Глава 4
Утро началось с запаха дыма.
Туманник проснулся первым. Его шерсть прижалась к телу Песчанника, будто и не отпускала всю ночь. Но он сразу отпрянул, втянул воздух. Дым — не костра, не огня, а тонкий, еле заметный запах гари. Неестественный для этого места.
Песчанник проснулся от его рывка.
— Что случилось?
Туманник молчал, уши насторожены. Он встал, медленно, как охотник перед прыжком.
— Кто-то рядом. Это не зверь. Это… коты.
Песчанник поднялся, сердце уже билось — слишком быстро. Слишком, чтобы быть просто испугом. Он знал: их нашли.
Племя? Группа? Один из старых врагов? Всё могло быть. Всё — страшно.
И в ту же секунду кусты хрустнули.
— Я знал, что вы не пропадёте далеко, — сказал голос. Низкий. Занозистый. Голос, который Песчанник не слышал moons, но помнил, как боль в бою.
Из тени выступил Штормогрив.
Массивный, сраный, как мокрый камень в грозу. Его глаза блестели, как янтарь. А за ним — ещё двое. Стройные, быстрые, тени, готовые к броску.
— Что тебе нужно? — выплюнул Туманник, встав перед Песчанником.
Штормогрив усмехнулся:
— Ты ещё спрашиваешь? Ты сбежал, унёс с собой его. А племя думает, что он погиб. Что вы оба предатели. Знаешь, сколько боли ты оставил после себя?
Песчанник сделал шаг вперёд. Смотрел прямо. Рот пересох.
— Я ушёл сам. Туманник не крал меня. Я выбрал.
— Поздно выбирать, — прорычал один из сопровождающих. Молодой, но с глазами, как лёд. — Племя хочет суда.
Туманник фыркнул, прищурился.
— А племя само не судится за своих грехи? За то, что было, когда мы уходили?
Штормогрив подошёл ближе. Лицо его вдруг стало усталым, настоящим.
— Знаешь, что обидно? Не то, что вы ушли. А то, что вы даже не вернулись, когда всё рухнуло. Лидер погиб. Глашатай — изгнан. Клан в трещинах. А вы — будто умерли.
Туманник моргнул. Его плечи чуть дрогнули.
— Лидер… мёртв?
Штормогрив кивнул. Он больше не рычал.
— Мы ищем тех, кто мог бы вернуть силу. Тех, кому есть дело. Вы нужны. Оба.
Тишина.
Ветер шевелил траву между ними. Лист упал между лапами Песчанника.
Он взглянул на Туманника. Тот не смотрел на него — смотрел вдаль. Куда-то туда, где были обломки прошлого.
— Нам не простят, — прошептал он.
— Зато мы простим, — сказал Песчанник. — Себя.
Они шли медленно.
Штормогрив шёл впереди, напряжённый, как канат перед обрывом. Двое других охраняли с флангов, но не нападали — пока. Песчанник шёл рядом с Туманником. Тихо. Даже лапы не шуршали.
— Ты боишься? — спросил он, почти не шевеля губ.
Туманник не сразу ответил.
— Нет. Я просто не знаю, кого мы увидим. Или… кем нас там увидят.
Лагерь появился внезапно, как рана под шерстью. Сквозь кусты показалась щель в камнях. За ней — тени. Голоса. Живое тепло. И… ледяное ожидание.
Первые глаза, что встретили их, принадлежали Грозопеву — старому целителю. Он был сед и согнут, но взгляд его был острым, как шип.
— Вот и мёртвые вернулись, — сказал он.
Ни укора. Ни радости.
— Мы живы, — ответил Песчанник.
— Для кого-то — зря, — бросила Зола, бывшая воительница, теперь с одним глазом. — Ты, Туманник, сбежал. А он… — она вскинула подбородок на Песчанника, — предал клятву.
Толпа начала собираться. Взгляды. Шёпоты. Кто-то ахнул. Кто-то оскалился. Но никто не бросился с когтями. Это было страшнее.
Появился Каменник — теперь уже глашатай. Его лапы уверенные, шерсть ухожена. Но в глазах… нет огня.
— Мы не выгоняли вас, — сказал он. — Но вы ушли. А теперь хотите, чтобы вас приняли обратно, будто ничего не случилось?
Туманник шагнул вперёд.
— Мы не просим забыть. Мы готовы искупить. Хотите — отправьте нас на самую тяжёлую охоту. Хотите — молчите с нами год. Но дайте нам шанс быть рядом. Просто быть.
Пауза.
Молодая кошка с белыми пятнами, Песня Луга, подняла голос:
— Я помню, как ты учил меня охоте, Песчанник. Ты был добрым. Я не верю, что ты просто… бросил всех.
— Я не бросал, — сказал он, и голос его надломился. — Я просто не справился.
И вдруг — два лагерника подошли ближе. Один положил хвост Туманнику на плечо. Второй — кивнул Песчаннику.
И это был раскол.
Кто-то зашипел:
— Предатели не должны жить среди нас!
Кто-то взревел:
— Они наши! Их кровь — здесь!
Штормогрив развернулся и рявкнул:
— Довольно! Мы не клыками решаем, а сердцем. Хотите изгнать — проголосуйте, как учили предки.
Но сердца уже начали рваться.
Племя — колебалось.
А они — стояли в его середине.
Ни дома. Ни изгнанники.
Лишь между.