BLURRY (out of place)
Шансов на мягкое приземление нет. Ноги едва держат. Стоит коснуться твердой поверхности, как колени подгибаются. Пальцы, вцепившиеся в мое плечо, дергают назад, но это не спасает. Я обрушиваюсь на пол, уткнувшись лицом в пыльный ковер, и что-то придавливает меня сверху. Живот сводит острой вспышкой боли. Я задыхаюсь, уши закладывает, но даже сквозь писк до меня долетают три вскрика:
— Тея!
Знакомые голоса — отрезвляющая пощечина, лучший анальгетик. Стиснув зубы, я глотаю болезненные стоны и выползаю вперед, вскакивая на ноги.
От резкого движения кружится голова, но взгляд цепляется за встревоженные лица. Рада, Берт, Эрик. Я дергаюсь к ним, но на локте сжимается цепкая хватка, разворачивая.
Темный изумрудный взгляд вышибает из легких воздух. Бледная кожа едва проглядывает сквозь разводы пепла, грязи и крови. Русые волосы слиплись и спутались. Выпачканные пряди падают на лоб, пропуская безумный взгляд.
— Пегасова мать! — Матвей тянет меня на себя, выругавшись. — Что ты наделала, птичка? Довольна? Какой смысл в такой смерти?
В голове пустота. Я устала. Дьявольски устала.
Тело пользуется неспособностью принимать решения. Я не успеваю подумать. Замахиваюсь и выбрасываю вперед руку. Кулак врезается в лицо Матвея, и он, явно не готовый к такому, обрушивается обратно на ковер.
Кисть сводит секундной болью, но она не задерживается в голове надолго. Я встряхиваю руку, разжав пальцы. Рада шумно выдыхает. Берт присвистывает. Голос Эрика заставляет обернуться:
— Отличный удар.
Ясно. Для похвалы нужно всего лишь врезать тому, кого Эрик на дух не переносит.
— У меня был хороший учитель, — слова хрипят и обрываются. В горле першит.
Оборачиваться — плохая идея. Три выжидающих взгляда скользят по мне, взращивая позорное желание раствориться, но меня спасает возмущенный голос Матвея:
— Правильно, Тея. Давай, прикончи меня, пока это не сделал огонь. Очень милосердно.
Пальцы дергаются, но во мне нет ни капли магии. Мотнув головой, я выдыхаю:
— Вырубите его, во имя муз. У него нет сил сопротивляться.
— Что? — Матвей поднимается и шагает ко мне. — Да какого черта, Тея? Я...
Он до меня не добирается. Эрик вскидывает руку, шевельнув пальцами, и тело Матвея падает рядом, позволяя мне выдохнуть. Проблему это не решает, но хотя бы избавляет от бессмысленных стенаний.
Нет больше никаких отвлекающих маневров. Я расправляю плечи и, потерев переносицу, медленно выдыхаю, но все равно не нахожу в себе сил посмотреть на друзей.
Они терпеливо ждут, но едва ли это продлится вечно. Секунду. Еще пару мгновений блаженного неведения.
Становится жарковато. На мгновение в голове проскальзывает мысль — это стыд приливает к щекам жаром, — но она не задерживается надолго. Эрик дергает ворот черной рубашки. Я опускаю голову и задыхаюсь паникой. По полу струится полупрозрачный едва заметный дым.
Дерьмо. Это просто полное дерьмо.
— Что случилось, Тея? — настороженно протягивает Рада, отнимая у меня право молчать. — Что там происходит?
Что я должна им сказать? Как вообще о таком говорить? Простите, но мы все обречены? Я избавилась от Матвея не для того, чтобы занять его место.
Последний шанс. Крошечная надежда.
Я закрываю глаза и старательно представляю охваченный огнем зал. Секунда. Две. Три. Ничего. Нам не вернуться.
Распахнув глаза, я заставляю себя поднять голову и, облизнув пересохшие губы, чеканю, сверля взглядом плечо Берта:
— Я вытащила их чертову богиню, но она оказалась не тем, кого они ожидали встретить. Она обещала мне, что поможет отомстить и спасти вас, но обманула. Артур мертв, как и куча людей. В зале пожар. Огонь не потушить. Выходы перекрыты. Книга, — я сглатываю и, сдавшись, прикрываю глаза, — горит.
От звенящей тишины закладывает уши. Так душно, что я едва могу вдохнуть. Сил посмотреть на друзей не хватает. Пальцы сводит судорогой, и я выталкиваю из себя дрожащие никому не нужные извинения:
— Простите. Мне жаль...
— Какого пегаса ты влезла в книгу? — яростно перебивает Эрик.
Проглотив остаток извинений, я поджимаю дрогнувшие губы. У него миллион поводов для обвинений. Наверняка он не остановится на одном упреке, но секунды текут, а Эрик молчит.
Все молчат. Тишина парализует, оседая на коже липким налетом. Я все еще не могу ни на кого посмотреть. Сверлю взглядом двойные деревянные двери за Бертом и боюсь шевельнуться, пока быстрый выдох не разбивает тишину. Голос у Рады опускается:
— Дым. Теперь понятно, — она вдумчиво кивает и запрокидывает голову. В серых глазах мелькает стальная решимость. — Что ж. Я была счастлива пройти этот путь с вами. Я горжусь нашей дружбой. Я и не мечтала найти более достойную причину. Погибнуть, защищая близких, — большая честь. Спасибо.
Поперек горла встает ком. Пальцы сводит, и я сжимаю их в кулаки, метнув взгляд на Раду, но на ее лице нет ни намека на сомнения. Она смотрит на меня и улыбается.
