4
Дождь застал меня врасплох.Он начался не с предупредительного шороха,а сразу с тяжёлых капель,хлопающих по асфальту,как мелкие камни.Я выскочил из офиса поздно,забыв зонт в машине,а парковка была в пяти минутах бега через открытый двор.Я уже быстро сбегал и забрал зонт,застегнув пиджак и подняв воротник,как увидел её.
Она стояла под узким козырьком у выхода из соседнего бизнес-центра – «Сокола».Не в деловом костюме,а в лёгком сиреневом платье,которое теперь облепило её стройную фигуру,и с тонкой сумкой через плечо,которую она безуспешно пыталась прикрыть от брызг.Наташа смотрела на ливень с таким сосредоточенным огорчением,будто он лично ей что-то испортил.В этом было что-то удивительно милое,детское.Та самая серьёзность куда-то испарилась,осталась лишь женщина,попавшая под дождь.
Я не думал.Ноги сами понесли меня через бурлящие лужи.
— Наташа! — крикнул я,перекрывая шум воды.
Она обернулась.Её лицо,нахмуренное от досады,вдруг прояснилось.В глазах мелькнуло удивление,а потом та самая,редкая,тёплая улыбка.
— Нугзар! Какой сюрприз! И какой… потоп.
— Безнадёжный, — согласился я,подбегая и раскрывая над нами обоими свой невеликий,чёрный зонт-автомат.Он был рассчитан на одного,пришлось встать очень близко.Я почувствовал лёгкий запах её духов – не сладких,а свежих,с ноткой дождя и чего-то древесного,и холодок от мокрых волос у её виска. — Куда направляетесь?
— Домой.Близко,но в такой ливень… — она взглянула на мои уже промокшие плечи. — Вы же меня совсем намочите.И сами промокнете.
— Так мы уже мокрые.Вместе веселее, — сказал я,и это прозвучало искренне. — Провожу.Если,конечно,не против.
Она покачала головой,но не в знак отказа,а с той же смесью вины и благодарности.
— Только если вам точно по пути.
— Я сегодня человек без пути.Иду туда,куда несёт ветер.И дождь.
Мы шагнули в водяную пелену.Зонт хлопал на порывах ветра,вода стекала по его куполу сплошным потоком.Мы шли,прижавшись друг к другу,чтобы уместиться.Это вынужденное близкое расстояние было одновременно неловким и бесконечно приятным.Наш разговор,обычно такой насыщенный литературными и философскими аллюзиями,в этот раз пошёл по неожиданному руслу.
— Смотрите,вон там, — Наташа вдруг указала пальцем на подворотню где под узким карнизом жались три промокших до блеска кошки. — Настоящий кошачий парламент в чрезвычайной ситуации.
— Председатель,тот рыжий,явно недоволен повесткой дня, — улыбнулся я.
— А серая,видите,смотрит на нас с надеждой.Мол,возьмите меня с собой под зонтик.
— Она умна.У нас тут,конечно,тесновато,но место для одной дамы нашлось бы.
Мы засмеялись.И этот смех в дожде был таким же очищающим,как и сама гроза.Разговор зашёл о животных вообще.Я рассказал,как в детстве в Уфе у нас во дворе жил старый,мудрый пёс по кличке Барсик,которого кормила вся улица,и который считался неофициальным хранителем нашего квартала.
— Он был философом, — сказал я. — Сидел на углу и смотрел на суету людей таким взглядом,будто видел всю абсурдность этой беготни.
— У меня была кошка,Мура, — подхватила Наташа.Её голос стал мягче, задумчивее. — Она прожила с нами девятнадцать лет.Умерла,когда я уже училась в университете.Я до сих пор иногда,входя в пустую квартиру,жду,что она выйдет мне навстречу с этим своим тихим,вопрошающим «мяу».Андрей… муж… предлагал взять другую.Но я не могу.Кажется,это будет предательством.
