Ева или Лилит?
"Я молилась свету — но тьма запомнила моё имя."
— неизвестный псалом
Как ни странно, всё было так хорошо, как, кажется, не бывало никогда.
У меня появились знакомые — и даже больше: я смогла социализироваться среди других одногруппников. В этом, без сомнений, заслуга Алины, которая таскала меня за собой по всему институту — и не только.
Мы довольно сблизились за эти пару недель. Стали пить кофе между парами, болтать о чём-то, не связанном с учебой. Было почти... нормально.
— И у тебя никогда не было парня? Даже не встречалась с кем-то? — удивлённо спросила Алина, кутаясь в оверсайз-свитер, держа в ладонях кружку с ещё дымящимся чаем.
Я слегка улыбнулась и покачала головой, уткнув взгляд в свой стакан.
— Родители запрещали мне общаться с мальчиками. Везде.
— Боже... Какой кошмар, — скривилась она, смахнув волосы с плеч. — И тебе не хотелось нарушить правила?
— А кто сказал, что я не нарушала? — усмехнулась я. — У меня был парень в школе. Мы скрывались по закрытым кабинетам и темным углам лестниц, - посмеялась, вспоминая моменты из прошлого.
— Мне так жаль, — тихо сказала она, поджав губы. — Если что, могу помочь тебе с парнями. У меня опыта достаточно, — усмехнулась, отпивая чай. — С такими придурками встречалась, страшно вспомнить.
Я улыбнулась, глядя на неё. Так свободно говорит обо всём этом... Не то, что я.
Многие вещи в моей жизни я не могу себе позволить произносить вслух. И, скорее всего, никогда не смогу. Они останутся со мной — и уйдут со мной.
— А ты правда веришь в Бога? Или просто продолжаешь ходить в церковь по привычке?
— Верю, — кивнула я. — А церковь... это уже другое. Я хожу туда, потому что люблю атмосферу. Это ведь искусство, прежде всего. Но мало осталось храмов, в которых действительно есть хоть что-то святое. Сейчас все бегут за деньгами, пользуются положением, теряя и веру, и суть, - тяжело вздохнув, продолжила, - Ты бы знала, что творится за закрытыми дверями... — я горько поджав губы, прогнала навязчивые образы, — Люди приходят с открытым сердцем, с болью. Доверяют батюшкам — а те нагло этим пользуются. Потом вера рушится. Не в Бога — в людей. В храм. В то, что должно было быть опорой.
Алина смотрела на меня, не перебивая. В её глазах отражались мои слова — и, возможно, что-то ещё. Что-то, что она чувствовала, но не озвучивала.
— В твоих словах... много боли, — наконец сказала она, тихо.
— Так и есть, — ответила я. — Я много лет ходила в одну и ту же церковь. Через силу. Через себя. Я не могла сказать «нет». Это был бы смертный приговор от семьи...
Но главное — всё это закончилось. И я надеюсь, что никогда больше туда не вернусь. Даже после окончания учёбы.
— Слушай, если понадобится — можно ведь и не заканчивать! Бакалавриат, потом магистратура, а дальше — аспирантура. Лишь бы они не добрались до тебя снова.
— Да... Думаю, выход всегда можно найти. Главное — я уже вырвалась.
— А ты подрабатываешь? Всё-таки учёба у нас не дешевая, да и ты вроде не на бюджете.
— Я... пишу картины, — соврала я. — Пока хватает.
Говорить о своей настоящей «работе» не стоило. Это разрушило бы весь мой образ — правильной, набожной, почти святой.
Хотя я и не горела желанием быть такой, слишком уж крепко этот образ прицепился ко мне.
А ведь я просто хотела быть обычной. Простой, весёлой. Такой, что может пошутить глупо и громко — и не краснеть. Но по иронии судьбы, я всегда оставалась в углу, наблюдая за такими, какой сама хотела бы стать.
— Ты рисуешь? Вау! — воскликнула Алина. — Я хочу посмотреть. Очень.
Я улыбнулась и поднялась.
— В основном — иконы. Но сейчас стараюсь отойти от них... хотя бы чуть-чуть.
Я открыла дверь, пригласив её внутрь. Она прошла — и замерла.
