Эпилог
Азима
Мы поженились. Джулия, миссис Адриана, мама, лживые анализы – все это осталось позади. Никто больше не стоял между нами. Наш брак был скреплен в той самой мечети, где я когда-то оформляла развод с Давидом. Гражданскую регистрацию, по настоянию смягчившейся миссис Адрианы, провели на следующий день. Во враждебности в ее взгляде больше не было и следа, лишь тихая благодарность.
Как же я была рада, что мои молитвы были услышаны, и Аллах изменил мое положение в ее глазах. Вскоре она произнесла слова, которые тронули меня до глубины души:
— Даже если тебе не суждено стать матерью, ты знаешь, что такое материнство, возможно, лучше, чем я.
Она приняла свое поражение с достоинством и на нашей свадьбе искренне радовалась за нас. О свадьбе... После белого платья на свадьбе с Давидом я не хотела повторять этот выбор, ворошить прошлое и вновь переживать ту боль. Не хотела, чтобы что-либо напоминало о тех днях, о Давиде, о той злополучной церемонии. Поэтому в день нашей регистрации я надела... оранжевое свадебное платье. Не кричащее, не пышное, простое оранжевое платье, на которое я копила сама, отказывая себе во многом, несмотря на то, что Лектор периодически передавал деньги моей маме. Я хотела, чтобы это было только мое достижение.
Когда мы с Лектором произнесли долгожданное "да", он склонился ко мне и прошептал:
— Теперь мне придется рассказать тебе о своей работе.
Я растерянно взглянула на него, поняв, что он шутит, но любопытство во мне лишь разгорелось. И вот, в первый день после свадьбы, оставшись наедине, я напомнила:
— Уговор есть уговор, — пожала я плечами. — Я вышла за тебя, чтобы узнать правду.
— Неужели только поэтому? — с лукавой улыбкой спросил он. — Я почти уверен, что это лишь оправдание.
— Может быть, и так, — смущенно отвела я взгляд, когда он снял пиджак, оставшись в черной рубашке. — Но ты должен рассказать.
— Я работаю... предпринимателем. Идея пришла в голову моему брату, когда я пожаловался, что остался на улице без гроша в кармане, после того как любимая матушка выставила меня вон.
Он подошел ко мне и сел возле меня, просто чтобы быть рядом, поговорить. Мне тоже этого хотелось – ощущать его присутствие, слышать его разговор.
— Ты говорил, это связано с продуктовыми магазинами.
— Скажем так: малоизвестные бренды платят мне за то, чтобы я договаривался с продуктовыми магазинами о продвижении их продукции, взамен на отказ от бойкотируемых, именитых товаров. Таким образом, доход получают все: и малоизвестные производители, становясь популярнее, и магазины, экономя на дорогих брендах.
— И ты получаешь свой процент? — спросила я, и, получив кивок, воскликнула: — Это... так умно. Я не раз замечала, как из магазинов исчезают те самые шоколадки и напитки, которые сейчас не стоит покупать.
Он кивнул.
Наступила тишина, легкая и немного неловкая. Подняв взгляд, я увидела на стене вчерашнюю фотографию: я в оранжевом свадебном платье, окруженная Селией, миссис Адрианой и даже маленькой Лили, которая, выздоровев, удостоила меня чести убедиться, что я не лысая. Незабываемо было ее шокированное лицо, когда я показала ей свои волосы. Она еще так серьезно спросила: "Ты старушка?", когда увидела несколько седых волос у меня на голове.
С улыбкой на лице я повернулась к Лектору, который тоже смотрел прямо на фотку, с задумчивым выражением лица.
Наши руки разделяли лишь жалкие сантиметры – расстояние до первого касания после обряда бракосочетания. Робко улыбнувшись, я, с дрожащими пальцами, едва коснулась мизинцем его большого пальца, и по телу разлился обжигающий жар.
Легкая улыбка тронула уголки губ Лектора, когда он медленно, почти нежно, двинул руку навстречу, заключая наши пальцы в хрупкое объятие. С каждым миллиметром расстояние сокращалось, пока наши руки не сплелись в крепком, неразрывном союзе.
Я тяжело вздохнула, прислоняясь щекой к его плечу, утопая в этом моменте, наслаждаясь тем, что выдержала посланное Аллахом испытание и наконец обрела долгожданный душевный покой. А ведь все начиналось так страшно и беспросветно: с отблеском стали на ноже и равнодушным взглядом Давида, которому я была обязана работой. И вот теперь я ощущаю умиротворение, неведомое прежде. Именно в этот миг я поняла, что все страдания были не напрасны, ведь не зря в Коране сказано:
«Воистину, терпеливым их награда воздастся полностью без счета» — Сура 39, аят 10.
