Чертовщина
Ибо не то делаю, что хочу, но что ненавижу, то делаю.
— Послание к Римлянам 7:15
Я хожу на исповедь каждую неделю с самого детства — будто можно вычистить душу, как пол. Но последние два месяца... я просто сдалась. Сну, пустоте, тишине — любой возможности не быть собой.
— Святой отец, я согрешила, — прошептала я, склоняя голову. Мой взгляд упёрся в ткань длинной чёрной юбки — она почти касалась пола, прикрывая колени.
— Что ты совершила, дитя моё? — мягко спросил священник, глядя с положенной ему печалью и участием.
— На этой неделе... я поддалась чревоугодию и унынию. Много плакала. С ненавистью думала о себе. Надевала нескромную одежду. Пила и ела всё подряд — вредное, ненужное... — я говорила едва слышно, с опущенной головой, чувствуя, как сердце сжимается от стыда.
— Дитя моё, подними голову, — тихо сказал он.
Я подняла глаза. Его взгляд был спокойным, но внимательным — будто искал что-то между строк.
— Ты действительно сожалеешь о своих грехах?
— Да, святой отец. Сожалею, — кивнула я, не отводя глаз.
Он начал молитву, а я закрыла глаза, слушая ровный, монотонный голос.
«Скорее бы всё это закончилось» — пронеслось в голове, как плевок. И сразу же — стыд, почти физический. Как будто согрешила снова, прямо посреди молитвы.
— Господь всепрощающий. Он прощает твои грехи, дитя моё, — сказал он, закончив молитву. — Поторопись, скоро начнётся утренняя служба.
Я кивнула, слабо, почти незаметно, и, взяв сумку, вышла из тесной исповедальни.
В храме уже собралось множество людей. Они двигались неспешно, рассматривали иконы, словно ищущие в них ответ или утешение.
Воздух был тяжёлым от ладана, света было мало — будто само здание просило тишины.
Запах ладана всегда действовал на меня, как детская молитва. Успокаивал, будто гладили по голове. Но сегодня... он был как дым от пожара — удушающий, слишком густой.
Я подошла к знакомой женщине у церковной лавки, вежливо кивнув.
— Евдокия, — почти шёпотом сказала она, — ты такая молодец, что не пропускаешь воскресные службы.
— Не могу себе этого позволить, — ответила я, поправляя платок.
Кажется, придётся исповедаться ещё раз. За ложь.
С зажжённой свечой в руках я встала чуть поодаль от остальных, наблюдая, как тает воск, вдыхая запах тлеющего ладана.
Внезапно я почувствовала, как воздух за спиной сгустился.
Будто зажгли спичку слишком близко к коже. Дыхание — тёплое, тихое, почти интимное — коснулось затылка.
Я смутилась, сделала пару шагов в сторону, пытаясь стряхнуть наваждение.
Но мысли теперь были только о нём.
О человеке, который позволил себе подобную наглость. В храме. Во время службы. Мне бы хотелось списать это на воображение, но... нет. Это было слишком реально.
Я всегда чувствовала неловкость, когда кто-то подходил слишком близко или слишком пристально смотрел. Щёки мгновенно наливались краской, взгляд опускался в пол, а руки начинали предательски дрожать.
После окончания службы я поднялась по узкой деревянной лестнице на второй этаж — в кабинет настоятеля.
Постучала тихо, едва касаясь дерева.
— Евдокия, рад тебя видеть, — кивнул отец Петр.
— Здравствуйте... Я закончила ваш заказ, — сказала я, доставая икону.
На лице мужчины отразилось удивление. Он поправил очки, взял работу в руки — и улыбнулся, искренне.
— Великолепно... — прошептал он, не скрывая восхищения. — Чудесно. Евдокия, вы даже раньше срока. Благодарю вас, — он положил белый конверт на стол.
— Рада быть полезной. Во имя Господа, — тихо ответила я, убирая конверт в сумку. — С вашего разрешения, я пойду.