Да о чем она, пегас меня раздери? Какая честь? Почему никто с ней не спорит? Почему никто не говорит, что мы выберемся? Почему они молчат?
Сдавленный выдох сжимает легкие. Пусть Эрик скажет, что она ошибается. Пусть цокнет, закатит глаза, заявит, что у него есть план. Он же чертов умник-зануда! Он не должен сдаваться.
Эрик молчит. Сжимает кулаки и сверлит меня тяжелым взглядом. В нем можно прочитать столько всего, что я предпочитаю испуганно отвернуться.
— Да, — Берт медленно кивает, облизнув губы. — Я полностью согласен с Радой. Кстати, давно хотел сказать. Думаю, момента лучше не предвидится, — он поворачивается к Раде и перехватывает ее руки, крепко сжимая. — Я люблю тебя.
Глаза щиплет. Наверняка из-за дыма.
Рада приоткрывает рот и медленно выдыхает. Тишина не позволяет двинуться, но долго ей не продержаться — Берт нервно дергает подбородком и сбивчиво начинает:
— Ты прости, что все так сумбурно. Я, конечно, хотел бы сделать это красиво, но...
Смешок Рады заставляет Берта захлопнуть рот. Он сконфуженно отворачивается, выпуская ее руки.
Лиловые губы вздрагивают. Рада не позволяет Берту отойти, перехватив запястье, и качает головой, прикрывая глаза:
— Музы, ну наконец-то. Знала бы, что вытянуть это из тебя может только неизбежная смерть, давно бы нырнула в порванную книгу.
В груди зарождается нервный смешок, но резь в глазах усиливается.
Берт осекается, замерев, и недоверчиво скашивает взгляд на Раду. Пока он ошарашенно моргает, Рада улыбается шире и поднимается на носочки. Она тянется к Берту, обнимая за шею, а он испуганно распахивает глаза, но испортить все паникой не успевает.
Их губы встречаются, а у меня земля уходит из-под ног. Так не должно быть. Должно быть не так.
Не могу на них смотреть. У них должны быть еще сотни таких моментов. Счастливых, нежных, согревающих. Тысячи, а не жалкие крохи оставшегося у нас времени.
Пошатнувшись, я слепо пробираюсь к двери. Не хочу им мешать. Не могу видеть, как осознание рано или поздно отразится на их лицах.
Никто меня не останавливает. Едва ли Берт и Рада вообще замечают мой трусливый побег, и я толкаю тяжелую дверь, попадая в коридор.
Длинный и узкий, он кажется бесконечным, а одинаковые деревянные двери с обеих сторон надвигаются, сжимая пространство.
Пошатнувшись, я врезаюсь плечом в стену, разворачиваюсь и утыкаюсь лицом в ладони. Ноги не держат, и я медленно сползаю на пол. Пальцы дрожат. Судорожные вдохи не помогают глотнуть воздух. В ушах разливается писк.
Это чушь. Бред. Абсурд. Это не может быть конец.
Я цепляюсь за растрепавшиеся волосы и стискиваю челюсти, но зубы все равно лязгают друг о друга. Едва ощутимая дрожь перерастает в тремор. Меня колотит. Я жмурюсь и кусаю губы до металлического привкуса во рту.
Пожалуйста! Если есть хоть какая-то сила, способная изменить этот кошмар, пусть она проявит себя. Я поверю во что угодно. Нам нужна помощь.
В плечи что-то впивается. Меня дергает наверх. Колени дрожат, но цепкая хватка удерживает в вертикальном положении, не позволяя вернуться в заманчивое отчаяние. Я слышу голос, но не могу разобрать ни слова, пока кто-то тянет мои руки вниз, отрывая от лица.
Стоит распахнуть глаза, как все вокруг поглощает твердое карее спокойствие. Эрик встряхивает меня за плечи и требовательно, по слогам произносит:
— Дыши медленно. Давай. Приходи в себя.
Зачем? Какой в этом смысл? Если я сделаю, как он говорит, то придется сталкиваться с последствиями. Я не хочу.
Я мотаю головой, но медовый взгляд вцепляется в мое лицо, не отпуская. Широкие черные брови сведены, губы плотно сжаты, и ни единого признака паники или отчаяния. Мы словно переносимся в тренировочный комплекс, и главная проблема — моя неправильная стойка. Как ему удается держать лицо? Почему он выглядит так, будто все в порядке?
Ответов нет, но бороться с таким напором спокойствия невозможно. Я делаю последний судорожный глоток воздуха, и мышцы расслабляются. Шум в ушах стихает. Грудная клетка все еще дергается рывками, но я могу дышать.
Только двинуться не могу. Взгляд Эрика прибивает к месту. Остается стоять и пялиться на него, и от этой картины к горлу неспешно, но уверенно подступают слезы.
Мы потратили столько времени впустую, а теперь нет даже возможности все исправить. Глупо. Несправедливо.
Эрик щурится, всматриваясь в мое лицо. Убедившись, что истерика закончилась, он медленно опускает голову. Его взгляд соскальзывает с моего лица, и у меня не хватает смелости за ним проследить.
Рука Эрика падает с моего плеча и цепляет талию. Только успокоившееся дыхание перехватывает, когда его пальцы выдергивают рубашку из юбки и проскальзывают под ткань, аккуратно поглаживая живот.
Становится невыносимо душно. Кожа покрывается мурашками. Мысли разбегаются из сознания, оставляя за собой вязкую пустоту.
Мягкое движение заставляет задохнуться. Что он делает? К щекам приливает жар, и я испуганно дергаюсь, распахнув рот.
Эрик не выпускает меня. Его пальцы смещаются выше, бережно поглаживают, оставляя легкие пульсирующие прикосновения. Во рту пересыхает от потемневшего взгляда Эрика. По коже разбегается теплое покалывание. Он поднимает голову и спокойно поясняет:
— У тебя кровь.