***
Лектор
Она восхитительна. В свадебном платье, в простом домашнем наряде, даже спящая — само совершенство. Она прекрасна во всех проявлениях.
В первые дни нашей совместной жизни, увидев мою гостиную, она удивленно замерла, глазами впитывая каждую деталь.
— Оранжевый — твой любимый цвет? — спросил я, слегка улыбаясь.
— Почему... Как это возможно? — прошептала она, шокировано переводя взгляд с комнаты на меня.
Я стоял, скрестив руки на груди, и с удовольствием рассматривал свою законную жену с головы до ног. Меня неудержимо тянуло к ней, в каждой мелочи я находил что-то пленительное. Раньше я старался отводить взгляд от нее, точно так же, как и она, понимая, что это лучшее решение, потому что брак не основывается только на интимных чувствах или оценивании фигуры или тела человека. Он должен создаваться на общих интересах, на стремлении помочь друг другу в понимании мира, в поиске довольства Всевышнего, в обретении родственной души.
— После первого сна, когда ты сказала, что твой любимый цвет — оранжевый, я решил покрасить гостиную именно в этот цвет. И все это время ждал твоей реакции, — я привлек ее внимание, и ее глаза цвета серого, невыносимо красивого жемчуга, впились в меня, будто проверяя мои слова на истинность.
— Мне тоже снился один сон, — призналась она.
Вот это уже интересно.
Я подался вперед, заинтригованный, ожидая подробностей. Но она лишь смущенно отвела взгляд и прошептала:
— Там был ты.
— Очень подробно, — пошутил я.
— Мы были здесь, и стены были точно такими же, как я запомнила, но... — она запнулась, задумчиво переводя взгляд на кухню. — У тебя кухня тоже серо-оранжевая?
Я покачал головой.
— Нет, до этого моя одержимость тобой еще не дошла. Я оставил её в первозданном сером цвете.
Она вздернула бровь после моих слов, получив от меня невозмутимое пожатие плечами, означающее простое "Что?".
— Можно зайти на кухню? — робко спросила она.
— Азима, — произнес я так, будто просил ее прекратить шутить. — Отныне это и твой дом. Не спрашивай разрешения на каждую мелочь.
— Мне кажется, что я... вторгаюсь в твою личную жизнь, — пробормотала она.
— Это лишь кажется, потому что мы поженились всего день назад, — отмахнулся я. — Что моё — теперь и твоё. Не стоит спрашивать разрешения на то, что принадлежит тебе по праву.
— Хорошо, я постараюсь, — ответила она, поджав губы, но на мгновение озарив лицо теплой улыбкой.
Войдя на кухню, она провела пальцами по столешнице, а я следил за каждым ее движением, пытаясь понять, о чем она думает.
Она подошла к шкафчикам и неожиданно открыла второй выдвижной ящик, достав оттуда вилку. Повернулась ко мне с изумленным видом, словно открыла одно из чудес света. Заметив мой вопросительный взгляд, взволнованно пояснила:
— Во сне я спросила тебя, где лежат вилки, и ты ответил, что в этом самом ящике, в котором они действительно лежат.
Я удивленно моргнул и подошел к ящику, чтобы проверить, действительно ли там вилки, словно не знал об этом. Растерянный и изумленный, я лишь кивнул в ответ на слова Азимы и сказал:
— Теперь я уверен, что все это не просто так.
Моя встреча с ней, сны, связанные с ней, бешеное биение моего сердца рядом с ней — все это не было случайностью. Все имело свое значение и предопределение. Когда я был растерян, опечален и одинок после принятия ислама, после утраты доверия матери и прежних отношений с сестрами, в это сложное время сны оставались для меня неразгаданной тайной. Каждый из них давал мне понять, что я не один, что все это — не просто так.
Тогда я стал повторять про себя: «Будь же терпелив, ведь обещание Аллаха истинно» (Сура 30, аят 60).
Его обещанием был покой и радость. Именно это я ощущал, видя свою жену, Азиму, в своем доме, терпеливо и любопытно изучающую все вокруг.
Хвала Аллаху.
***
Азима
Прошли несколько месяцев
Я сидела за столом, на стуле рядом с Лектором, разделывая нежную запечённую рыбу под аккомпанемент тающих во рту овощей. Каждый кусочек ласкал нёбо, утоляя голод и умиротворяя душу.
Мы гостили у миссис Адрианы, в её роскошном поместье, где обитали слуги и повара, сотворившие это кулинарное чудо. С улыбкой я взглянула на жизнерадостную Лили подпрыгивающую на месте от нетерпения.
