Глава XV. Газ
Он открывает глаза от того, что сильно раскалывается голова. Все тело пульсирует, отдает волнами усталости и тревоги. Адриан облизывает пересохшие губы и пытается сфокусировать взгляд. Слишком светло, слишком белоснежно.
И слишком тихо.
— Маринетт?..
Она сидит в кресле в углу палаты. Волосы забраны в хвост, руки скрещены на груди, правая нога опущена на левую. И она смотрит на него. Смотрит в упор, не мигая.
Бледная щека отекла, едва затянувшаяся свежая ссадина алой полосой царапает аристократическую кожу, на губе виднеется шов, как и на правой скуле. Останутся шрамы, останутся навсегда, это было понятно сразу.
— Родная, — в горле першит, — что случилось?
Она даже не моргает, только смотрит. Смотрит на него своими глубокими, некогда яркими глазами, которые сейчас лишены всяких эмоций. Маринетт коротко вздыхает и поджимает губы.
— Ты ничего не помнишь?
Слишком тихо.А
дриан прикасается увитой какими-то прозрачными трубками рукой ко лбу и качает головой, хмуря брови. Он заставляет себя вспомнить, потому что чувствует: произошло что-то очень страшное.
— Нет, я... Я выпил с ребятами на работе по случаю дня рождения и... Фотосессию перенесли, а потом я... Поехал домой, кажется.
Он замолкает, бегает взглядом по палате, пытается припомнить хоть что-то, но у него ничего не выходит.
— Я больше ничего не помню... Был праздник?
Маринетт впервые за длинный промежуток времени моргает, но не сводит с него взгляда. Слез не осталось, ничего в ней больше не осталось, и она знает, проклятье, знает, что это ее вина. Она чуть усмехается. Обессиленно, измученно, но не искренне.
— Был праздник, Адриан, — наконец начинает она, — в честь твоего дня рождения. Ты очень много выпил, — она делает небольшую паузу и отталкивается от спинки кресла, чтобы на ее лицо попал тусклый свет от лампы возле его постели. — Очень много.
Адриан в ужасе смотрит на ее изувеченное, некогда ангельски красивое лицо, и у него внутри все сжимается от страшного осознания.
— Маринетт, только не говори мне, что это я тебя...
Девушка смотрит на него долгим, пронзительным взглядом, изучает каждую тревожную черту лица, каждую морщинку, коих к его двадцатипятилетию появилось даже слишком много, на его дрожащие руки, на круги по глазами и на пульсирующие, так и не вернувшиеся в норму зрачки. И она вдруг понимает, что... Ничего. Вообще ничего не чувствует.М
аринетт поднимается на ноги, отталкиваясь руками от подлокотников кресла.
— Я подаю на развод, — коротко произносит она.
— Маринетт, — он задыхается словами от того, что услышал, — любимая...
В ушах начинает звенеть, руки становятся влажными, липкими, словно кто-то только надел на него перчатки холодного пота. Он приподнимается на постели, мотает головой, старается взять себя в руки. В голове не укладывается.
— Я не смогу без тебя жить, — выпаливает он. — Никогда не мог. Маринетт, пожалуйста, — сбивчиво, шепотом, — я умоляю тебя...
Она останавливается возле двери, опустив ладонь на ручку, и не оборачивается. И ее пугает, доводит до ужаса тот факт, что она совершенно ничего не чувствует. Она не винит его за то, что он сделал прошлой ночью, и, что самое жуткое, по-прежнему не испытывает своей вины за то, что сама делала с ним эти два с половиной года.
Маринетт умерла внутри. Габриэль всё в ней уничтожил, а она не замечала этого так долго, что не понимала главного: она сама помогала ему совершать это убийство. Значит, если она действительно так себя изувечила, то нет смысла молчать.
Нет смысла молчать сейчас.
— Сможешь.Тревожный вздох за ее спиной.
— Как ты можешь так говорить...
— Я изменяла тебе, Адриан.