Вот бы стена за моей спиной исчезла, позволяя провалиться в неизвестность. Боль внизу живота возвращается в сознание, но ее отгоняют прикосновения и покалывание магии.
Зачем? Какой теперь в этом смысл?
Не дождавшись ответа, Эрик вопросительно сводит брови, требовательно наклоняя подбородок. Цепкий взгляд вытаскивает из меня сиплые подрагивающие слова:
— Немного порезалась.
Эрик дергает уголком рта, криво усмехаясь, и покачивает головой. Рука выскальзывает из-под рубашки, одернув края. На подушечках пальцев остается кровь. Я смотрю, как Эрик растирает ее, и не могу поверить, что все это скоро закончится.
Невозможно. Он смотрит на меня без осуждения, без презрения, без разочарования. Нет больше ни ненависти, ни высокомерия. Только тоскливые всполохи пробиваются в медовых радужках и что-то еще, упрямо спрятанное за фасадом напускного спокойствия.
Нужно больше времени, чтобы разобраться. Какая-то взбесившаяся фальшивая богиня не может отнять у меня такую возможность.
Эрик распрямляется и медленно выдыхает. Он облизывает губы, и этот крошечный секундный жест сбивает маску безразличия, а опустившийся голос его выдает:
— Тея, послушай. Я должен сказать. Мне...
Быстрый укол за грудиной заставляет дернуться. Я рвано выдыхаю и, сглотнув вставший поперек горла ком, нервно сплевываю:
— Нет! — я захлебываюсь криком, а Эрик захлопывает рот, уставившись на меня. — Не надо, Эрик. Не смей со мной прощаться. Не смей, ясно?
Эрик смотрит на меня мучительно долго. Пристально вглядывается в мое лицо, взращивая бесконтрольное желание спрятаться, раствориться, сбежать. Лишь бы не видеть медленное осознание в медовых радужках.
Поджав губы, он аккуратно поводит подбородком и тихо начинает:
— Я понимаю, ты боишься, Тея. В этом нет ничего зазорного. Это нормально.
Что? Да черта с два. Страха во мне сейчас уж точно нет. Я устала бояться.
Вскинувшись, я мотаю головой и сталкиваю ладонь Эрика с плеча, возмущенно заявляя:
— Дело не в этом.
Он не дает мне объясниться, хотя едва ли я бы смогла подобрать правильные слова. Понимающе кивнув, Эрик тяжело вздыхает и пробует еще:
— Никто тебя не винит. Мы все знали, на что идем. Это был наш осознанный выбор. Не нужно взваливать все последствия на свои плечи, — проникновенный взгляд поднимает в груди волну возмущения. — Мы знали, что все может закончиться так.
Да что он несет, музы? Что за чушь? Пытается убедить меня, что каждый из них успел подумать о возможной смерти и просто махнул на это рукой?
Чушь. К пегасам смерть.
Смирение Эрика сквозит во взгляде, в каждом его движении, в каждом звуке. Как он может? Только не он. Он же чертов занудный умник. У него всегда есть правильное решение. План на любой жизненный случай.
Раздражение стискивает ребра, выдавливая из меня злой выдох. Эрик снова тянет ладонь к моему плечу, но я отбиваю ее, с вызовом вскинув подбородок:
— Да с чего ты взял, что это конец? Что за бред? Никто не знает, что происходит...
Тяжелый вздох заставляет захлопнуть рот. Эрик с трудом держит себя в руках — у него дергается щека, и губы сжимаются, — но он продолжает разговаривать со мной, как с неразумным ребенком, отказывающимся признавать неизбежное:
— Закон четкий и точный, Теодора. Нельзя вернуться из поврежденной книги.
Лучше бы он молчал. Копящееся внутри раздражение переполняет, разносясь снопом искр в сознании, и голос срывается на крик:
— Да к дьяволу эти ваши законы! Кто их написал? На основании чего? — Эрик открывает рот, но я взмахиваю рукой, не позволяя ему вклиниться. — Никто до этого не возвращался? И что? У каждого закона должны быть исключения. Думаю, мы идеально для этого подходим.
Я бы говорила, не замолкая. Снова и снова повторяла бы одно и то же, пытаясь убедить то ли Эрика, то ли себя, но он не позволяет.
Болезненная гримаса пробивается сквозь маску принятия. Эрик вскидывает руки и, вцепившись в мои плечи, с силой встряхивает. Голова дергается, и голос Эрика сипит, а слова вылетают смертельными выстрелами:
— Да оглянись вокруг, Тея! Посмотри. Что ты видишь? Посмотри внимательнее! — он цепляет мой подбородок, заставляя взглянуть под ноги.
Дыхание перехватывает. Во рту пересыхает.
Невесомый, напоминающий туман дым расползается по всему полу. Такой плотный, что ковер не видно.
Эрик продолжает, добивая каждым звуком:
— Видимо, если книга рвется, смерть наступает мгновенно. А тут мы обречены сгореть или задохнуться. Заперты не в зале, а в книге. Хотя разницы...
Я перестаю различать его речь. Не слышу слова. Уши закладывает, сознание заливает писк. Руки опускаются, и я бы снова сползла на ковер, если бы Эрик меня не держал.
Нет. Все не может быть так. Это ведь система.
Система не должна так работать. Это не имеет смысла.
Горячие ладони обхватывают щеки, заставляя поднять голову. Взгляд едва фокусируется. Лицо Эрика плывет перед глазами, и я отрешенно смотрю, как двигаются его губы, создавая чудовищные предложения:
— Ты можешь уснуть, Тея, — он сводит брови и пытается перехватить мой взгляд. — Мне хватит сил продержать тебя во сне, пока все не кончится. Если хочешь...