Мы вчетвером – я, миссис Адриана, Лектор и Лили – наслаждались вечером вдали от других. Селия уехала учиться юриспруденции в другой город. Джулия после нашей свадьбы словно оборвала все связи, не писала ни Лектору, ни мачехе, лишь изредка общаясь с младшей сестрой. Что же до их общего отца, того невысокого мужчины из больницы, то он и вовсе не жил с ними, давно расставшись с миссис Адрианой, и его присутствие здесь было бы неуместным.
— Ну, мама... — протянула Лили, обращаясь к матери и умоляюще взглянув на нас. — Они уже поели, можно я покажу им моё платье?
Миссис Адриана улыбнулась и с деланным вздохом сдалась. Лёгкий взмах руки – и Лили, с радостным вздохом, умчалась вглубь дома.
Мы остались на веранде, любуясь окраинами города, где вдали зажигались первые огни, словно россыпь мерцающих звёзд, медленно, но верно заполняющих ночное небо.
— Она мне все уши прожужжала об этом наряде, – фыркнул Лектор, откинувшись на спинку кресла. — Было бы жестоко отказать ей в её настойчивой просьбе.
— Она бы и не позволила, — добавила я, ловя тёплую улыбку свекрови.
— Пока она переодевается, я хочу кое-что показать тебе, — сказала она, искоса взглянув на меня с лукавым блеском в глазах.
Лектор моментально насторожился и в шутку спросил:
— Надеюсь, это не новые анализы крови?
Миссис Адриана цокнула языком и, укоризненно взглянув на сына, ответила:
— Я просила тебя не напоминать мне об этом.
— Молчу, — Лектор театрально изобразил замок на губах, демонстрируя своё смирение.
Она давно вымолила у меня прощение, особенно после того случая с Лили, когда та была на волосок от смерти. Тогда мы обе осознали свои ошибки. Хоть миссис Адриана и коварна и порой лжива, она знает цену материнству и готова на всё ради своих детей. Это стало особенно очевидно, когда она отчаянно пыталась помочь дочери, но оказалась бессильна. Мой поступок, моё вмешательство вместо неё, стало её поражением. Она просто извинилась за всё. С тех пор наши отношения, как лёд, тают с каждой встречей, каждым звонком, каждой улыбкой рождая тепло и понимание.
Пока я была погружена в эти мысли, миссис Адриана кивнула помощнице, и та тут же поставила передо мной какие-то бумаги.
— Это оплаченное обучение в самом престижном университете Лондона.
— Обучение? — удивлённо переспросила я, взяв в руки документы.
— Я не могу позволить себе игнорировать талант такого хирурга, как ты. К тому же, насколько я знаю, это твоя давняя мечта, но по стечению обстоятельств ты выбрала медсестринское дело. Полагаю, из-за дружеских и любовных соображений. Впрочем, сейчас это неважно. Я очень хочу, чтобы ты не просто ставила капельницы и приносила таблетки, но и самостоятельно проводила операции, как в тот самый день, когда ты спасла жизнь моей дочери.
Я с трудом сглотнула, не зная, как реагировать. По логике, я должна была сиять от счастья и благодарить миссис Адриану за такой шанс, но... в груди была пустота. Это было не то, чего я хотела. Я не смела мечтать об этом после всего, что произошло.
Встретившись с тёплым, знакомым взглядом Лектора, я набралась смелости и произнесла:
— Я очень благодарна, правда... но я не могу.
Миссис Адриана нахмурилась, а Лектор уставился на меня вопросительным взглядом, словно пытаясь понять, но тщетно. Что уж говорить о нём, если я сама себя не понимала. Что именно я хочу и что меня останавливает?
— Почему? — шепотом спросил Лектор.
Его руки мгновенно нашли мои, мягко поглаживая, просто потому, что он почувствовал, что со мной что-то не так. Он всегда так делал, будь то мне или ему нужна была поддержка, физический контакт, чтобы оставаться в настоящем и не потеряться в лабиринтах воспоминаний, куда я так стремилась сейчас ускользнуть.
— Лектор, прошу, оставь нас наедине, — по-деловому приказала миссис Адриана.
— Что? — нахмурился он.
— Я хочу поговорить с ней наедине, без посторонних, и это касается и тебя.
— Но... — начал он, обернувшись ко мне в поисках поддержки.
Я кивнула, зная, что миссис Адриана попытается выяснить причину моего отказа, а Лектор боится, что она начнет давить на меня.
— Лили задерживается. Возможно, ей нужна помощь, — добавила я, легонько подталкивая его к выходу.