— Конечно. Господь да хранит тебя, дитя моё, — сказал он мне в след.
Спустившись вниз, я остановилась у церковной лавки, чтобы купить свечи. Главный зал почти опустел. Только пара человек. И один — тот, кто сразу бросился в глаза.
Высокий. Худощавый. Чёрные волосы спадали на бледное лицо. Его одежда — чужая для этих мест.
На пальцах — кольца. А кожа — покрыта татуировками, будто вырванными из другого мира.
Я не могла отвести взгляд.
Пока он не повернулся.
Я резко опустила глаза на витрину, чувствуя, как вспыхнули щеки.
Поправила платок, прикрывая лицо.
«Кажется, мне снова на исповедь», — подумала я, проклиная себя за это.
Подойдя к подсвечнику, я вставила свечи, шепча молитву, стараясь очистить мысли.
Но всё тщетно.
Он снова появился в голове. Этот странный парень. Его взгляд. Его улыбка — совершенно неуместная, почти дьявольская.
«Одержимый или просто идиот», — подумала я, отгоняя его из головы.
Развернувшись, я чуть не столкнулась с ним.
Он стоял прямо за моей спиной.
Я едва не опрокинула подсвечник.
Он смотрел, как смотрят охотники на загнанную лань — с лукавым спокойствием. Улыбка не сулила опасности. Но именно в этом и было что-то страшное.
Глаза — как два угля, прожигающие насквозь. Он не стеснялся. Изучал.
И я тоже смотрела — будто в гипнозе.
Осознав это, я вытаращила глаза и поспешно опустила их.
— Простите... — пискнула я, торопясь отойти, вновь поправляя сползающий с волос платок.
Он был чужим здесь. Совершенно чужим. Будто вышел из самой преисподней.
Глаза — адские. Пронзающие. Завораживающие. Отвратительные. Прекрасные.
Я попрощалась с женщиной из лавки и поспешила к выходу.
"Просто уйти." Единственное желание.
На ступенях я остановилась, чтобы перекреститься трижды.
— Мне очень знакомо твоё лицо, — послышалось прямо у уха.
Я вздрогнула. Голос был низким, спокойным. Но в нём... что-то было. Что-то, от чего перехватывало дыхание.
Обернулась. Чуть не оступилась.
Он поймал меня за локоть, не давая упасть.
— Спасибо... — прошептала я, отстраняясь, желая сбежать.
Он наклонил голову, не сводя с меня глаз. Взгляд скользнул по моему телу — неторопливо, почти лениво. Играл. Не охотился. Просто играл.
— Странно, — сказал он, почти задумчиво. — Такая святая снаружи... и столько бурлящей тьмы внутри. Я это чувствую.
Я обхватила себя руками, в ужасе.
— Что вам нужно? — спросила я.
— Мне? — он усмехнулся. — Можешь оставить номер.
Его равнодушие было почти издевательским.
Я вздернула подбородок.
— Я не общаюсь с богохульниками. Прощайте, — отчеканила я, убегая по ступеням вниз.
— Увидимся, Лилит, — сказал он, будто знал, что я всё равно услышу.
И имя ударило, как раскалённый металл — прямо в голову.
Я передвигала ногами всё в том же темпе, с каким шла с самого начала, но внутри всё уже рвалось на бег.
Не помню, как добралась до дома — словно летела на ватных ногах, не думая о такси.
Всё было заполнено им.
Его дьявольский прищур с тенью усмешки стоял перед глазами, будто запечатанный кадр.
Таких глаз я не видела раньше. Даже в нашем маленьком городке, где я знала всех поимённо, не было взгляда настолько зловещего, пронзающего насквозь. Даже у самых закоренелых.
Я совсем недавно приехала в этот город. Выбраться из-под родительской опеки оказалось сложнее, чем я ожидала.
Глубоко верующие, они держали меня на коротком поводке.
