Без названия [9]

Полностью уставший, опустошенный, угрюмый и лишенный понимания наблюдал, как Ната собирает в чемодан вещи. Решение, которое девушка приняла одним днем, даже одним вечером. И сказать, что она не права в этом решении, я не могу. Потому что будь на ее месте я, вероятно, поступил бы также. Хотя на её месте не я...

Вспоминать всю ругань, которая произошла вчера между нами, нет сил и желания, но мысли одолевают меня. Каждое грубо слово, брошенное в мой адрес, я запомнил в любом случае, потому что заслужил.

Сюрприз, устроенный Кариной, поверг меня не в меньший шок, чем Нату. И лучше бы Карина сказала мне, где искать этот сюрприз, чтобы я оказался там и забрал злосчастный конверт раньше моей девушки, а хотя, может быть, уже и бывшей девушки. Мы с ней не пришли к какому-то выводу, просто поругались и решили, что на время Ната уедет домой, думать, как быть дальше. Теперь я сижу и впервые погружаюсь в воспоминания о ссоре, а не о наших хороших днях.

***

Покрасневшее, заплаканное лицо. Я зашел к ней в комнату, потому что устал кричать из гостиной, а она зареванная сидела на кровати с трясущимися от истерики руками. В её руках какая-то бумажка, она без слов протягивает ту мне.

Страх. Ужас. Гнев.

Неужели это тот самый «сюрприз» Карины? Он ужасен. А в глазах Наты теперь ужасен и я.

– Что это за хуйня, Макс? – проглатывая слезы, Ната часто хлюпала носом и дергала плечами.

– Ната, я... – было сложно что-то сказать, так как поступил, как настоящий мудак, скрывая от нее другую девушку.

– Что? Нечего придумать? – Ната кинула взгляд полный отвращения. Никогда я такого не видел и не хотел бы, чтобы это повторилось снова. – Просто смешал меня с говном! – она встала, подойдя ближе, и вырвала письмо. – Какая, нахуй, Карина!?

– Пожалуйста, дай выскажусь, – ненавижу себя за эти клише-фразы, с которым я надеялся никогда не столкнуться, но увы. – Ната, я честно хотел бы рассказать тебе о ней раньше, но твои ревнивые, не допускающие мысли о моей невиновности истерики сбили меня с толку. Ты так часто обвиняла меня, не думая, в отношении Насти, что я решил, что проще вовсе не рассказывать тебе о ком-то, чем убедить в своей невиновности.

– Посмотрите на него! – она гневно вспыхнула и встала, вплотную приблизившись. – Бедный мальчик такой! Загоняли его, замучили! – Ната ударила меня письмом в грудь, выходя из комнаты. – Ты врун, так же, как и остальные.

– Я не договаривал, а не врал.

– Блять, да похуй вообще! – Ната обернулась, и я заметил, как слезы катятся по ее щекам. Говорила что-то дальше, а я не слушал. Не понимаю, как я мог скрыть от нее это. Ведь правда всегда всплывает, и этот раз не исключение. – Я уезжаю!

***

И вот я наблюдаю, как девушка метается по дому, собирает вещи и совсем не замечает меня. Я даже не открыл свое долгожданное приобретение, поскольку совсем не мог думать о чем-то другом кроме нее.

Как много гадостей я вчера услышал в свой адрес. И очернять или говорить, что такого я не достоин, не имею права. На сокрытие информации, так скажем, у меня были свои причины. И я в любом случае верю, что не будь у нас с Натой столько пререканий насчет любых других девушек, касающихся меня косвенно, то и Карину бы скрывать не стал. Ведь посчитал бы, что Ната поймет меня, может быть, даже позовет её в нашу квартиру познакомиться, потому что примет тот факт, что Карина – это одна из немногих частиц хорошего из моего подросткового возраста. Да лишь поэтому меня тянет к общению с ней. Из любви как к человеку, не к девушке. Конечно, когда-то я был в нее влюблен, но не сейчас и не три года назад, когда у нас с Натой только началась наша история. Только больше это не имеет смысла. Потому что Ната вовсе не хочет слушать меня.

Мы не условились, когда она вернется. И вообще вернется ли. Хотя у нее здесь работа и, как минимум, оплаченная на пару месяцев квартира. К сожалению, со мной вкупе. В любом случае вряд ли ей разрешили уйти на удаленку более, чем на пару недель. Еще и за один вечер, такие решения впопыхах на работах как-то не жалуют. Видимо, очень повезло, что зам Антон теперь, а не Дима.

– Фен я забираю, он мне нужен, – уверен, что там, дома, у нее есть еще один фен, но мне плевать, пусть забирает. Было куда приятнее снова услышать голос её, хоть и с негативным посылом.

Я молчал, наблюдал, вкушал любое движение, не смотря на стрелки часов, потому что, как только они обе достигнут цифры два, Ната уедет. Оставалось не так много, поэтому я старался запомнить каждую её деталь, каждый жест, каждый шаг.

– Где кипятильник?

– Зачем он тебе? Ты же на самолете.

– А неважно, просто скажи, где он, – у нее дрожал голос от любого нового слова, как будто Ната готова была расплакаться в этот же момент. Вероятно, так и было, но она держалась.

– На последней полке шкафчика над раковиной, – я прошел на кухню, чтобы достать его.

– Отойди! – Ната поднесла стул, встала и сама же достала чертов кипятильник. – Без тебя справлюсь!

– Ната, давай все-таки нормально поговорим, – не оставляя попыток это сделать, надеялся, что она даст мне этот шанс, шанс высказаться. Хотя я вчера и так сразу сказал правду.

– С Кариной своей разговаривай, – девушка резко хлопнула дверью в спальню.