Он подозрительно прищурился, бросив на нас вопросительный взгляд, будто пытаясь разгадать скрытые мотивы этой внезапной игры. Но игры закончились. Больше нет.
Он всё же ушёл, напоследок окинув нас долгим, изучающим взглядом. И лишь когда он скрылся за поворотом, оставив меня наедине с миссис Адрианой, я почувствовала странное смешение чувств. Раньше, когда я ещё работала в её клинике, такая ситуация могла бы меня испугать. Сейчас же я ощущала лишь напускную непринужденность, за которой скрывалось напряжение, вызванное предложением стать хирургом.
— Это из-за Саада и Асмы? — прозвучал её прямой, пронзительный вопрос.
Я посмотрела ей в глаза, стараясь не выдать ни единой эмоции.
— Нет. Я давно их не видела, и моё решение никак с ними не связано. Просто... — я запнулась, ища нужные слова, не понимая, как объяснить ей свои переживания и принципы, если даже перед самой собой испытывала стыд, когда думала об этом. Чувство вины разъедала меня изнутри. — Я отказалась от мечты стать хирургом много лет назад. И теперь не вижу смысла возвращаться к этому снова.
— Значит, ты оставила эту сферу лишь потому, что тебе было трудно пережить разрыв дружбы и предательство первой любви?
— В том-то и дело, — произнесла я, чувствуя, как горечь сдавливает горло. — Я не могу позволить себе вновь заниматься любимым делом после того, как однажды трусливо сбежала от него.
— Все мы совершаем ошибки, — задумчиво проговорила она, поглаживая подбородок. — Но это не повод наказывать себя столь жестоким образом.
Я поджала губы, отводя взгляд.
— Единственная причина, по которой я хотела стать хирургом, – это надежда собственноручно прооперировать сестру. После аварии, в которой погиб отец, она больше не могла ходить. Я пообещала ей, что закончу неврологический, стану хирургом и спасу её от вечного заточения в инвалидном кресле, чтобы она снова могла ходить, бегать, улыбаться и... жить, — на глаза навернулись слёзы, когда я вспомнила её полные надежды глаза, её прежнюю, почти детскую улыбку. Мне хотелось вернуть всё это, но я понимала, что это невозможно.
— С твоей сестрой уже ничего невозможно сделать. Я не буду обманывать тебя ложными надеждами, потому что уже проверила состояние твоей сестры. Я не могу мотивировать тебя тем, что ты сможешь сейчас её спасти.
— Она говорила, что будет ждать меня всю жизнь, пока я не выучусь и не помогу ей. Она верила в меня, доверяла мне... Но когда оскорбления и унижения стали ежедневной пыткой, я сломалась. В лицо ей выпалила, что не хочу быть врачом, что это слишком тяжело, и отказалась от своей мечты. Да, мне было трудно, но я никогда себе не прощу, что предала её. Выдержала бы я, преодолела все преграды, и смогла бы ей помочь. Нужно было просто подождать, не обращать внимания на издевательства и идти к своей цели. Проявить терпение... но я выбрала более лёгкий, хоть и унизительный путь. Я просто сбежала.
— И винишь себя за это, — закончила миссис Адриана мои горькие размышления. — Я понимаю тебя. В глубине души я ощущаю то же самое после каждой неудачной операции, после того, как даю надежду родным пациента... Это жестоко, но прошлое не изменишь. А будущее – это твой выбор.
— Я боюсь, что всё повторится. После операции, сестра даже не могла меня упрекнуть, физически не могла... Мне было бы легче, если бы она выплеснула на меня свой гнев, чем смотреть в её стеклянные глаза, — я отвернулась, чтобы скрыть слезу, скатившуюся по щеке. — Я просто сбегу, как только станет трудно, и заставлю страдать близких. Вот что меня пугает.
— Но ты...
— Нет, — я отрицательно покачала головой. — Я не хочу. Спасибо за попытку помочь, но... я не буду.
Она поджала губы. Не с разочарованием, а с каким-то пониманием, словно и не ожидала другого ответа.
Я просто не хочу калечить чужие жизни, как покалечила жизнь сестры.
Не успела я вытереть слёзы, как дверь распахнулась, и в комнату ворвалась сияющая Лили, демонстрируя свой новый школьный сарафан в чёрно-бордовых тонах.
— Ну как, я готова к школе? Выгляжу супер, да? — спросила она, кружась перед нами.
Я улыбнулась, вытирая остатки слёз, и периодически ловя на себе странный обеспокоенный взгляд Лектора, будто он точно знал, что я плакала, и ждал момента, чтобы спросить почему.