Без разрешения отца — ни шага. У нас в семье царил патриархат, который можно было бы назвать новомодным словом — абьюз.
Но после долгих уговоров, угроз, слез и крови, а еще и моего обещания вернуться домой сразу после окончания института, отец, нехотя, дал благословение на переезд.
Моя жизнь изменилась сразу, стоило мне пересечь черту этого города.
Я поступила в университет, почти сразу получила заказ на икону — это было несложно: молва о моих работах среди церковных мастеров шла давно.
Город встретил меня удивительно мягко.
Хотя я уезжала с тревогой, почти уверенная, что скоро вернусь обратно. Дом уже стоял поперёк горла — да и назвать его домом было сложно.
Первые два месяца самостоятельной жизни стали лучшими в моей жизни. Я обустроила квартиру, доставшуюся от дедушки, превратив её в нечто уютное и живое. Родители не общались с ним, считая его нарушителем Божьих законов. Всю жизнь старались отгородить меня от него, хотя он всегда тянулся ко мне. И я — к нему. Когда появился мой первый телефон, мы начали общаться тайком. Он был другим. И жил как-то иначе. Я не знала, кем он был на самом деле, почему оставался один в последние годы, но он был живым — и по-своему красивым.
Меня не пугало отсутствие друзей. Постоянные звонки родителей с лихвой восполняли дефицит общения — иногда до такой степени, что хотелось отгородиться от всего мира.
Теперь у меня был интернет без ограничений, без чистки истории и страха быть пойманной. Всё стало легче. Я даже стала радостней.
Друзей у меня никогда и не было. Пара знакомых по воскресным кружкам, с которыми мы виделись только на занятиях.
В школе одноклассницы меня сторонились, чаще стараясь задеть. Мальчики были проще — но общение с ними мне попросту запрещалось. Но у меня был парень, с которым я втайне пряталась по школе.
Заварив крепкий чай, я села в своей мастерской — комнате, где царил лёгкий творческий хаос после ночного порыва вдохновения. Убирать не хотелось — хотелось продолжать, пока не нужно уходить на занятия.
Ночь выдалась беспокойной. Я почти не спала. Каждый раз, когда закрывала глаза, передо мной снова возникал тот парень из церкви. Зачем он вообще туда пришёл? Явно не молиться о здравии. Его странное внимание ко мне, знание моего псевдонима — всё это тревожило.
Меня могли знать только в Европе.
Я работала только на ту аудиторию, да и сайт был недоступен из России. Шанс, что он меня узнал, казался ничтожным... и всё же — он знал. Это пугало.
Сны, которые меня мучили после встречи с ним, были непристойными. Я просыпалась с жаром на лице, в испарине от собственного стыда.
Что за чертовщина?
Он мне просто не мог нравиться. Совсем не тот типаж.
На воскресных уроках нас учили: если снятся такие сны — значит, душа под властью бесов. Я не верила раньше. Но теперь...
— Какого чёрта... — прошептала я, очнувшись под утро.
Решив не продолжать пытки, я пошла в душ, затем заварила ромашковый чай — нужно было привести нервы в порядок.
Сегодня первый день в институте. И мне нельзя волноваться — особенно из-за ночных наваждений.
Институт был огромным. Настоящий монумент. У входа столпились студенты. Слава Богу за таблички с названиями факультетов — иначе я бы провалилась от стыда, спрашивая у каждого прохожего.
Я теребила ремешок сумки, всматриваясь в преподавателей. Когда увидела нужную табличку — выдохнула с облегчением.
— Всем привет, — выдавила я, натянуто улыбаясь.
Все взгляды на секунду уткнулись в меня — скользнули сверху вниз. Я сжала губы, но не убрала улыбку.
— Приве-ет, — протянула одна из девушек с живым лицом, — Я Алина, — она протянула руку.
— Евдокия, — пробормотала я. — Просто Ева.
— Евдокия? — с удивлением повторила она. — Никогда не встречала никого с таким именем... Но знаешь, звучит здорово. Тебе идёт.