Я села под дверью, веря, что наш диалог вовсе не окончен:

– Она не моя.

– А в письме сказано иное. Вот и пиздуй к ней!

Ната не любила мат, использовала его лишь тогда, когда эмоции зашкаливали, и иных слов не было, но чаще всего это касалось работы. Теперь и меня.

– Ната, я же тебе всё объяснил, – закинув голову, сделал пару глубоких вдохов. Я сам начинал злиться и беситься. Не понимаю, почему нельзя все решать и исправлять разговорами. Ладно, с исправлениями не в ту сторону ушел, но решить точно можно. Да пусть она уедет, даст себе время на подумать, на то, чтобы понять, как ей быть дальше, но поговорить...

– Ни черта ты не объяснил, – звуки хлопающей и бахающей крышки чемодана меня нервировали. Мне всё хотелось, чтобы это стало каким-то розыгрышем, приколом, но это была самая настоящая правда. – Ты обвинил меня, да и всё! Хочешь сказать, что это было не так?

– Я лишь начал объяснять причину, но больше ты не дала мне ничего сказать.

– Потому что больше и не надо, – она неожиданно открыла в комнату дверь, на которую я опирался. От неожиданности я упал на спину, к ее ногам.

Волосы, собранные в небрежный хвост, выпадали из него, пряча лицо. Злобная гримаса, на которой так ярко отображался весь спектр эмоций: боли, обиды и гнева, смотрела, как будто сквозь меня. Никогда еще не видел Нату настолько отстраненной. И даже когда она обижалась и строила свои догадки насчет меня и девушек вокруг, все равно мы были ближе, она была ко мне ближе. Хоть мы часто отдалялись, уходили от разговоров, общества друг друга, чувств, а все равно оставались вдвоем, рядом.

Сейчас мы так близко и одновременно далеко. Та стена, которую мы выстроили своими скандалами и ссорами сами, вдруг неожиданно и слишком больно стала шире и выше, разделив нас окончательно. Ната оставалась на той части нашего островка отношений, где громыхали грозы, которых она боится, сверкали молнии, которые золотыми стрелами намеревались догнать меня, ураган, состоявший из досады и злобы, манил в свое заточение. На моей же половине просто лил дождь.

– Надо, нам надо поговорить, – Ната переступила через меня в прямом смысле этого слова и прошла в коридор. Я встал и прошел за ней.

– Макс, отвали, реально, – она стала надевать свое излюбленное пальто, в которое любила кутаться, да завязывать шарф поверх. Раскиданные кроссовки от сборов домой продолжали хаотично валяться, пока я хотел их расставить, Ната, как нарочно, раскидывала их дальше, ища свои сапоги. – Иди письмецо читай и упивайся своей Кариной.

А письмо я так и не прочитал... Хотя стоило бы.

– В чем проблема поговорить?

– Нет проблем, я просто не хочу, – психанув, что её сапоги не нашлись, она вернулась в комнату. Пока я продолжал стоять в коридоре.

– Блять, да где! – молния чемодана с характерным звуком открылась. Шуршание пакетов под Натины с самой собой разговоры, грохотания чемодана об пол, звуки уже от молнии на сапогах и причитания Наты о том, как она могла их убрать, если хотела надеть. – Достало!

Стоя в коридоре, я больше всего не хотел видеть, осознавать и принимать её уход. Неужели Ната прям сейчас серьезно решилась уйти? Почему-то я до сих пор не верил в это. Но Ната появилась с чемоданом, тогда ко мне пришло полное понимание. Всё. Конец.

– Пожалуйста, давай ты просто уедешь, чтобы там побыть одной и подумать, – мне казалось это не прям плохой идеей. Хоть вчера мы на это и условились, но я не был уверен, что так оно и выйдет. Как минимум, это давало Нате время, чтобы остыть, а мне, чтобы... Чтобы что? Осознать, что недосказанность считается враньем тоже?

– Ты что, глухой? Я сказала отвали! – пока Ната в состоянии бурного гнева, она не согласится ни на что и ни за что. При этом попытки, пока она еще здесь, я оставлять не собирался, удерживая Нату просьбами.

– Это же неразумно уезжать, не поговорив. Ты же не оставишь работу, тебя явно отпустили ненадолго.

– Спасибо, что назвал меня глупой, – взглянула на меня еще более гневным взглядом и замотал шарф по самый нос.

– Ната, пожалуйста, – я перехватил её руку, когда она собиралась взять чемодан. Кажется, на секунду в её взгляде появилось что-то старое, доброе, любимое от моих прикосновений. Но этот миг улетучился так же быстро, как и возник.

– Не пиши мне, – более спокойно ответила Ната и подкатила к себе чемодан. – Я сама объявлюсь, когда посчитаю нужным.

– Давай установим сроки, – рациональная Ната не уйдет от такого предложения, по крайней мере я хочу так думать.

– Офигел? Какие сроки тебе еще! – видимо, я уже начинаю ошибаться на её счет.

– Я виноват, но тоже, сидеть как на цепи и ждать у моря погоды, не хочу. Хочется конкретики. Вдруг ты год или около того не будешь приезжать, а потом внезапно заявишься с решением. Мы не знаем, что у каждого из нас будет через год. Давай назначим срок нашей паузы.

За шарфом не было видно, открывает ли она рот, чтобы высказаться, но по бровям, или собиравшимся на переносице, или ползущим вверх от наглости (по версии Наты), которую я предложил, понял, что она обдумывает.

– Так и быть.

Девушка развернулась, схватив чемодан и сумку, затем скрылась за входной дверью.

Я остался один. Как когда-то в детстве.