— Ты выглядишь потрясающе, — произнесла я, подняв большой палец вверх.
— Все мальчики будут за мной бегать, как сказала сестра, — захихикала она.
— Пусть только попробуют, — мрачно процедил Лектор. Лили нахмурилась и уставилась на него, а он невозмутимо пожал плечи, будто безмолвно спрашивая: "Что?"
— Которая из сестёр это сказала? — цокнула миссис Адриана. — Надо будет провести с ней беседу.
— Почему?
— О мальчиках вообще не стоит думать, особенно в школе. Твоя задача – учиться, ясно?
Я улыбнулась, наблюдая эту тёплую и душевную сцену, но вина и пустота вспыхивали с новой силой каждый раз, когда мой взгляд падал на бумаги, лежащие передо мной.
В голове пульсировала чёткая и ясная мысль: я не могу.
Хочу, но не могу.
***
Лектор
Я видел, как Азима нервно расхаживала в ванную, затем обратно в нашу спальню. Она была сама не своя после ужина с мамой. Об этом я у мамы прямо спросил, на что она сказала: "Спроси у нее сам".
Спокойно сидя у края кровати, притворяясь, что читаю книгу, я ждал шанса, чтобы остановить ее и спросить. Видимо, она это понимала, потому что бросала на меня какие-то странные, выжидающие взгляды. Мне быстро наскучила эта непонятная игра, поэтому я отложил книгу, не прочитав ни одного слова, и подозвал ее:
— Азима.
Она замерла, будто боялась этого, и повернулась ко мне с немым вопросом в глазах. Ее прекрасные волосы были распущены, ниспадая на плечи, взгляд очарованных глаз казался растерянным, но по-своему идеальным. Ее острые, выраженные скулы выглядели мрачными, а достаточно тонкие невероятные губы были напряженно поджаты.
— Что-то не так? — спросил я.
— Просто... — она задумалась, будто пытаясь понять, стоит ли мне знать правду.
Но за несколько месяцев мы стали с ней настолько близки, что я удивлюсь, если она попытается от меня что-то скрыть. На самом деле она очень эмоциональная, даже раньше, при первой встрече, казалась непробиваемой ледяной принцессой с бледным цветом лица и невозмутимым выражением. Но на деле оказалась очень ранимой.
И если она сейчас не расскажет мне все как есть, я уверен, что завтра или послезавтра ее броня разобьётся, и она тут же придет ко мне за советом или утешением, точно так же, как поступаю я.
Но на этот раз я решил действовать по-другому. Настойчиво. Особенно после того, как она отрицательно покачала головой и ответила:
— Да ничего важного.
Я медленно встал под ее выжидающим взглядом и приблизился к ней. Без лишних слов я притянул ее к себе и крепко обнял, наслаждаясь ее ароматом и лишь одним ее присутствием в моей жизни.
— Я знаю, тебе тяжело, — прошептал я, нежно перебирая её волосы. — И понимаю, как трудно об этом говорить.
— Мама тебе рассказала? — спросила она, прижимаясь ко мне, словно ища в моих объятиях тепло и опору.
— Она не проронила ни слова. Напротив, даже рассердилась, что я посмел спрашивать у неё, а не у тебя. Поэтому я ничего не знаю, но вижу, как это беспокоит тебя.
— Правда, ничего не случилось, — снова покачала она головой.
Я перебирал её локоны, в которых серебрились седые нити, и, сосредоточившись на ней, тихо спросил:
— Тогда почему ты отказалась от университета? Ты могла бы начать всё сначала. Или ты боишься, что я не отпущу тебя одну?
— Я бы никуда не поехала без тебя, — выдохнула она и замерла. — Меня гложет вина... после всего случившегося... учиться дальше...
— После всего случившегося? — нахмурился я.
Она отстранилась и заглянула мне в глаза, словно пытаясь что-то доказать самой себе. Затем отвела взгляд и присела на край кровати, увлекая меня за собой за переплетённые пальцы.
—Ты, наверное, не знаешь, но после аварии и смерти отца я поклялась стать хирургом. С детства мечтала, чтобы папа гордился мной, потому что он считал, что в больницах работают самые добрые и чуткие люди. Я мечтала об этом всю свою жизнь... И после того, как пообещала сестре, что сама её прооперирую, она согласилась подождать и доверилась мне...
— И ты переживаешь, что не оправдала её ожиданий и теперь не хочешь заниматься тем, что тебе нравится?
— Дело не в этом, — она опустила глаза и нервно теребила край платья.
Я терпеливо ждал, пока она соберётся с мыслями и договорит начатое, и в знак поддержки медленно и ласково проводил большим пальцем по коже её руки.