Под ребрами что-то толкается, разрастаясь, мечется, царапается.
— Что? — я сдавленно выдыхаю. Он не может говорить это всерьез. Не может. — Ты спятил, Эрик?
Он сглатывает и облизывает губы. Значит, не показалось. Он действительно это сказал. Какого черта? Это просто оскорбительно.
Смежив веки на пару секунд, Эрик смотрит на меня и тихо проговаривает:
— Я просто не хочу, чтобы тебе было больно.
Слышать такое — не больно? Засыпать, зная, что не проснешься, — не больно? Спрятаться от дыма и огня, зная, что твои друзья обречены из-за тебя, — не больно? Уж Эрик должен понимать, что это не сработает.
Подушечка большого пальца бережно поглаживает мою щеку, и этот простой жест срывает с меня бессилие и принятие. Хлопнув Эрика по руке, я толкаю его в плечо и шагаю на него, яростно выпаливая:
— Не хочешь, чтобы мне было больно? Тогда перестань строить из себя всезнающего недотрогу и не позволяй мне снова находить в твоей комнате полураздетых психопаток, когда мы вернемся, а не предлагай такую чушь! Ясно? — он никак не реагирует, опустив голову, и я снова толкаю его, требовательно переспрашивая. — Ясно тебе?
Эрик не торопится. Он медленно поднимает подбородок, окидывая меня долгим взглядом. Пара черных кудрей выбивается на лоб. Вымученная улыбка растягивает губы, и он кивает:
— Ясно, Тея. Предельно ясно. Хорошо.
Врет. Он смотрит мне в глаза и врет. Думает, что я спятила и проще согласиться. Все такой же невыносимый высокомерный придурок.
Я собираюсь выпалить все, что думаю, но не успеваю. Эрик приподнимает брови и как ни в чем не бывало уточняет:
— С первой частью все понятно, я учту, но зачем кидаться несправедливыми обвинениями? Я к себе никого не водил, не выдумывай.
Это его сейчас волнует? Я бы сказала, что время не совсем подходящее для выяснения отношений, но нельзя отрицать, что, возможно, другого и не будет.
Потерев онемевшие пальцы, я отвожу взгляд и нехотя поясняю:
— На день рождения Рады я пришла к тебе, а там была Ева. Она ясно дала понять, чем вы занимались.
Прикусив язык, я захлопываю рот, уставившись на серую стену. Зачем я это сказала? Чтобы заливаться краской и сконфуженно поджимать губы?
Тишина в ответ только сильнее смущает. Мог бы не изводить меня идиотским молчанием, а сразу же заявить, что это не мое дело.
— Что? — вопрос такой честный и искренний, что я осторожно перевожу взгляд на Эрика. Он недоуменно моргает и, поморщившись, повторяет. — Что за бред, Тея? Ты не могла поговорить об этом со мной, а не придумывать пегас знает что?
Как у него все просто. Раз такой умный, мог бы и сам следовать своим советам.
Поморщившись, я скрещиваю руки на груди и с вызовом переспрашиваю:
— Поговорить с тобой? Отличная мысль. Вспомни, как ты со мной разговаривал.
Совершенно неубедительно, но вариантов у меня не так и много. Большую часть проблем можно решить диалогом, но мы все так упорно пренебрегаем этим правилом, что нечего о нем и рассуждать.
Издевка светится в медовых радужках. Я чувствую, как неоспоримый аргумент вот-вот сорвется с языка Эрика, но вместо этого он тяжело вздыхает и качает головой:
— Замкнутый круг какой-то, — осекшись, Эрик морщится и наклоняет подбородок. — Постой. Так ты поэтому с Матвеем...
Я не слышу продолжение. Неосознанная мысль вспышкой пролетает в сознании. Я пытаюсь ухватиться за нее и, вскинув голову, выпаливаю:
— Что ты сказал?
Эрик закрывает рот и, облизнув губы, нехотя повторяет:
— Ты поэтому спуталась с Матвеем?
Грубость пролетает мимо. Поморщившись, я не замечаю напряжение Эрика и выпаливаю:
— Нет. До этого.
Черные брови приподнимаются, и Эрик осторожно протягивает:
— Говорю, это все замкнутый круг. Мы...
Музы, а если в этом все дело?
Мысли переполняют, выталкивая из сознания остальное. Возбуждение сводит пальцы.
Разве это не самое подходящее для безумной системы? Филипп искал истоки книгоходства. Что бы это ни значило, нельзя придумать ничего лучше точки, где сходится начало и конец.
Задохнувшись безумным открытием, я шагаю на Эрика и требовательно сплевываю, перебив его:
— В какой мы книге?
Карие глаза сужаются. Эрик недовольно цокает и осуждающе поводит подбородком:
— Это самая неизящная попытка сменить тему, Тея. Могла бы просто...
— В какой. Мы. Книге? — с нажимом повторяю, вцепившись взглядом в лицо Эрика.
Если ему так хочется обсудить отношения, мы сделаем это потом. Сейчас не время. Теперь уж точно.
Эрик распрямляется, поджав губы, и холодно отвечает:
— «Над пропастью во ржи».
На мгновение все мысли вытесняет нервный смешок. Серьезно? Эта книга притягивает психопатов?
Мотнув головой, я игнорирую явное недовольство Эрика и быстро уточняю:
— Здесь есть библиотека?
Не нужно вопросов. Пожалуйста. У нас нет на них времени.
Эрик тяжело вздыхает, но, смерив меня обреченным взглядом, принимает правила игры:
— Конечно, есть, мы вообще-то в школе.
