8
Я проснулся от запаха кофе.Не от будильника,не от привычного чувства тоскливой обязанности,которое обычно валилось на грусть с первыми лучами.Нет.Это был аромат настоящего, свежесмолотого кофе,смешанный с чем-то сладким – ванилью,кажется.И с тихим,едва слышным напеванием.
Я открыл глаза.Чужая комната.Высокие потолки,полки книг,размытые силуэты в утреннем полумраке.Потом память нахлынула волной: стол,книги на полу,её стоны,её доверчивые глаза,её слова… «Я не знала,что так бывает».И этот запах кофе,который теперь означал не просто напиток,а нечто большее.Домашность.Принадлежность.Тишину после бури.
Я лежал,не двигаясь, питывая это ощущение.Простыни пахли ею,мятой и чем-то глубоко,интимно женским.На полу валялась моя майка,её белье.Картина такого мирного,такого запретного распада.
Тихо встав,я натянул брюки и босиком,крадучись,вышел в коридор.Свет лился из кухни,и в нём,как в рамке,стояла она.Наташа.В моей,как я вдруг с удивлением осознал,белой рубашке,которая была на ней огромной,доходила почти до колен.Она была засучена,обнажая стройные предплечья.
Она что-то помешивала в сковороде.Её волосы были собраны в небрежный пучок,из которого выбивались темные пряди.Она напевала что-то себе под нос,что-то бессвязное и счастливое.
Я остановился в дверном проеме,просто наблюдая.Меня переполняло чувство настолько огромное,что оно сдавливало горло.Это была не просто страсть вчерашней ночи.Это было… нежное,всеобъемлющее облако благодарности и нежности.Она приготовила мне завтрак.Проснулась раньше,надела мою рубашку и приготовила завтрак.Такого простого,бытового чуда со мной не случалось,кажется, эникогда.
Я подошёл сзади,совершенно бесшумно,и обнял её,прижавшись всем телом к её спине.Она вздрогнула от неожиданности,но тут же расслабилась,откинув голову мне на плечо
— Доброе утро, — прошептал я,целуя её в шею
— Доброе… — её голос был сонным. — Я думала,ты ещё спишь.
Мои руки скользнули под расстегнутый ворот рубашки,нашли её грудь.Она была мягкой,податливой,тёплой от сна.Я ласкал её,слегка сжимая и ощущая,как сосок моментально набухает и твердеет у меня под пальцами.Она тихо застонала,прислонившись ко мне ещё сильнее.
— Какая же ты у меня хорошая, — пробормотал я ей в ухо,продолжая свои ласки. — Такая хорошая,красивая,умная… Ты готовишь мне завтрак в моей рубашке.Это самый эротичный образ,который я когда-либо видел.
Она повернула голову,и наши губы встретились в долгом,ленивом,солёно-сладком от кофе поцелуе.
— Ты в постели – огонь, — сказала она,отрываясь и смотря на меня снизу вверх,с игривым блеском в глазах. — А на кухне тот ещё романтик.Опасная комбинация,Гибадуллин.
— Только для тебя,Лазарева, — улыбнулся я. — Только для тебя.
Мы стояли так,обнявшись,пока на сковороде не зашипело что-то слишком громко.Она вырвалась,принялась спасать завтрак – оказалось,это были сырники.Я сел на высокий барный стул,наблюдая за ней.За тем,как она ловко переворачивает их,как наливает кофе в большие кружки,как отрезает кусочек масла.Это был простой,обыденный балет,и я был его завороженным зрителем.
— На сколько тебя хватит? — спросила она,ставя передо мной тарелку.
— До вечера, — ответил я,не задумываясь. — Лена сегодня с подругами,вернётся поздно.Я… могу быть твоим.Целый день.
В её глазах вспыхнула такая радость,такая безудержная,детская радость,что мне захотелось встать и снова обнять её.
— Целый день, — повторила она,как заклинание. — Это как… маленькая вечность.
Мы завтракали.Говорили обо всём и ни о чём.Смеялись.Я рассказывал ей смешные истории из офиса,она – о своих клиентах-чудаках.Между нами не было неловкости после вчерашнего,была лишь глубокая,спокойная близость.Как будто мы знали друг друга всегда.