—В тот момент... после того как Асма и Саад превратили мою учёбу в издевательства и унижения... я, вместо того, чтобы бороться за свою мечту, за своё слово, данное сестре, вместо того, чтобы терпеть, как велено в Коране, просто струсила и сбежала. Отказалась от мечты, от своих слов при первой же возможности, когда мне стало невыносимо. Этим я предала сестру, себя, маму, всех, кто в меня верил. Если бы всё было иначе...
— Ничего не было бы иначе, — перебил я её.
Острая боль пронзила сердце, когда я заметил, как она судорожно вытирает слёзы, пытаясь не разрыдаться. Впервые видел её такой... сломленной и отчаявшейся. Но самое страшное и обидное – она пыталась это скрыть. Рефлекторно или нет, но меня ранило от самой мысли, что она боится открыться мне.
— Посмотри на меня, — сказал я, чувствуя, как в горле встал ком.
Может, это прозвучит по-мальчишески, но, глядя на её слёзы, мне хотелось плакать вместе с ней.
— Азима, — настойчиво повторил я, заставляя её наконец поднять на меня глаза.
Я смотрел в её покрасневшие глаза, на дорожки слёз на щеках. Осторожно поднял руку и вытер их, давая понять, что рядом со мной она может быть любой. Бесстрашной. Сломленной. Заплаканной. Злой. Обиженной. Радостной. Полной предвкушения. Серьёзной. Я люблю её, несмотря ни на что. Буду помогать ей становиться лучше, буду вести её рядом с собой.
Сейчас мне отчаянно хотелось доказать ей, что она ни в чём не виновата, даже если думает иначе.
— Ты же понимаешь, что ты не виновата? — серьёзно начал я, словно отчитывая её, но моя ладонь на её щеке чувствовалась слишком нежно для нотаций. — Есть предопределение, и, хочешь не хочешь, исправить то, что предначертано, невозможно. У твоей сестры – своя судьба, у тебя – своя.
— Но это предопределение могло быть другим, если бы...
— Нет, это не так, — отрицательно покачал я головой, показывая ей, насколько абсурдными звучат её слова.
— Я знаю, что предопределённое Аллахом невозможно изменить или улучшить. Я лишь хочу сказать, что если бы я поступила иначе, если бы была более терпеливой, как подсказывал мне Всевышний, тогда эти страшные вещи не произошли бы ни с сестрой, ни со мной. Это как наказание.
— Но тогда и множество прекрасных вещей не произошло бы, — улыбнулся я, стараясь развеять мрак в ее глазах. — Например, я.
Сквозь слезы проступила слабая усмешка, и я почувствовал, как отступает гнетущая тьма, сдавливавшая её ещё минуту назад. Это не могло не радовать.
— Твое предопределение не властно над предопределением твоей сестры. Ты здесь ни при чем.
— То есть ты думаешь, сестра не злилась бы на меня, не кричала, если бы могла? — спросила она, нахмурив брови, чья линия была совершенна даже в печали.
— В любом случае, вряд ли её судьба зависела от тебя. Она в руках Аллаха. Не могу утверждать наверняка, но мне кажется, ты мучаешься чувством вины лишь потому, что берешь на себя непосильную ношу. Даже если бы ты стала искусным хирургом и оперировала сестру, исход был бы предрешен. Никто не в силах остановить неизбежное. И ты, пережившая нападение в автобусе, должна понимать это лучше меня.
Она задумчиво поджала губы.
Заметив, что слова возымели действие, я продолжил:
— Если бы ты погибла тогда, разве люди стали бы винить себя за то, что оказались рядом и не смогли остановить безумца с ножом?
— Нет, – тихо ответила она.
— Разве что мужчины укорили бы себя за трусость, но суть в том, что от предопределения не уйдешь. Каким бы путем ты ни шла, тебя все равно настигнет предначертанное Аллахом.
Ее глаза распахнулись, в них плескалось удивление, словно на нее снизошло озарение. Слабая улыбка коснулась губ, и, не раздумывая, она выдохнула:
— Я люблю тебя.
Я удивленно заморгал, тронутый её искренностью. По телу разлился жар, а сердце перевернулось вокруг своей оси и встало на своё место, как ни в чём не бывало.
— Правда, – улыбнулась она, заметив мое замешательство. – Я благодарю Аллаха за то, что встретила тебя. Не знаю, как бы я справилась со всем этим без тебя.
— Справилась бы, — уверенно ответил я и, чтобы скрыть румянец, предательски вспыхнувший на щеках от этих простых, но всесильных слов, наклонился и нежно поцеловал ее в лоб.