Резко. Слова разбиваются пощечиной, срываясь с языка так же просто, как пластырь с раны. Только реальность такова, что под этим самым пластырем все давно нуждается в обработке. Там все смердит грязью, гноем и всевозможной инфекцией. Этот пластырь был на ране слишком долго.
Она поворачивается к нему лишь на мгновение, рассчитывая, видимо, всколыхнуть в себе хоть что-то. Увидеть его гнев, пропитаться им самой, закричать. Заплакать? Нет, вовсе нет. Только бы злости, его злости. Хоть немного. Но он молчит.
Стеклянным взглядом смотрит на нее, осознать пытается, принять, наверное, и, главное, вспомнить.Маринетт горько усмехается. Лучше бы он на нее кричал, покрывал самыми изощренными ругательствами в мире, чем это... Чем ничего.
Тишина такая громкая, что хочется попросить убавить громкость. И у нее в груди также: оглушающе тихо.
— Адвокат свяжется с тобой в ближайшие сорок восемь часов.
Ей бы хотелось, чтобы его лицо стояло у нее перед глазами еще долгое время, чтобы оно изводило ее, давало понять, мол, вот смотри, посмотри, что ты с ним сделала, но... Всё ее существо молчало, и она вдруг четко осознала главное: ей плевать.
И это перестало казаться ей чем-то ужасным.
— С таким лицом в модной индустрии делать нечего, — смеется она. — Шрам на всю жизнь, — ведет она пальцем по щеке. — Ангельское личико подпорчено, не находишь?
Маринетт сидит на столе, чуть сгорбив плечи, пока Габриэль стоит рядом и меняет ей пластырь на скуле, копошась с медикаментами, лежащими рядом. Он не отвечает на ее слова, лишь бережно наносит специальную мазь, которую прописал ей хирург, и нежно приклеивает новый пластырь.
Убрав бумажки на стол, он наклоняется к ней и, обхватив ладонью лицо, осторожно прикасается губами к ссадине, словно это вылечит все и затянет в мгновение ока.Девушка закрывает глаза, окунаясь в этот незначительный, но такой значимый момент, после чего обхватывает его руку своей и старается собраться с мыслями.
— Правда разведешься с ним?
Маринетт открывает глаза и чуть отстраняется назад, опуская вниз руки.
— Правда.
— А что потом? — он избегает ее взгляда и без надобности начинает перекладывать медикаменты на столе.
Она следит за его действиями, буквально взгляда не сводит.
— А что потом? — повторяет она.
Габриэль оставляет медикаменты в покое и отходит назад, делая полукруг по комнате и на мгновение хватаясь за переносицу.
— Маринетт, подумай, пожалуйста, еще раз, — просит он. — Я могу просто щелкнуть пальцами, и его отправят на курс реабилитации для наркоманов, на месяц упекут в клинику, как минимум и...
Дальше Маринетт пропускала все слова мимо ушей, потому что осознание происходящего наконец ударило ей с размаху в сознание. Они с Габриэлем так отравили друг друга за эти два с половиной года, что перестали оба что-либо чувствовать к другим, полностью утонув друг в друге.
Сейчас она уже не та Маринетт, которая была готова броситься в огонь и воду ради других, чтобы помочь, проявить сострадание или элементарно выслушать.И он уже не тот Габриэль. Маринетт кажется, что он даже не понял, как сказал, что готов ради нее отправить собственного сына в клинику, в изоляцию. Только бы она была рядом. Только бы она была здесь.
Это уже не любовь.
Они оба берут лишь то, что нравится, то, что им хочется, не считаясь с желаниями других. В начале все было иначе, но это время уже прошло. Они оба забыли за своей болезненной привязанностью друг к другу, что любовь подразумевает другое. Помимо полного доверия, честности и жертвенности должно быть еще кое-что.
Ответственность за свои поступки и умение признавать ошибки.
— Всего месяц, — невесело улыбается Маринетт. — А что дальше?..
Всё это — лишь отсрочка неизбежного. Они оба перестали видеть поле игры, которую затеяли, но Маринетт почувствовала это первая.
