Глава 2
Он остался.
И тишина, которая обрушилась, была глухой. Не мягкой, не обволакивающей — а мёртвой. Как будто кто-то выжег всё живое из этого места, оставив только влажный песок, холодный воздух и тяжесть.
Песчаник медленно сел. Его лапы дрожали. Не от холода — от чего-то более глубокого, сырого, как заболоченная рана. Он уставился в озеро, но видел только своё отражение.
И себя он видеть не мог.
Ты трус.
Эта мысль билась в голове, как загнанная птица. Он хотел отогнать её, затоптать, унять. Но она не уходила.
Ты снова его не удержал.
Он скрипнул зубами, сжал когтями землю. Шерсть на спине взъерошилась. Ему хотелось зарычать. Закричать. Сказать хоть что-то этому серому небу, этой воде, себе самому. Но голос застревал в горле, как кость.
Он ведь не просил многого.
Песчаник провёл языком по лапе, машинально — жест привычки. Но язык ощутил соль. Он вытер щёку — влага. Откуда? Он не помнил, когда заплакал.
Ты не дал ему руку, когда он просил. Только слово. Слово, которого боишься сам.
Он встал, резко, почти как укус. И начал ходить туда-сюда по узкой полосе берега, будто это что-то изменит. Будто бег в клетке может привести к свободе.
— Я... я не могу, — прошептал он.
Эхо не ответило. Озеро только шевельнулось. Трава пригнулась.
Ты боишься быть честным. Боишься сказать: "я люблю его".
Он остановился, вцепился взглядом в свои следы на песке. Они смешивались с отпечатками лап Туманника. Тонкие, почти хрупкие. Они исчезали быстрее, чем его.
Ты сильнее, а значит — виноват.
Он закрыл глаза.
Перед ним снова встал Туманник. Та улыбка. Слишком усталая, чтобы быть настоящей. Слишком спокойная, чтобы быть живой.
Он уже прощается. А ты всё ещё ждёшь, что он вернётся сам.
Песчаник опустился на землю. Прижался щекой к сырой траве. Сердце стучало слишком громко. Лапы дрожали.
Ты же хочешь всё изменить?
Да.
Так поднимись.
Он встал.
Медленно. С усилием. Словно нёс на себе весь лес.
Найди его. Признайся. Не для племени. Не для звёзд. Для себя.
Он вдохнул. Воздух был холодным, резким. И всё же — живым.
Я иду.
— Песчанник! Ты на охоту?
Он повернул голову. Это был Шершавый Лист — добродушный, чуть неуклюжий старик. Песчанник кивнул, коротко, молча. Он не мог говорить. Горло было словно зажато невидимыми когтями.
— Тогда возьми с собой Кленка — пусть учится.
Кивок. Ещё один.
Он шёл. За ним — Кленок, ученик, полный сил и вопросов. Но Песчанник не слышал его болтовни. Не видел, куда ступает. Он просто шёл — как по льду, который хрустит, но не ломается. Пока.
Птица вспорхнула из кустов — Песчанник дёрнулся, выпустил когти. Но даже не прыгнул. Пусть летит.
Ты ведь тоже хотел бы улететь, да?
Кленок поймал мышь, запищал от радости, обернулся к наставнику.
— Ты видел?! Песчанник, ты видел, как я прыгнул?
Он кивнул.
— Угу. Хорошо.
Голос был чужим. Он не узнал себя в нём. Ни капли тепла. Ни капли жизни.
Ты улыбаешься? Улыбнись. Сделай вид, что всё нормально. Давай. Ты же умеешь.
Он изогнул губы в нечто, похожее на улыбку.
Кленок не заметил фальши. Он был слишком юн, слишком полон собой.
А Песчанник шёл дальше.
---
К вечеру он сидел у края лагеря. Смотрел в листву. Туман медленно сползал с ветвей — и это было невыносимо.
Потому что этот туман напоминал ему его.
Туманник. Опять ты. Всюду ты.
Он зажмурился.
Слишком тихо стало внутри. Как в логове без подстилки, без тепла. Он пытался вспомнить его голос, взгляд, запах шерсти. И с ужасом понял: воспоминание уже блекнет.
Я теряю тебя. Хотя ты жив. Ты просто… ушёл.
Он сжался в комок. Положил хвост на лапы. Сердце медленно билось, будто не хотело жить. Будто говорило: «зачем, если нет его?»
— Песчанник?
Он вздрогнул. Перед ним стояла Сорочья Тень — подруга детства, боевая, резкая. Она смотрела на него пристально.
— Ты весь день как в тумане. Что случилось?
Он открыл рот. И понял, что не может сказать правду.
Он сказал:
— Устал.
Сорочья Тень вздохнула, повернулась, ушла.
И он остался.
Снова один.