— Невероятно... — выдохнула Алина, разглядывая работы, ещё не покрытые лаком. — Это... ты? Это сделала ты?
— Спасибо, — мягко ответила я. — Я напишу что-нибудь и для тебя.
— Я хочу купить! За такую работу нужно платить.
— Считай это благодарностью, — сказала я. — За то, что ты... просто рядом. С первого дня.
— Благодарность за общение? — нахмурилась она. — С ума сошла. Я рядом потому, что чувствую: ты — хороший человек. Я часто ошибаюсь в подругах... Но с тобой, почему-то, уверена — не ошиблась.
Она обняла меня. Я ответила, сжав её в объятиях. Хотелось плакать. Просто от того, что кто-то сказал это — мне.
Ночь снова выдалась тревожной. И, как назло, снова перед учёбой.
Сон вернулся — тот же, навязчивый и смутно постыдный.
Мне снова снился он.
И всё происходило так, как будто тело уже знало, чего хочет, а разум отказывался принимать. Его силуэт нависал надо мной — неясный, но пугающе знакомый.
Я скользила пальцами по его обнажённой груди, чувствовала жар его кожи и твёрдость мышц. Голос, бархатный и низкий, шептал что-то прямо в ухо — и от этих слов меня пробирали мурашки до самого позвоночника.
Резкие, почти болезненные толчки сменялись мягкими, осторожными прикосновениями. Его пальцы скользили по коже, иногда сжимая мои волосы — будто трогали сухие листья или иней, застывший в прядях.
Проснувшись, я сразу же ощутила: постель мокрая от пота, бельё прилипло к телу, дыхание сбивалось. А главное — было чувство, будто кто-то смотрел.
— Дьявол! — вырвалось, и я тут же зажала рот ладонью. — Прости, Господи...
Я села на кровати, трясущимися руками откидывая волосы назад.
— Что со мной? Что происходит?!
Это уже не просто сны. Это что-то болезненное, назойливое... почти как одержимость. Я пугаюсь его, и в то же время жажду. Каждый раз, когда ловлю на себе его взгляд, сжимаюсь от страха. А стоит услышать голос — хочется исчезнуть. Раствориться, вылететь из собственного тела.
Это проклятье.
И я не могу сбежать.
А теперь ещё и эти сны... Они только добавляют стыда к и без того пугающей реальности. Мне стыдно смотреть на него даже издалека, в студенческой толпе.
Люди вокруг казались странными, чужими, но никто не внушал такой холодной тревоги, как он.
Этот Дима, или, как мне всё чаще хотелось его называть — Люцифер.
Чересчур красивая внешность, чересчур тёмные глаза. И взгляд, от которого казалось, что комната вокруг холодает.
Он не пытался заговорить со мной. Только изредка — один единственный взгляд, скользящий мимо, как удар хлыста. И каждый раз я замирала, будто мне не хватало воздуха.
Каждый день в институте я ждала от него подвоха. Он был слишком... неправильный. Будто не отсюда. Всё в нём говорило о неземной природе. Или это мои фантазии? Может, я просто слишком зациклилась. Но почему именно на нём?
Но все было не так плохо, за стенами вуза точно.
На «работе» появился постоянный подписчик.
Он радовал. Забирал меня в чат, не требуя ничего извращенного — и это уже было облегчением.
Он просто смотрел на меня, писал сообщения, шутил. Простой флирт, пара смешных фраз — и спокойствие. Среди всех — он казался самым нормальным. И даже особенным: тонкое чувство юмора, а главное — щедрость. Щедрость в донатах, что особенно грело.
Но спустя пару недель произошло то, чего я совсем не ожидала.
— Что хочешь видеть сегодня? — улыбнулась я, устраиваясь перед камерой. — Продолжим разговор об истории?
"Сегодня хочу увидеть нечто особенное. Оправдаешь своё имя, Лилит?" — пришло в ответ.
— Свое имя?.. — я удивлённо усмехнулась. — Читал еврейские предания? Кажется, мы перешли на новый уровень общения, не думаешь? - закусила губу, слегка спуская лямки чёрного бюстгальтера. Он точно щедро оценит.
"Ты очень горячая, Лилит. Но будешь ли ты такой же раскованной на осеннем балу?"