Она сказала «Андрей» так просто,но в её голосе не было ни тепла,ни боли.Была лишь лёгкая грусть.И это «не могу» относилось,мне почудилось,не только к кошке.
— Я понимаю, — тихо откликнулся я. — Они ведь не просто питомцы.Они свидетели.Свидетели нашей жизни,какой она была до того,как стала… взрослой и сложной.
Она посмотрела на меня.В её глазах,отражающих свинцовое небо,было полное понимание.
— Да.Именно.Свидетели.
Мы шли ещё несколько минут.В какой-то момент,обсуждая абсурдность того,что самые умные взгляды ей доводилось встречать именно у дворовых собак,мы плавно,само собой перешли на «ты».Не было паузы,не было вопроса «можно?».Просто в разгар её смешного рассказа о том,как она пыталась подружить свою Муру с щенком соседей,она сказала: «Представляешь,она смотрела на него так,будто он не просто глупое существо,а личное оскорбление,нанесённое ей всем мирозданием!».И я,смеясь,ответил: «Конечно,представляю.У них же свой кодекс чести».И всё.Это случилось.И это было так же естественно,как дышать.
— Вот,собственно,и мой дом, — Наташа остановилась у парадной современной,но не безликой высотки.Она колебалась,глядя на непрекращающийся ливень,потом на меня. — Слушай,раз уж ты так промок,проводя меня… Не хочешь зайти? Выпить кофе? Согреться.Я… у меня отличная коллекция сортов.И полотенце найдётся сухое.
Моё сердце заколотилось где-то в районе горла.Это был риск.Это был шаг за невидимую черту.Я видел лёгкое сомнение в её глазах,ту самую юридическую оценку рисков.Но под ним – искреннее желание.
— Только если я не помешаю, — сказал я,пытаясьсохранить хоть тень приличия.
— В такую погоду помешать невозможно.Это форс-мажор, — улыбнулась она.Это была уже не улыбка юриста,а улыбка женщины,приглашающей в свой дом интересного мужчину.
Её квартира оказалась именно такой,какой я,пожалуй,и ожидал,но реальность превзошла ожидания.Это был не интерьер из журнала,как у нас с Леной,а пространство,обжитое и наполненное личностью.Много дерева,тёплый паркет,книги не только на полках,но и стопками на полу,на широком подоконнике.На стене несколько современных,но не агрессивных картин.И главное воздух.Он пах кофе,старой бумагой,свечками и тем самым её древесно-свежим ароматом.
— Вот,лови, — она бросила мне большое махровое полотенце. — Ванная там,если хочешь вытереться насухо.Я поставлю кофе.
Я вышел из ванной,уже не столь промокший,с растрёпанными от полотенца волосами,и моё внимание сразу притянула стена в гостиной.Это была не просто книжная полка,а целая библиотека.От пола до потолка.Классика,современная проза,поэзия,философия,даже несколько томов по искусству.Книги были с закладками,с пометками на полях,некоторые потрёпанные и зачитанные до дыр.Я подошёл ближе,водя пальцами по корешкам,читая фамилии.Бродский стоял рядом с Хемингуэем,Ахматова – с Маркесом,Улицкая – с Фаулзом.
— Это… это потрясающе, — прошептал я,не в силах скрыть благоговение.
— Моё главное богатство, — сказал её голос за спиной.Она стояла с подносом,на котором дымились две большие чашки. — И главная слабость.Места уже не хватает.
— Я бы остался здесь жить, — вырвалось у меня совершенно искренне,и я тут же спохватился. — То есть… имею в виду,среди этих книг.Здесь можно исчезнуть навсегда и быть абсолютно счастливым.
Она поставила поднос на низкий стол,посмотрела на меня с мягкой,понимающей улыбкой.
— Я знаю это чувство.Андрей говорит,что это склад макулатуры и пылесборник. — Она произнесла это без обиды. — Садись.Кофе по-испански,с корицей.