— Маринетт, мы слишком часто на виду, — он ее не слышит, — если пресса прознает об этом инциденте, — указывает он на ее щеку, — или, упаси, Боже, о вероятном разводе, то все встанут на уши. Мы станем предметом обсуждений, все переключаться на нас. Не забывай, мы не обычные люди, мы всегда на виду и...
— Что мы делаем, Габриэль?
Она прерывает его резко, не предупредив. Именно так, как она всегда и делает. Мысль потихоньку гаснет в его глазах, когда он поднимает голову.
— М? — не понимает он.
Маринетт слезает со стола и проводит руками по волосам, зачем-то обхватывая холодными руками свою горячую шею сзади. Вдох.
— Два с половиной года бесконечного вранья, уловок и лазеек. И не прекращается это ни на секунду, даже сейчас и...
Дыхание сбивается, она начинает ходить по комнате. Габриэль чуть хмурится, опуская руки в карманы брюк.
— Что ты хочешь сказать?Она останавливается, поворачиваясь к нему, и громко сглатывает.
— Я хочу сказать, что я устала, — наконец правда. — Эти два года... выжали из меня все соки, — она недолго молчит. — Я думаю, нам стоит взять... паузу.
Габриэль озадаченно смотрит на нее, делая полушаг вперед.
— Взять паузу?
— Да.
— И что это значит?
Она делает шаг ему навстречу и смотрит в упор, без тени страха и сомнений. С полной уверенностью в том, что сейчас скажет.
— Это значит, что что мы не будем вместе... какое-то время.
Габриэль замирает, не принимая сказанное, и забавно усмехается, на мгновение коснувшись пальцами лба.
— Постой, о чем ты? — нервно смеется он. — Что значит "не вместе"? — и зачем-то улыбается.
Не принимает.Маринетт молчит, и у него это отсутствие ответа вызывает дрожь в коленях.
— Мы всегда вместе, — констатирует он факт. — Мы с тобой. Мы не можем быть раздельно, ты говоришь какой-то бред. Маринетт...
— Я решила, Габриэль.
Он нервно, надрывно смеется, проводит рукой по волосам и без надобности поправляет свои очки.
— За нас обоих?!
— Ты часто принимал за нас обоих решение, — идет она к небольшому дивану и берет с него небольшую сумку.
Дорожную сумку.Габриэль чувствует, как в груди что-то тревожно начинает пульсировать.
— Нет, — сбивается с мысли он, — нет, это совсем другое!
— Я устала думать о том, что спасет нас, Габриэль, потому что ничего уже не спасет. Мне пора подумать о том, что хоть как-то спасет то, что от меня осталось.
Он не верит в происходящее, лишь заторможено смотрит на то, как она накидывает на плечи пальто.
— Мой самолет через два с половиной часа, мне нужно идти.
И Маринетт просит, ментально умоляет и себя, и его, чтобы он не предпринимал никаких попыток это остановить. Но у Габриэля на этот счет другие планы.
— Маринетт, это какой-то бред, — его голос звенит от тревоги, — пожалуйста, не глупи. Оставь вещи. Останься.
— Я не могу, — и не смотрит на него в ответ.
Слишком много их в этом доме, в этой комнате и в этом мире. Слишком много всего за эти два с половиной года, слишком много убитых чувств, разрушенных судеб и неоправданных смертей. Слишком много для двух людей. Слишком много для одной жизни.
Слишком слишком.
— Ты хочешь, чтобы я умолял? — его голос врезается ей в лопатки.
Маринетт останавливается и все же оборачивается. И это еще одна ее ошибка.
— Не говори чепухи, Габриэль, я...
— Я готов умолять.
Это происходит за пару секунд, Маринетт даже не успевает толком ничего понять, но Габриэль делает к ней два широких шага и встает на колени, обвивая руками худую талию девушки. Сумка падает из ее рук, и с предохранителя спускаются остатки эмоций, которые, как думала Маринетт, погибли в ней окончательно.
— Габриэль, встань, — в горле встает ком, — пожалуйста, — шепотом.
— Я не могу отпустить тебя, — она чувствует вибрацию его голоса на своем животе, — я не могу, — теплые широкие ладони сжимают ее талию.