Я замерла. На мгновение даже забыла, где нахожусь.
— Бал?.. — голос дрогнул. Я постаралась улыбнуться. — Не мой формат мероприятий, — пробормотала, натягивая рубашку. Ладони вспотели.
"Придётся посетить его, Ева. Ты же не хочешь, чтобы о твоей работе узнали?"
Я застыла. Буквы поплыли перед глазами.
Не может быть...
Ева.
Он знает.
Я с трудом попадала по клавишам, пытаясь отключить чат. Потом — яростно ударила по клавиатуре.
Экран погас.
Я сидела, впившись взглядом в камеру, будто она вот-вот оживёт.
Сжалась, обхватив колени.
Слёзы капали на кожу.
— Этого не может быть... — выдохнула. — Это неправда...
Но это было. Это случилось.
Полтора месяца учёбы — и меня уже раскрыли.
А если кто-то уже отправил скрины моим сокурсникам? Родителям?
Меня убьют.
Мама не перенесёт.
Господи, что я наделала?..
Я не выдержу. Это раздавит меня.
Это конец. Полный, абсолютный провал.
Да, модели на таких сайтах сливаются постоянно, но я же старалась. Скрывала лицо, фильтровала трафик. Я была осторожна. Почти гений цифровой маскировки. Но этого оказалось недостаточно.
А всё потому, что я, почти святая Евдокия, дочь батюшки, решила сыграть в независимость.
Мне просто нужны были деньги. Деньги и свобода. Тепло. Образование. Нормальная одежда.
Я думала, справлюсь. Что это просто временно.
Но теперь?.. Теперь это может закончиться не только мою спокойную жизнь, но и жизнь в принципе.
Бессонная ночь. Дрожащие руки, в которых ничего не держится. Металлический привкус на губах — я их почти до крови разодрала.
Я не пыталась успокоиться. Наоборот — подкидывала себе всё новые мысли, как дрова в костёр.
До института добралась, будто плелась по минному полю. Каждое движение давалось с усилием. Всё тело гудело от тревоги.
— Эй, Ева... — Алина пихнула меня в плечо. — Ты сегодня как выжженная. Дёргаешься от каждого шороха. У тебя всё нормально?
— Всё нормально, — пробормотала я, — плохо спала. Не обращай внимания.
Она посмотрела на меня с сомнением, но больше не стала настаивать.
Только одно немного успокаивало: тот человек пока не появился.
Я понятия не имела, кто он. Может, псих. Может, просто маньяк с интернет-доступом.
Но если он хотел меня шантажировать — зачем вообще устраивать весь этот спектакль? Почему не действовать сразу? Почему...
Почему он знал моё имя?
После пар я забежала в библиотеку за книгами по древней философии — информации о ней оказалось удивительно мало в интернете.
— Древняя философия? — послышался голос со спины, от которого кровь в жилах застывала. — Интересный выбор.
Я сжала книгу в руках, медленно развернулась, сглатывая ком в горле, чтобы не выдать писклявый, испуганный звук, когда заговорю.
Дима стоял, облокотившись на полки, крутя в руках шариковую ручку. Его взгляд скользнул по мне, задержавшись на коленях.
— Разве дырки на джинсах — это по-христиански? — изогнул бровь он, возвращаясь к моим глазам.
Нахмурившись, я уставилась на него, стараясь прочесть хоть какую-то эмоцию на лице. Усмешка — его обычное выражение: появлялась сразу, как только он ловил взгляд.
— Разве одежда говорит о вере? Если не ошибаюсь, в двадцать первом веке никто не зацикливается на таком простом, куда важнее то, что внутри, — горделиво вздернув нос, я старалась состроить надменный вид. Но, уверена, трясущаяся нижняя губа меня выдавала.
— Как там Моисей говорил, — он задумался, лишь на секунду отводя взгляд куда-то над моей головой, — «На женщине не должно быть мужской одежды, ибо мерзок пред Богом каждый, делающий сие», так ведь?
Мои брови выпрямились и поползли вверх по лбу, я сглотнула.