Потом,когда чашки опустели,а сырники были съедены,она взяла меня за руку и повела обратно в спальню.Но не для страсти.Она устроилась в кровати,прислонившись к подушкам,а я улёгся рядом,положив голову ей на живот.Она перебирала мои волосы.
— Ты показывал мне только отрывки, — сказала она. — Тот роман… о человеке,который прозревает.Ты закончил что-то новое?
Я замер.Показать кому-то незаконченную работу – это было страшнее,чем раздеться перед ним.Но это была она.Мой первый и единственный читатель.Моя муза.
— Да, — выдохнул я. — Несколько глав.Но они… сырые.
— Всё гениальное сначала бывает сырым.Покажи.
С замиранием сердца я взял ноутбук,открыл файл.Передал ей.И затем наступили самые мучительные и самые прекрасные минуты в моей жизни.Я лежал,уткнувшись лицом в её бедро и закрыв глаза,и слушал.Она читала молча,но я слышал,как она переворачивает невидимые страницы,как иногда её дыхание замирает,как она тихо выдыхает: «О, Боже…» или «Вот это да…».
Прошло,наверное,полчаса.Она закрыла ноутбук.
— Нугзар.
— М? — я боялся поднять на неё глаза.
— Это прекрасно.Это… живое.Герой… он так похож на тебя.И эта женщина,которая приносит ему свет… — она запнулась. — Ты пишешь про нас.
— Я пишу правду, — сказал я,наконец глядя на неё. — А правда в том,что ты спасла меня.Не только как мужчину.Как человека.Как того,кто может что-то создавать.Ты дала мне… разрешение быть собой.
На её глазах выступили слёзы.Она наклонилась и поцеловала меня.
— Пиши.Пожалуйста,пиши.Пока я здесь,рядом.Используй меня.Как музу,как читателя,как что угодно.
И я писал.Весь тот долгий,волшебный день.Я сидел за её столом,среди её книг,а она иногда подходила,клала руки мне на плечи,читала через плечо,целовала в макушку и уходила,чтобы не мешать.Иногда приносила чай или просто сидела напротив с своей книгой,и я,поднимая голову,ловил её взгляд – тёплый,одобрительный,любящий.И слова лились сами.Герой обретал голос,история – плоть.Я писал о любви,которая приходит как озарение,как боль и как исцеление одновременно.И каждый абзац был обращён к ней.Каждое предложение дышало ею.
Вечером,когда солнце уже клонилось к закату,окрашивая комнату в золото и багрянец,я написал последнее на сегодня предложение и откинулся на спинку стула.Она подошла,обвила мою шею руками сзади.
— Устал?
— Нет.Наполнен.Как аккумулятор,который наконец-то подключили к правильному источнику тока.
— Голоден?
— Да.Но не для еды.
Я повернулся,усадил её к себе на колени.Мы целовались медленно,сладко,без той вчерашней исступлённой жажды,а с новой,глубокой уверенностью в своём праве на это.Мои руки скользили под её – моей – рубашкой,лаская знакомые уже изгибы.
— Я люблю тебя,Наташа, — сказал я,и слова эти вырвались сами,без усилия,как единственно возможная констатация факта. — Безумно.Безоговорочно.Так,как не любил никого и никогда.
Она прижала мою голову к своей груди,и я слышал,как бешено стучит её сердце.
— И я тебя, — прошептала она. — Больше,чем книги,больше,чем разум,больше,чем страх. люблю тебя,Нугзар.Мой поэт.Мой писатель.Мой мужчина.
Мы сидели так в сгущающихся сумерках,и весь мир,со всеми его Ленами и Андреями,со всеми обязательствами и ложью,оставался где-то далеко,за толстыми стенами её квартиры.Здесь же была только правда.Наша правда.И роман,который я писал,был лишь слабым её отголоском.Главная история происходила здесь и сейчас,в тишине,под её ладонью на моей голове,в биении наших сердец в унисон.Я был дома.Впервые в жизни я был по-настоящему дома.