— Знаешь, где она?
Предел терпения маячит где-то поблизости. Еще пара странных необъяснимых вопросов, и Эрик либо признает меня чокнутой, либо сорвется, но пока он только поджимает губы, высокомерно заявляя:
— Знаю. Мы осмотрелись, пока...
Какие молодцы. Я поблагодарю их за предусмотрительность и соблюдение правил в другой раз.
— Отведи меня туда, — у Эрика дергается бровь, и он уже открывает рот, чтобы завалить меня ворохом вопросов и возмущений, но я вцепляюсь в его ладонь и тяну вперед, выдыхая. — Пожалуйста, быстрее.
То ли мой скачущий голос, то ли лихорадочный взгляд убеждают Эрика. Он испытывающе смотрит на меня с пару секунд, а потом перехватывает мою ладонь и утягивает по коридору.
Я не запоминаю повороты, едва не пролетаю ступени на лестнице и не обращаю внимания ни на усиливающийся жар, ни на поднимающийся густеющий дым.
Все это неважно. Все это скоро станет просто воспоминанием.
Эрик толкает увесистую деревянную дверь, и я влетаю внутрь, судорожно осматриваясь. Библиотека оказывается не такой уж и большой — шкафы тянутся в два ряда возле стен. Поддавшись бесконтрольному нетерпению, я пробегаю до самого конца комнаты и, уперевшись в стену, торможу. И что теперь делать?
Найдись. Покажись. Дай знать, где ты.
Разговоры с надеждой ничего не дают. Я не знаю, где искать. Не знаю, что делать. Пусть библиотека и небольшая, но книг в ней все же хватает.
К черту. Это не повод сдаваться. Если ни магия, ни музы, ни провидение не желают помогать, я найду ее сама. Даже если придется вручную просмотреть каждую чертову книгу в библиотеке.
Резко выдохнув, я возвращаюсь к началу комнаты. Нужна последовательность. Начну с первого стеллажа.
Взгляд безумно мечется по корешкам книг. Я сбиваюсь, не дойдя даже до конца верхней полки. Решение простое. Прочитав названия, я решительно скидываю неподходящие бесполезные книги на пол.
Одна за одной, они обрушиваются с другой стороны стеллажа, прячась в дыму. Ковер приглушает звуки, в ушах грохочет усиливающийся пульс, но даже сквозь все это пробивается вкрадчивый голос Эрика:
— Что ты делаешь, Теодора?
Он застывает возле двери, нахмурившись, и с ужасом наблюдает за моими метаниями. И пусть. Его скептический настрой мне не помешает.
Порывисто опустившись на корточки, я разгоняю дым и, не останавливая поиски, воодушевленно заявляю:
— Пытаюсь вытащить нас отсюда.
Я это сделаю. Чего бы мне это ни стоило, чем бы все ни оказалось на самом деле.
Из Эрика вырывается сдавленный смешок. Он приближается, смотря на меня, как на дикого зверя, и натянуто шутит:
— Признайся, тебе просто нравится разбрасывать книги. Решила отыграться напоследок?
Я его не слушаю. Плевать я хотела, что он там говорит.
Распрямившись, я шагаю к следующему стеллажу, но напряженный взгляд Эрика все-таки вытягивает из меня объяснение:
— Мой отец искал истоки. Мы в книге, и здесь есть книги, понимаешь? Может, здесь есть и книга, в которую мы нырнули? Тогда все сойдется, — скинув еще парочку томиков, я бормочу. — Она должна быть здесь. Я знаю, что должна. Чувствую.
Но ее все еще нет. Сердито толкнув бесполезный стеллаж, я перемещаюсь к следующему, а в спину ударяет глухой вопрос:
— Что? — тишина ввинчивается в мою уверенность, расшатывая, но я только активнее скидываю книги. — Что за чушь? Тея, ты спятила?
Нет. Нет, музы! Это не я спятила, а все вокруг, когда решили просто принять судьбу и смириться! Я самая адекватная из нас сейчас.
Яростно столкнув еще пару книг, я собираюсь опуститься на корточки и продолжить, но цепкая хватка на локте не позволяет. Эрик дергает меня, разворачивая к себе, и быстро говорит:
— Это от страха, я понимаю, но послушай меня. Это невозможно, — наклонившись, он доверительно приподнимает брови и выдыхает прямо в лицо. — Успокойся. Пойдем, присядем.
Успокоиться? Да черта с два.
Вывернувшись из хватки, я отталкиваю Эрика в сторону и, не позволяя себе потерять ни мгновения, продолжаю поиски, сплевывая:
— Я не прошу тебя поверить, но хотя бы не мешай.
Не вижу, но чувствую, как Эрик качает головой и протягивает:
— Это безумие. Прекрати, Тея.
Порывисто шагнув к следующему стеллажу, я рявкаю, даже не обернувшись:
— Проваливай, если не можешь замолчать.
Почему он не понимает? Почему не хочет даже попытаться? Если это единственный шанс, то я буду цепляться за него, пока легкие не заполнит едкий дым и жар не уничтожит способность мыслить.
Эрик никуда не уходит. Он останавливается возле окна и открывает его, пытаясь выгнать дым, но это не помогает — на улице не лучше. Меня это мало волнует.
Быстрее-быстрее-быстрее. Нужно торопиться. Нужно быть внимательнее. Не позволять сомнениям пошатнуть веру.
Пальцы дрожат. Сердце колотится так быстро, что становится жутко. Взгляд мечется от корешка к корешку. Все не то. Все бесполезно.
Книга за книгой, полка за полкой, стеллаж за стеллажом. Один, второй, пятый.