После этого непременно прошептал:
— Я люблю тебя.
***
Азима
Прошел год
Я люблю его.
Несмотря на то, что мы часто стали ссориться, я не переставала его любить, прекрасно понимая, что наши ссоры не продлятся больше шести часов. Когда бы я ни обижалась на него или он на меня, по окончании шести часов как будто по таймеру один из нас извинялся перед другим.
Учиться я всё-таки пошла. После той беседы с Лектором во мне словно произошёл переворот. Гнетущее чувство вины и обиды, копившееся годами, отступило, словно только и ждало этого момента. Я вдруг осознала, как мне повезло с ним, как глубока моя любовь. И с тех пор, не стесняясь, в каждой ситуации шептала ему: «Люблю тебя», замечая, как его лицо каждый раз озаряется новым светом, будто он слышит это впервые. Вот так это вошло в привычку.
Именно в этот период, спустя год после нашей свадьбы, я стала ощущать необъяснимое раздражение, а по утрам мучила тошнота. Заметив это, я втайне купила тест на беременность, глупо надеясь, но... он оказался положительным.
Столько времени я терзалась мыслями о бесплодии, ходила по врачам, возвращаясь домой с удручающими новостями. Но сейчас, глядя на этот тест, я не могла поверить в реальность происходящего.
Не медля ни секунды, я повторила тест, и снова... Внутри меня вспыхнула горячая волна надежды, смешанная с отчаянием, разгораясь всё сильнее с каждой секундой. И вместе с этим — безмерная благодарность Всевышнему за то, что Он позволит мне стать матерью, а в будущем — и настоящим хирургом. Продолжать помогать и спасать людей, делать этот жестокий мир хоть чуточку лучше.
— Хвала Аллаху, — вырвалось у меня тихим шепотом, но в голосе звучала уверенность и сила.
На следующий день я сделала УЗИ, чтобы убедиться окончательно, прежде чем рассказать мужу эту радостную новость. И да... я действительно беременна. Скоро начнётся третья неделя.
С широкой улыбкой я пришла домой и направилась на кухню, где Лектор, у которого сегодня был выходной, готовил ужин. Он невозмутимо накладывал макароны в мою тарелку, а я делала вид, что всё ещё обижена, хотя изо всех сил старалась скрыть тот свет, что сиял внутри меня, словно благословение.
Лектор всё ещё хранил обет шестичасового молчания из-за недавней ссоры, когда я решилась прервать его тишину, чтобы поделиться сокровенной, трепетной новостью.
— Что в твоих планах на завтра? — спросила я, играя с длинной макарониной на вилке. Взгляд мой был полон предвкушения.
Он приподнял бровь, искоса взглянув на меня с подозрением.
— Всё как обычно, — сухо ответил он, возвращаясь к своей тарелке.
И снова тишина опустилась между нами.
Я глубоко вздохнула.
— Вежливо спрашивать у собеседника в ответ то же самое.
Муж окинул меня изучающим взглядом, пытаясь разгадать тайну, скрытую за моим взволнованным видом.
— Где ты была сегодня? Мама сказала, что ты в клинике.
— Ну наконец-то, — произнесла я и добавила: — Я думала, ты уже не спросишь. Я была у доктора.
Он обеспокоенно оглядел меня в поисках ран и недоверчиво спросил:
— Ты болеешь?
— Нет, — покачала я головой.
— А что тогда?
— У меня в животе ребенок.
Вздернув бровь как можно выше, Лектор покачал головой, словно не веря услышанному.
— Если это шутка, то не очень хорошая.
— Я не шучу, — вспыхнула я, чувствуя, как щёки заливает румянец.
Теперь в его взгляде читалось не недоверие ко мне, а неверие в саму возможность. Он замер, не отрывая взгляда от моего живота.
— Ты серьезно? — произнес он, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего.
Уже не сдерживая улыбки, я, ослепленная и окрыленная этой новостью, почувствовала, как из глаз сами по себе потекли слезы.
— Я беременна. По воле Аллаха свершилось то, что казалось мне невозможным. Просто нужно было подождать... Потерпеть.
Не раздумывая ни секунды, он шагнул ко мне и заключил в объятия, позабыв о шести часах обиды и молчания. Объятия были крепкими, нежными, словно я – хрупкое сокровище. Он целовал меня в лоб и в щеки, как ребенок, не в силах сдержать переполняющей его радости. В его глазах я увидела... счастье. Настоящее, неподдельное. Словно сбылась долгожданная молитва, и он всё ещё не мог нарадоваться.