Мы сидели на большом диване,пили ароматный,бодрящий кофе,и разговор тек сам собой.О книгах,конечно.Она показывала мне свои самые ценные экземпляры – старый томик Цветаевой с автографом предыдущего владельца,совершенно потрёпанный «Мастер и Маргарита»,который она читала в шестнадцать.Она цитировала наизусть целые пассажи.Её глаза горели тем самым огнём,который я видел лишь мельком.Здесь,в её крепости,она была полностью свободна,полностью собой.Начитанность её была не показной,а органичной,как дыхание.
Вечер сгущался за большими окнами,дождь стихал до тихого шепота.Мы перебрали,кажется,всех великих писателей,и в тишине,что повисла после очередной её блестящей характеристики Достоевского,я вдруг осознал,как мне не хватало именно этого.Не просто разговора,а этого полного погружения в мир,где слова имеют первостепенную ценность.
Я сидел к ней боком.Она,подобрав ноги под себя,жестикулировала,объясняя что-то о структуре романов Кундеры.И в какой-то момент,почти не думая, движимый порывом благодарности,нежности и этого головокружительного чувства близости,я протянул руку и коснулся её пальцев, лежавших на бархатной обивке дивана.
Она замолкла.Не отдернула руку.Просто замолчала.Её глаза,широко раскрытые,устремились на наше соприкосновение,потом на моё лицо.
Я медленно,давая ей время отстраниться,поднял её руку и поднёс к своим губам.Губы коснулись её кожи чуть выше костяшек пальцев.Кожа была прохладной,мягкой,с едва уловимым запахом мыла и чернил.
Я отпустил её руку.В комнате стояла тишина,нарушаемая лишь тиканьем старых часов на полке.
— Извини, — тихо сказал я. — Я не хотел быть бестактным.
— Ты не был, — её голос звучал глуховато.Она смотрела на место поцелуя,будто пытаясь запечатлеть ощущение.Потом подняла на меня взгляд.В нём не было ни гнева,ни испуга.Была глубокая,сосредоточенная мысль. — Ты… знаешь,Нугзар,у тебя получаются такие живые,объёмные истории даже в стихах.Ты не думал писать… прозу? Романы?
Вопрос был так неожидан,что я на секунду опешил.
— Романы? Нет.Это… слишком глобально.Стихи – это вспышка.Роман – это целая жизнь.
— Именно поэтому у тебя получилось бы, — сказала она с непоколебимой уверенностью. — Ты чувствуешь жизнь.И боль,и радость.И умеешь это передать.Твои персонажи не были бы картонными.Они дышали бы.Я в этом уверена.
Её слова,её вера в меня,ударили сильнее любого поцелуя.Во мне что-то распирало от этого признания.
— Спасибо, — смог только выдохнуть я. — За эти слова.И за… всё.
Я понимал,что пора уходить.Что границы сегодняшнего вечера уже достигнуты и перейдены.Я встал.
— Мне правда пора.Лена… будет волноваться.
Она кивнула,тоже поднимаясь.
— Спасибо,что проводил.И что… зашёл.
— Это был лучший вечер за последние годы, — признался я,глядя ей прямо в глаза.
Мы стояли у двери.Между нами снова повисло то самое невысказанное,плотное и сладкое.
— До завтра на работе? — спросила она.
— Обязательно.Я… напишу тебе.
Я вышел в подъезд.Дождь почти прекратился.Только с козырьков капала вода.Воздух был промыт до хрустальной чистоты.Я шёл домой.Каждый шаг отдавался в моей груди радостным,ликующим стуком.Я был жив.Настояще,полноценно жив.Её слова о романе звенели у меня в голове,смешиваясь с воспоминанием о прохладе её кожи под губами и о тепле её библиотеки,которая пахла обещаниями.Я не просто вдохновлён.Я зажжён.И это пламя,тлеющее где-то глубоко внутри в течение стольких лет,наконец вырвалось наружу,освещая путь вперёд,в новую,пугающую и невероятно желанную реальность.