Я закатываю рукава и дергаю душащий ворот рубашки. По виску стекают капли пота. Жар облизывает лицо. Глаза режет, и они слезятся, но я не позволяю себе остановиться.
Это повод поторопиться, а не прекратить.
— Тея, остановись, пожалуйста, — сквозь кашель просит Эрик.
Я его даже не вижу. Дернув подол юбки, отрываю его, намочив, и прикладываю ко рту. Магия отзывается. Это же хороший знак?
Голова кружится. Воздух становится горячим и обжигает горло. Вцепившись пальцами в деревянную перекладину, я смаргиваю слезы, всматриваясь в названия книг.
Последний стеллаж. Значит, здесь. Точно здесь. Она есть!
— К пегасам, я не могу смотреть, как ты убиваешь себя из-за этого бреда, — где-то сзади сплевывает Эрик, но мне все равно.
Я сталкиваю с полки последнюю книгу. Это не она.
Почему ее нет? Что тогда делать?
Слабость накрывает пуховым одеялом. Слезы текут то ли от дыма, то ли от осознания. Я все это выдумала? Цеплялась за глупую больную фантазию, только чтобы не признавать наше положение.
Фигура Эрика вырастает передо мной, расплываясь и смазываясь. У него двигаются губы, но я ничего не слышу. Не могу шевелиться. Не могу дышать.
Пальцы разжимаются, выпуская влажный клочок ткани. Брови вздрагивают, и я жалобно протягиваю:
— Здесь нет книги.
В карих радужках сверкает сочувствие, ударяя под дых. Эрик наклоняется и кивает:
— Конечно, ее здесь нет. Ее и не должно быть.
Он ничего не понимает. Книга обязана быть здесь.
Игнорируя слова Эрика, я цепляюсь за его локоть, комкая рубашку, и сбивчиво бормочу:
— Как же так? Где тогда? Где еще она может быть? Где искать?
Короткий выдох не помогает Эрику. Он дергает головой и, стиснув мое плечо, безжалостно проговаривает:
— Забудь, Тея. Приди в себя, — я продолжаю мотать подбородком, и он тянет меня назад, добавляя. — Давай, идем. Нельзя так тратить оставшееся время. Выберемся куда-нибудь, где еще не так много дыма. Или дойдем до Рады с Бертом, чтобы...
Чтобы попрощаться.
Сердце останавливается. Колени подгибаются. Взгляд соскальзывает за плечо Эрика, и я отчужденно наблюдаю за прыгающим по тяжелой пыльной шторе огоньком.
Серьезно? Я сбежала из одного пожара, чтобы сгореть в другом? Берт, Рада и Эрик тоже обречены?
Мысль прошивает сознание ледяной иглой. Нет. Я запрещаю им погибать!
Вывернувшись, я вырываюсь из рук Эрика, яростно выплевывая:
— Нет! Нет-нет-нет!
Понятия не имею, с чем спорю. Я готова отрицать что угодно. Всю эту бредовую абсурдную реальность.
Эрик гневно сводит брови, выплевывая:
— Хватит, Теодора! Пожалуйста, прекрати. Не отнимай у меня эти минуты своим помешательством.
Каждое слово врезается в сознание, кроша контроль. Я дергаюсь и вырываюсь. Эрик пытается перехватить мои руки и остановить безумную истерику. Я задыхаюсь, хаотично размахивая руками, колочу его по груди и отбиваюсь.
Уверенный шаг на меня мог бы остановить нашу нелепую борьбу, но Эрик действительно хороший учитель. Я проскальзываю под его локтем и толкаю в плечо. Эрик пошатывается и врезается в стену, сбивая безвкусную картину со стопками книг.
Гневные ругательства уже готовы сорваться с его языка, но Эрик сглатывает их. Я перестаю размахивать руками. Мы видим одно и то же.
Дощечка в деревянной панели на стене странно мигает и трещит, то расплываясь, то сливаясь с остальными.
Это что еще за ерунда? Мир не должен разваливаться у нас перед глазами. Какого пегаса?
Эрик медленно поводит подбородком, прикрывая рот, и поворачивает ко мне голову. Такое количество эмоций на его лице распускает по коже мурашки. Что это? Недоверие? Отрицание? Надежда?
В горле пересыхает. Волна непонятного предчувствия обдает жаром. Секундное сожаление во взгляде Эрика не оставляет выбора. Он может все испортить, сломать последнюю надежду.
Прежде чем Эрик успевает высказать справедливые опасения, я вскидываю руку, потянувшись к дрожащему участку. Кисть легко проходит сквозь деревянную панель. Сердце пропускает удар. Пальцы сжимаются, ухватившись за что-то, и я дергаю это к себе. Под подушечками проскальзывает что-то мягкое, похожее на кожу.
Ни поднимающийся дым, ни слезящиеся глаза не помешают разглядеть подарок судьбы. Дыхание спирает, и руки каменеют.
Я слепо смотрю на книгу в пальцах. Желтая, с кожаным синим ляссе, в мягкой обложке, с простыми строгими буквами: «Над пропастью во ржи».
Мир словно сходится в одной точке. Я не могу вдохнуть. Не могу осмыслить происходящее. Не могу контролировать мимику.
Распахнув рот, я медленно поднимаю голову, уставившись на Эрика. Глаза у него округляются, линия губ искривляется. Он щурится, напряженно переводя взгляд с меня на книгу и обратно. Даже ему не хватает слов.
Мне же не чудится? Может, угарный газ уже сыграл с нами злую шутку и я лежу без сознания, а все это — всего лишь предсмертная агония мозга?
Пальцы дрожат, когда я спешно листаю книгу. Страницы целые, никаких видимых повреждений. Взгляд цепляется за строчки. Текст в одном месте подрагивает и расползается, будто внутри книги кто-то есть, но я не могу это анализировать.