— Я люблю тебя, — прошептал он, утопив меня в своих горячих объятиях.
— Я люблю тебя тоже, — ответила я.
***
Вечер собрал нас за уютным семейным ужином. Все Лораны были в сборе, за исключением некоторых. Лишь голоса Джулии и Селии, доносящиеся с экрана, напоминали об их отсутствии – студенческие будни разлучили их с родными.
Наши отношения с Джулией наладились после того, как она перестала проявлять чрезмерное внимание к Лектору, и теперь между нами царил нейтралитет.
Этот ужин был особенным, ведь к нам присоединился старший брат Лектора, Ильхам. Я видела его несколько раз на семейных встречах, но сегодня он пришел не один – с девушкой. И не просто девушкой, а покрытой мусульманкой, как и я.
В голове тут же промелькнула мысль о реакции Миссис Адрианы, учитывая, как сложно ей было принять меня.
В повисшей паузе я пыталась предугадать ее следующий шаг. Мне казалось, что Миссис Адриана просто встанет из-за стола и уйдет, но вместо этого она взглянула на меня и, заметив мою теплую, пусть и немного напряженную улыбку, поднялась и раскрыла объятия для приветствия новой гостьи. С этого момента все изменилось. Ильхам стал приезжать не раз в месяц, а гораздо чаще, чтобы просто провести время с мамой. В тот же период мы сыграли их свадьбу, в кругу близких друзей и знакомых. А его жена, Зейнеп, оказалась настолько приятной и образованной, что каждый разговор с ней становился самым ярким событием дня. Она делилась не просто местными сплетнями, а обсуждала научные темы и рассказывала удивительные истории.
Мы почти что стали лучшими подругами, переписываясь и общаясь по видеозвонкам. Она удивительный человек.
***
Сегодня я провела свою первую самостоятельную операцию. После месяцев изнурительных практик, после бессонных ночей, полных зубрежки, я смогла!
Тело ныло от напряжения, руки дрожали мелкой дрожью, голова гудела, но я справилась. Пусть операция и не была сложной, она стала первой ступенькой на моем самостоятельном пути. Миссис Адриана верила в меня, и эта вера была моим главным щитом и опорой. К тому же, предвкушение вечерней вечеринки в мою честь подогревало кровь.
Аяза, моего первенца, которому едва исполнился год, я оставила на попечение Лектору, миссис Адриане и моей маме. Вернувшись домой, я утонула в волне поздравлений и поцелуев, словно совершила невозможное. Сердце пело от тепла и благодарности.
Взяв на руки сына, я не могла оторвать взгляда от этого маленького чуда. Казалось, он пытается что-то мне объяснить на своем языке, будто поздравляет, хотя, скорее всего, проголодался и требовал свою порцию молока.
Прижав его к себе, чувствуя, как его крохотные пальчики цепляются за мою руку, я вновь ощутила то самое, казалось, утерянное трепетное чувство материнства – самое важное в жизни женщины, самое нежное, самое непередаваемое.
Конечно, порой было нелегко, до изнеможения тяжело, особенно когда ночи превращались в бесконечную череду пробуждений. И пусть Лектор был рядом, моей опорой, моим утешением в моменты отчаяния, истерик, я все равно чувствовала себя уязвимой, измотанной не только заботой о сыне, но и роем тревожных мыслей.
Стоило ли всё это того? Безусловно. Ни о чем не жалею. Больше не жалею.
Когда Аязу исполнилось шесть, и он наконец овладел чтением, как мечтал, он читал сказки Фари. Это всегда рождало во мне бурю противоречивых чувств: светлую радость и щемящую сердце обиду – радость от того, что все идет своим чередом, и обиду за сестру, которая не могла ответить ему. Хотя ее глаза всегда лучились счастьем при виде Аяза, которого я впервые принесла ей в палату, еще спящего младенца. Поначалу он не вызывал у нее никакой реакции, но спустя месяцы она стала узнавать его. И с тех пор каждый раз Аяз и Фари общались на неведомом, безмолвном языке, словно читали мысли друг друга, словно были знакомы целую вечность. Всегда, когда ей что-то требовалось, он незамедлительно говорил нам об этом. С тех пор он стал для нее чем-то вроде переводчика.
Прямо сейчас видеть их счастливыми вселяло в меня надежду и покой. И в тот же миг в телефон, как и всю свою осознанную жизнь, пришло уведомление от приложения с напоминанием:
«Верующих мужчин и женщин, которые поступали праведно, Мы непременно одарим прекрасной жизнью и вознаградим за лучшее из того, что они совершали». Аят 97 суры 16 «Ан-Нахль» (Пчёлы)