— Думаю, он тот ещё извращенец, — усмехнулся Матвеев. — Но по мне — женщине лучше вообще без одежды, — он наклонился ближе. — Например, вчера твой наряд был как раз таки очень... подходящий.
Мои брови остались в прежнем положении. Щёки вспыхнули, а пальцы крепче сжали уже влажную обложку книги. Если бы это был стакан — он бы разлетелся вдребезги.
Неожиданно для себя я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. Хоть бы нас никто не услышал.
— Так это ты, — прошептала я. — Зачем ты это делаешь? — уже яростнее вырвалось у меня, я лихорадочно озиравшись по сторонам.
— А что не так? — пожал плечами он. — Я плачу, ты раздеваешься и засовываешь свои пальчики туда, куда я захочу.
— Замолчи, — шикнула я, пихнув его в плечо и одёргивая руку, будто обожглась.
Он рассмеялся, подхватывая моё запястье и притягивая к себе так, что я почти касалась грудью его тела.
Я почувствовала его дыхание — тёплое, почти обжигающее. Если раньше от него веяло холодом, то сейчас он буквально пылал. Ещё немного — и моя кровь закипит.
— Ну что ты, святоша, вчера тебе это очень нравилось, — уголок его губ приподнялся, а взгляд продолжал сверлить мои глаза. — Или вчера была Лилит? Где же тогда пропадала Ева? — наигранно задумался он, отводя взгляд лишь на мгновение.
Моё дыхание сбилось, грудь вздымалась, задевая его. Ему это явно нравилось. Хотелось провалиться сквозь землю — лишь бы не чувствовать этот стыд, которым он, казалось, питался.
— Прошу тебя, прекрати, — прошептала я. — И отпусти меня. Сейчас же, — я попыталась вырвать руку.
— Как тебя лучше называть? Ева или Лилит? Я совсем запутался, — задумчиво произнёс он.
Матвеев играл со мной. Загнал в угол и тащил за лодыжку куда-то во тьму, где ждала расправа.
— Ева, — сквозь зубы выдавила я, продолжая бороться за свободу.
— Хорошо, Ева, — повторил он. — Ты идёшь со мной на бал.
— Что? — опешила я.
— Проблемы со слухом? Идёшь со мной на бал. Иначе... — он склонил голову к самому уху. — Иначе все увидят видео, как ты ласкаешь себя пальцами с грязными словечками, а потом кончаешь с громким и уж очень сладким стоном.
Я вспыхнула ещё сильнее, чуть не упав — спасла лишь его мёртвая хватка на моём запястье. Прикрыв глаза, я снова сглотнула, будто надеялась захлебнуться собственными слюнями — лишь бы не слышать больше эту грязь.
Грязь, чёрт возьми, была фактом. Моим. Моим поступком. Моим выбором. Я переписывалась с ним неделями, не зная, кто скрывается за тем чёртовым ником.
— Ты не можешь мне угрожать! — шикнула я. — Я пойду в полицию.
— Ты? В полицию? — он рассмеялся. — Не смеши меня, ангелок. Максимум, кому ты пожалуешься — это своей мягкой игрушке в углу кровати. Она-то точно впитает твои слёзы в белую шерстку.
— Ты просто... больной ублюдок, — выдавила я и тут же одёрнула себя. Не хочу опускаться до его уровня.
— Да ладно, — рассмеялся он, отпуская моё запястье. — Не забудь вымолить прощение у своего... Бога, — последнее он произнёс с откровенной гримасой, словно слово обожгло ему язык.
Я прикрыла рот рукой, не в силах отвести взгляд. Он натянул привычную усмешку и двинулся прочь.
— Жду ответ через два дня, Лилит, — бросил он, не оглядываясь. Я осталась среди старых, пыльных книг.
Я не впервые оказывалась в клетке чужих желаний, которые мне приходилось безукоризненно исполнять. И пусть это было не таким уж и жестоким желанием, всё равно — унизительным. Безумно унизительным.
Мне до невозможности страшно. Я не знаю, что делать и куда бежать — лишь бы избавиться от чувства страха, окутывающего меня, как плотное покрывало. Этот страх был иным. Гораздо сильнее, чем все предыдущие. Даже больше, чем те, что оставили шрамы.
Попадаю ли я в эти передряги из-за своих же действий? Безусловно. Особенно сейчас.