— Не может быть, — голос Эрика доносится словно из-под воды. Я заторможенно перевожу на него взгляд, но перед глазами все плывет.
Воздуха не хватает. Вдох разносит по телу колкое жжение. Руки становятся ватными. Я изо всех сил стараюсь вцепиться в книгу, боясь ее выронить, но мир смазывается и плывет. Ослабевшие ноги подкашиваются, и я отчужденно понимаю, что начинаю падать, но Эрик сжимает мои плечи, не позволяя обрушиться на пол.
Встревоженное лицо с беспокойно мечущимся взглядом вырастает передо мной. Тонкие бледные губы шевелятся, и я пытаюсь сфокусироваться на их движении. Эрик обхватывает мои щеки, и только тогда сквозь жуткий писк в ушах долетает его голос:
— Нет-нет-нет, Тея, не сейчас. Смотри на меня, — в лицо утыкается влажная тряпка. Эрик перехватывает меня за плечи, поддерживая за талию. — Идем. Давай, я выведу тебя. Найдем Раду и Берта и выберемся отсюда.
Сознание цепляется за последнюю фразу, и я облегченно выдыхаю. Да. Все, как я хотела. Можно расслабиться.
Умиротворяющая тьма манит, призывая закрыть глаза. Слабость обнимает, нашептывая убедительные аргументы.
Ты все сделала. Ты молодец. Ты заслужила отдых.
Все верно.
Резкий рывок дергает меня с места. Я нехотя открываю глаза, но ничего не вижу, кроме клубящегося вокруг дыма. Дышать невозможно даже через тряпку, прижатую ко рту. Как вообще она держится?
Вопрос вырывает меня из бессилия. Эрик. Одна его рука на моей талии, а вторая перед лицом. Как он сам еще не задохнулся?
Натужное усилие помогает поднять руку. Я перехватываю тряпку и легонько отталкиваю запястье Эрика. На большее меня не хватает. Надеюсь, он позаботится о себе.
Хриплый кашель раздается совсем рядом, но Эрик все еще держит меня. Он уверенно продвигается вперед, таща меня с собой. Ноги волочатся по полу, цепляясь за ковры, и отказываются слушаться, сколько бы я ни пыталась идти сама.
Мы вырываемся из библиотеки, но в коридоре не лучше. Дым режет глаза. Жар плавит мысли. Не представляю, как Эрик ориентируется в этом аду.
Только на лестнице, парой этажей выше, мне удается сделать самостоятельный шаг. Дыма здесь меньше. Можно спокойно осмотреться, и я замечаю стиснутую в руках Эрика книгу.
Не могу от нее взгляд оторвать. Так и рассматриваю желтенькую обложку, пока мы не останавливаемся перед знакомой дверью. Эрик толкает ее, втаскивая меня внутрь.
Рада с Бертом стоят возле окна, всматриваясь в дымную завесу на улице, но моментально оборачиваются на звук. Берт недоуменно сводит брови, разглядывая нас. Рада размыкает губы, но ничего не говорит. Я смотрю на их переплетенные пальцы, и неуверенная улыбка побеждает остальные мысли.
Немую сцену разрушает Эрик. Он дотаскивает меня до дивана и, прислонив к спинке, отрывисто велит:
— Уходим отсюда.
— Куда? — справедливый вопрос Берта зависает в воздухе. Не удивлюсь, если он решит, что мы наглотались угарного газа и спятили.
Эрик порывисто пересекает комнату, добираясь до них, и вскидывает руку, показывая книгу. Тишина заливает комнату.
Белесые брови Рады ползут наверх. Она недоверчиво тянется к книге, хлопая ртом. Берт сверлит взглядом обложку, не мигая.
— Что...
— Это Тея нашла, — обрывает Эрик.
Два тяжелых взгляда прибивают меня к месту. Что я должна сказать? Что тут вообще можно сказать?
Вцепившись в бархатную обивку дивана, я выдавливаю:
— Не могу это объяснить. Я не знаю, как так вышло и что это значит.
Да какая, к пегасам, разница?
— Мы ведь не знаем, что будет, если туда нырнуть, — облизнув губы, осторожно протягивает Рада.
Я тяжело вздыхаю, но спорить не решаюсь, и Берт опережает:
— Ты, конечно, права, но какая у нас альтернатива? Есть предложения? — мягко улыбнувшись ей, он добавляет. — Вряд ли будет хуже.
Я бы уже не зарекалась. Мир так упорно подсовывает поводы сомневаться, что лучше не загадывать.
Рада смотрит на Берта с пару секунд, а потом сжимает его ладонь и быстро кивает. Повернувшись ко мне, она шагает вперед и одним вопросом расшатывает пол под ногами:
— А с этим что будем делать? — она кивает в сторону камина, и я замечаю Матвея.
Руки у него связаны. Он в сознании, но ничего не говорит. Сощурившись, смотрит на книгу, а потом поворачивается ко мне.
— Я бы бросила здесь, — пожав плечами, легко заявляет Рада, — но решать тебе, Тея. Это твое право.
Музы, я такого не просила. Не хочу делать этот выбор.
Матвей ничего не говорит. Просто смотрит на меня, и уголок его рта дергается.
Какого черта? Почему он молчит? Если он все делал ради себя, то сейчас самое время уговаривать и убеждать.
Взгляд цепляется за его пальцы, и я холодею. Они все еще в запекшейся крови. В моей крови.
— Возьмем с собой, — сипло заявляю, стараясь не смотреть на Эрика, но все равно замечаю, как он поджимает губы.
Не время для разборок. Не время спорить.
