоций: осознание, ненависть, разочарование, которое гложет изнутри, грусть, смешанное с яростью. Весь этот бушующий алкогольный коктейль я приняла всего лишь за какую-то жалкую секунду. Весь мир за это время успел исчезнуть и вновь восстановиться по малейшим частицам. Жизнь, тот короткий отрезок, который мне довелось увидеть собственными глазами, терял свой смысл.
— Потерянность, наверное. Даже пустоту где-то внутри, — встав напротив своего тела, я остановила взгляд на миниатюрном серебряном кольце с гравированной надписью «I will be with you forever». Это был подарок Рина на мой семнадцатый день рождения. Последний день рождения. Тогда Рин осмелился пропустить важную тренировку перед матчем, чтобы вручить этот аксессуар лично мне в руки.
"Я буду с тобой всегда"
— Пустоту?
— Да, именно ее. Я ничего не чувствую, будто, — прижимаясь спиной к холодной стене, продолжаю, — Мне теперь не зачем жить.
— Как так? Моя девочка так сильно любила петь в театре, — в серых с жёлтой окаемкой глазах появились слезы. — Адель, моя девочка.
— Мисс, пожалуйста. Но не смотря на большое количество повреждений, у парня есть все шансы выйти из комы и продолжить жить нормальной жизнью, — проверяя записи в документах, продолжил. — Без каких-либо последствий. Могу лишь сказать, что это чудо.
— Рин? Мой брат не умер. Он жив, хвала небесам, — вздыхая, говорю сама себе под нос, закрывая лицо обеими руками, тем самым отгораживаясь от внешнего мира, его воздействия и лишних людей.
Больничная палата спустя несколько мгновений сменилась все той же скучной монотонной комнатой. В самом центре стоял Клод, буравя меня и Жерома яростным взглядом. Красиво уложенные волосы в высокий хвост были растрепаны, и создавалось впечатление, что Вестник не раз пытался выдернуть большое количество прядей. Лицо было искажено гневной гримасой: густые черные брови сомкнулись в одной точке, взгляд из-под лба, руки сильно напряжены.
— Жером, черт бы тебя побрал, где вы были? Ты хоть понимаешь, что нарушаешь одно из самых важных заветов? Свалился на голову мою, — Клод небольшими шагами приблизился к Жерому, когда тот лёгким движением руки отодвинул меня в сторону от назревающего конфликта. — Знаешь, иногда полезно включать мозг.
— Клод, мой дорогой. Ты только чертей сюда не впутывай. Они тут ни причем, — тихим, мягким голосом произнес Жером, отвечая напарнику. — Я всего лишь показал этому человеку реальность. — Вестник кивнул в мою сторону, показывая свои благие намерения.
— Пока вы там страдали и занимались непонятно чем, к нам поступил новенький, — Клод, делая глубокий вдох и пытаясь расслабиться от напряжения и нервов, отошёл на несколько шагов в сторону, чтобы мы смогли увидеть страдальца.
Этот человек находился в ближнем углу белой зоны. Он сидел на корточках, опустив голову на колени. По силуэту можно было понять, что владелец тела имеет спортивное телосложение. Это говорит о хорошо развитом физическом и эмоциональном здоровье. Темно-каштановые волосы блестели, даже отвали рыжим оттенком, когда на них попадал единственный тусклый свет лампы.
Жером, заинтересовавшись новой персоной, медленным шагом подошёл к нему и дотронулся до предплечья, пытаясь обратить на себя хоть какое-то внимание. Парень медленно поднял голову со своих колен, устремляя свой взгляд молочно-голубых глаз на Вестника.
— Человек, тебя разве не учили манерам? — Ухмыльнувшись, и растянувшись во весь рост, показывая свое превосходство, проговорил Жером. — Невоспитанный, хотя бы представился мне, Великому Жерому.
— Ты ещё кто такой? Ещё один недоразвитый? Сколько же вас тут расплодилось, — охрипшим, низким голосом ответил парень. — Тебя это касаться не должно. Не сказал тому придурковатому парню, и тебе не собираюсь говорить. То же мне. Умники.
Приглядевшись к лицу парня и сопоставив все возможные факты, на меня обрушился шквал радости и спокойствия.
— Рин. Бернар Рин! — подбегая к разделительной полосе, окликнула своего брата. — Я наконец встретила тебя. Наконец-то! — я попыталась перейти через полосу, но я словно ударилась о невидимый барьер, который не давал мне пройти. Я дотронулась руками до некой преграды, убедившись в том, что дальше пройти мне не удасться.
— А ты кто такая? Неужели с этими чудаками заодно? — медленно поднимаясь с пола, Рин подошёл к разделительной полосе, оставив между нами один метр, но приложив свою ладонь к моей. — Откуда знаешь мое имя?
Разочарование, вместе с ним ещё и осознание «окончания», крах всего задуманного. Я не получила заветного семейного воссоединения, которого жаждала всем сердцем, не получила желаемого.