Как там принято говорить?
Я в дерьме?
Да. И по уши.
Даже представить не могу, как это будет выглядеть в глазах других. Он ведь, скорее всего, пригласил меня на бал — пусть даже под шантажом — не для того, чтобы покрасоваться рядом. Нет. Скорее всего, он задумал очередной розыгрыш, который окончательно меня опозорит. Дима так и норовит вывернуть наружу все мои «не христианские» замашки.
Честно признаться, они и мне самой осточертели.
Мне просто хочется быть обычной. Общаться с парнями, заводить отношения, ходить на шумные вечеринки. Но я просто не могу себе этого позволить. Если родители узнают — сразу билет домой, а там, при лучшем раскладе, — женский монастырь.
И вот, проснувшись ночью в холодном поту, будто в бреду, я кинулась в свою мастерскую — зарисовать то, что видела во сне.
Обнажённая мужская спина с татуировками и огромными чёрными крыльями. Женская спина, с влюбленным профилем, меньшими, но все такими же величественными крыльями.
Очнувшись с рассветом от этого дурмана, я пришла в ужас — и одновременно в восторг — от того, что сделала. Хорошо, что у меня уже был натянут большой холст и я не делала это ночью.
Я будто рисовала под гипнозом. Явно не в сознании — почти ничего не помню с момента пробуждения. В памяти — лишь обрывки, как вспышки.
Со мной такого никогда не было. Это пугает. Может, от недосыпа у меня началась шизофрения? У творческих людей такое случается.
Но даже набросок — лёгкий, не проработанный — выглядел... прекрасно. Величественно. Внушительно. Холст почти с меня ростом.
Мне срочно нужен психиатр.
Сидя на полу, среди разбросанных карандашей и исписанных листов, я не отрывала взгляда от тонких линий. Уже пора было собираться на учёбу, а я всё не могла подняться с места.
Всё же найду себе врача онлайн. Мне нужно обсудить это с кем-то.
И — в церковь после пар. Получить хотя бы крошечную дозу умиротворения. Кажется, я уже забыла, каково это. А знала ли вообще?
Накинув платок, я перекрестилась у дверей случайно найденной церкви.
Можно сказать, с чистого листа.
Здесь меня никто не знал. И вряд ли кто-то узнает.
Я бегло окинула взглядом зал, будто боясь снова встретить его в этих священных стенах. Он бы затмил свет даже здесь, своим присутствием.
Даже сегодня, я видела его дважды на переменах — и каждый раз будто проваливалась в чёрно-белое, пугающее пространство. Я не понимаю, как в одном человеке может быть столько тьмы. Хотя... может, он кажется таким только мне?
Но тогда — почему?
Я подошла к одной из икон, сложила руки в замок у подбородка и, почти беззвучно, начала молитву:
— Прошу тебя, Боже... Спаси меня от наваждения. От мыслей дурных. От мыслей о парне, который кажется мне чернее чёрного. Он пугает меня... но почему так часто оказывается в моей голове? Избавь меня от этого... умоляю...
Я повторяла снова и снова, из последних сил, надеясь, что меня услышат.
И меня услышали. Но не Бог.
— Просишь избавления от нечистого? — раздался шепот у самого уха.
Я подскочила, прикрыв рот ладонью, чтобы не закричать.
— Да. Умоляла Бога, чтобы избавил от твоей черноты, — фыркнула я и поспешно, почти бегом, вышла из церковного зала.
Уже за воротами он нагнал меня.
— А ты правда думаешь, он тебя слышит? — изогнув бровь, спросил он, когда я остановилась.
— У него просто нет выбора. Он слышит плач каждого.
— А ты уверена, что он есть?
Я вздёрнула бровь и отрешённо посмотрела на него, громко цокнув.
— Тогда почему, когда ты просила его, появился я? — ухмыльнулся Дима.
— Потому что ты меня преследуешь.
Его смех раздался на полупустой улице, звеня в ушах.
— Когда молишься... не забывай: дьявол тоже слышит, — сказал он уже тише, уходя за мою спину и оставляя меня стоять одну посреди дороги.
Что происходит? — единственный вопрос, который был и остаётся в моей голове.