— Габриэль, — в глазах закипают слезы, когда она пытается оттолкнуть его от себя.
Она пытается, и у нее не выходит. Габриэль слишком сильно запустил в нее свои корни, и у нее почти не выходит хоть как-то вытравить его из себя. Он не просто в ней, он — часть ее.Габриэль обнимает ее сильнее, поддевает пальцами кромки ее блузки и целует теплые участки кожи живота, чуть выше линии белья, правее аккуратного пупка.
И ее лихорадит, с ума это сводит. Даже эта токсичная, отравленная любовь между ними — всё равно любовь. И ей потребуется немало сил, чтобы начать учиться жить без нее.
— Габриэль, — сказать, надо сказать, — ты убиваешь меня. Наша с тобой связь... слишком разрушительна, — она сдается и запускает пальцы в его волосы, зарываясь в них пальцами.
Последний раз. Один-единственный. Пожалуйста.
— Мы убиваем друг друга, — наконец произносит она, зажмуривая глаза. — Я измотана, Габриэль.
Он замирает, не убирая рук с ее талии, а губ с теплой кожи, потому что она гладит его по волосам. Гладит так, как никто и никогда. Так только она умеет. И он рассыпается в ее ласке, умирает в ней, в ее руках, морально разлагаясь внутри с удвоенной силой.Маринетт молчит, и он тоже.
Ее пальцы ласкают мягкие светлые пряди, а взгляд устремлен куда-то в пустоту, потому что сейчас она скажет это.
— Если ты правда меня любишь, дай мне уйти.
И это ставит точку.
Август открывает ей дверь салона автомобиля и забирает дорожную сумку, чтобы убрать ее в багажник. На улице прохладно, но ветра особого нет. Она стоит в пальто, но ей холодно. Он стоит в жилетке, но ничего не чувствует. Маринетт бросает на заднее сидение перчатки и поворачивается к нему, останавливаясь на расстоянии двух небольших шагов. Девушка протягивает вперед руку.
И это кажется нелепым. Таким, черт возьми, нелепым, если учесть все то, что между ними произошло за это время. Маринетт видит, что он опустошен, губы Габриэля сжаты в тонкую полосу, руки заведены за спину. Спину, что снова прямая, точно игла. И вот он стоит перед ней, а за плечами у каждого осознание того, что они друг с другом сделали.
Габриэль протягивает руку вперед и вкладывает в ее ладонь. Воспоминания об их первой встрече вспыхивают перед глазами так ярко, что хочется зажмуриться, но каждый из них старательно игнорирует один факт: ощущение стрелы электрического тока по ладони все те же. Всё те же. И теперь у них проносятся в голове воспоминания этих двух с половиной лет, и в горле встает ком.
Мы все разрушили.
— Месье Агрест.
Он не может произнести ни слова. Между ними слишком много. Слишком громко, пошло и грязно. Слишком откровенно, неправильно и горько. Слишком по-настоящему и слишком прискорбно. Он лишь кивает. И, когда она направляется к машине, то понимает, что он не отпускает ее руку. Не может отпустить.
Маринетт умоляюще смотрит на него, кричит буквально — пожалуйста! — и он ослабляет хватку. Тонкие пальцы медленно выскальзывают из широкой ладони, и в душе что-то надрывно ломается, заставляя резко вздохнуть.
Когда автомобиль трогается, Габриэль подносит ладонь к глазам и начинает сжимать и разжимать пальцы, словно проверяя чувствительность. Маринетт сидит на заднем сидении автомобиля с крепко зажмуренными глазами и заставляет себя не смотреть назад, сильно сжимая на коленях руки.
Август переключает на вторую передачу и добавляет газу.
Аля укачивает на руках Эллиота, напевая ему колыбельную. Хлоя и Натаниэль подают заявление в детский сад, чтобы через пару месяцев начать водить туда Софи. Сабин украшает торт. Адриан читает документы на развод третий час, но все же ставит подпись. Том забивает табаком трубку.
Август сбавляет газ.