Никто и не спорит, а я поворачиваюсь к Матвею, и, поймав торжествующую насмешку во взгляде, процеживаю:
— Мы квиты. Я тебе ничего не должна. Когда выберемся отсюда, я тебя найду и прикончу за все, что ты сделал.
Издевка в его ухмылке такая откровенная, что у меня вздрагивают крылья носа. Матвей пожимает плечами и легко отзывается:
— Я сам тебя найду, птичка. Мне нравится, когда ты сердишься.
Что ж, это многое объясняет.
Эрик дергает подбородком, порывисто шагая к Матвею. Пальцы сжимаются в кулаки, но я перехватывает его за локоть и, качнув головой, одними губами прошу:
— Пожалуйста...
Медовый взгляд чиркает по моему лицу. Удивительно, но Эрик действительно останавливается и заявляет:
— Я пойду первым. Мало ли, что там.
Едва ли это имеет хоть какое-то значение. Что бы там ни было, это лучше перспективы задохнуться или заживо сгореть.
Быстрые движения Эрика привлекают внимание. Он вытаскивает что-то из-за пояса и кидает в мою сторону. Рука взметается инстинктивно, пальцы сжимаются на металлическом корпусе, а Эрик разрешает все вопросы:
— На всякий случай. Если надумаешь стрелять — стреляй без сожалений.
Он слишком высокого мнения обо мне. Едва ли я действительно справлюсь, но Эрик ждет, и мне приходится кивнуть.
Только после этого он обводит всех беглым взглядом и опускает книгу на деревянный журнальный столик. Страницы шелестят, и я напряженно наблюдаю, как Эрик наклоняется, вчитываясь.
На мгновение кажется, что ничего не выйдет. Дыхание спирает. Сердце возобновляет ритм, только когда фигура Эрика начинает терять очертания, а выдохнуть выходит, когда он полностью исчезает.
Музы, надеюсь, я не отправила его на верную смерть.
Рада неуверенно переступает с ноги на ногу, вырывая меня из беспокойства. Перехватив ее взгляд, я киваю на книгу и выдыхаю:
— Идите. Я останусь. Нырну последней.
Серый взгляд изучающе оглаживает мое лицо, но Рада шагает к столу, а вот Берт хмурится и обеспокоенно уточняет:
— Уверена? Я могу остаться. Ты...
— Я справлюсь, — быстро прерываю, вскинув руку и помахав пистолетом. — В крайнем случае присоединюсь к вам одна.
Смешок со стороны Матвея вполне справедливый.
Не похоже, что Берт верит в мою способность действовать так решительно, но все же принимает условия.
Рада исчезает первой. Берт наклоняется к книге, напоследок бросив мне ободряющую улыбку.
Я не хочу долго оставаться наедине с Матвеем. Я и смотреть на него не хочу. Поэтому киваю на книгу и коротко велю:
— Ныряй.
Шорох подсказывает, что Матвей встает. Я упорно отворачиваюсь и цепляюсь взглядом за штору. По низу пляшет яркий огонь. Надо поторопиться.
— Не развяжешь мне руки?
Возмущение побеждает. Обернувшись на голос, я хмыкая и возвращаю Матвею его аргумент:
— Не хочу, чтобы ты себе навредил.
Уголки его губ вздрагивают. Какого пегаса? Словно я выдала забавную шутку.
Он раскрывает рот, а я уже готова заткнуть уши. Лучше бы мне так и поступить.
— Тея, давай поговорим.
Да он издевается?
— Нет! — сплюнув, нервно дергаю головой. — Нам не о чем говорить. Более того, нам некогда болтать.
Матвей снисходительно улыбается и шагает в мою сторону, игнорируя и стол, и книгу, и начинает:
— Разве...
Да чтоб его!
Вскинув руку с пистолетом, я рявкаю, напрочь утратив контроль над голосом:
— Ныряй, или, клянусь музами, я выстрелю.
Пистолет скользит во влажной ладони. Пальцы подрагивают. Не стоит ему проверять мою выдержку. Не сейчас.
Матвей словно в упор не видит никаких проблем. Он пожимает плечами, смиренно опустив голову, и неспешно двигается ко мне, вздыхая:
— Моя жизнь в твоих руках, птичка. Решишь отнять ее — я даже сопротивляться не стану. Но я не верю, что ты...
Отдача ударяет в ладонь. Звук выстрела оглушает. Пуля врезается в ковер под ногами Матвея и разгоняет дым, а он замирает, медленно поднимая ко мне взгляд.
Восторженные искорки в глазах добивают. Выровняв пистолет, я сплевывая:
— Можешь не сомневаться, в следующий раз я попаду в цель.
Русые брови издевательски выгибаются. Взгляд Матвея темнеет, и он криво усмехается:
— Эрик научил тебя не промахиваться, да?
Да что с ним не так, музы? Чего он добивается?
Тряхнув пистолетом, я рявкаю:
— Закрой рот. Ныряй в книгу. Сейчас.
Матвей стоит неподвижно так долго, что мне начинает казаться, что время застыло. От невыносимого жара по виску стекает капелька пота.
— Не знаю, что с тобой происходит, но мне нравится.
Матвей усмехается, а во мне рушатся последние барьеры терпения. Я открываю рот, но Матвей уже разворачивается, быстро шагая к журнальному столику.
Спокойно выдохнуть выходит, только когда его фигура растворяется в воздухе. Он даже не взглянул на меня напоследок.
Звучный треск заставляет вздрогнуть и оглянуться. Деревянный карниз, охваченный пламенем, обрушивается на пол, и огонь перескакивает на ковер. Я сглатываю и бросаюсь к книге.
Взгляд вцепляется в строчки, и через пару мгновений меня утягивает в неизвестность.