Это было неожиданно. И приятно.
— Спасибо, — кивнула я.
Когда разговоры продолжились, и внимание спало, стало легче.
— Стесняешься? — прошептала Алина.
Я кивнула. Она тут же взяла меня под локоть.
— Пошли, встанешь со мной.
С первого ряда открывался вид на всё пространство — кипящее от студентов. Переволнованные первокурсники, перетаптывающиеся, как я. Единственная опора — Алина. Такая уверенная, лёгкая. Она стояла рядом, словно прикрывая.
— Ты ведь не местная? — спросила она.
— Нет. Шесть часов от Москвы.
— Сразу видно, — улыбнулась она. — Скромница.
Я только улыбнулась в ответ.
Алина села со мной. Я не знала, можно ли считать это началом дружбы, но если да — то это было впервые. Подозрения у меня были... но всё равно — я была рада.
Голос преподавателя монотонно объяснял правила и структуру корпуса. Я записывала, изредка переглядываясь с Алиной.
— Слушай, а куратор ничего такой, — усмехнулась она, наклоняясь ближе.
Я пожала плечами — мне было всё равно.
Получив расписание, мы решили пройтись по корпусу — чтобы потом не плутать.
— Мы собираемся в кафе, — сказала Алина. — Пойдёшь с нами?
Я задумалась, потом покачала головой:
— Наверное, нет. Вечером занята.
— Брось, — она потрепала меня по плечу. — Соглашайся. Познакомимся с группой, будет проще потом.
— Ладно, — выдохнула я. — Наверное, ты права.
— Вот и отлично, — обняла она меня за плечи. — Умница.
Мы уже выходили из корпуса, когда мои ноги вросли в пол. Сердце — под горло.
Среди старшекурсников, заходящих в здание, я увидела его.
Тот самый парень из церкви.
Он смеялся с друзьями. Когда наши взгляды встретились, его брови едва заметно приподнялись. А потом — всё та же ухмылка. Угольные глаза. Заставляющие дрожать.
— Ты чего? — хихикнула Алина, уводя меня вперёд.
Я едва шла — ноги стали ватными, язык прилип к нёбу.
— Первокурсницы в этом году — огонь, — свистнул кто-то. — Что скажешь, Дим?
Я зажмурилась. Но всё равно посмотрела. В его глазах снова мелькнул огонь, будто он играл со мной на незримой грани.
— Хорошенькие. Пока ещё святые, — усмехнулся он.
Я сглотнула, не останавливаясь.
— Слюни подберите, мальчишки, — бросила Алина, открывая мне дверь.
Как ей хватает смелости — не знаю. Но я была благодарна. Без неё я бы утонула.
— Это, кстати, члены местной группы. И красавчики, конечно, — с восхищением проговорила она.
— А ты откуда знаешь? — удивилась я.
— Мы... - замялась она, - Тусовались... пару раз.
— Он они не понравились, — пожала я плечами. — Нахальные.
Алина кивнула.
- Особенно Матвеев, ну, который в черной рубашке.
И она говорила про него...
Дома я опустилась на диван. Руки дрожали. Если он знает мой псевдоним — значит, видел, как я работаю. А если видел, то...
— Твою мать... — выдохнула я. — Прости, Господи.
Не дай Бог, он кому-то расскажет. Отказаться от стримов я не могу.
Жить в Москве — дорого.
Я вырвалась — и хочу жить. Хочу быть, как все. Больше не хочу бедности.
За что мне всё это? Почему он снова появился?
Он не уйдёт. Я это чувствую. А я ведь только начала дышать.
Этот Матвеев выглядит как проблема. Большая. С надписью на лбу: СТОП. Но он не исчезает. Он уже в моей голове. Даже во снах.
Если бы я верила в гадалок — пошла бы к первой встречной. Но я могу пойти только в церковь.
На экзорцизм.
Потому что, судя по снам... бес сидит не только в голове.