Glass heart
Буквы перестают плясать перед глазами, всполохи цветов стихают, успокаиваясь, и меня выталкивает из бесконтрольного полета. Чьи-то руки аккуратно перехватывают меня, и напряженный голос прорывается в сознание:
— Долго ты.
Эрик. Я облегченно выдыхаю. Значит, все здесь. Значит, все в порядке. Насколько, конечно, это вообще возможно в нашем положении.
Аккуратная хватка разжимается, выпуская меня. Глаза открывать не хочется — не уверена, что готова к тому, что увижу, — но присутствие Эрика обнадеживает.
К пегасам. Долго избегать реальности не выйдет. Сдерну пластырь побыстрее и забуду.
Я аккуратно открываю один глаз, но ничего подозрительного не обнаруживаю и смелею, открывая второй.
Рада и Берт деловито оглядываются. Матвей хмурится. Я растерянно моргаю и верчу головой, смутно понимая, куда мы попали.
В помещении явно не хватает света — тусклые светильники под потолком хоть и развешаны с маниакальный частотой, но только немного разгоняют темноту. Вдоль стен тянутся простенькие деревянные книжные шкафы, уходя в бесконечность. Они создают узкий коридор и молчаливо взирают на нас тысячами разноцветных корешков.
Сколько их здесь? Я никогда не видела ничего подобного.
Завороженно шагнув к одной из полок, я наклоняю голову к плечу, читая названия. Почти ни одного знакомого. Очень странно. Даже систему понять не выходит. Как они тут сгруппированы? По алфавиту? Точно нет. По жанрам? Едва ли, судя по названиям. По годам или странам? Не уверена — слишком мало знакомых.
Я впервые вижу такое количество книг, о которых никогда даже не слышала.
— Есть идеи, где мы? — протягивает Берт.
Голос эхом разлетается по бесконечному коридору, и я резко разворачиваюсь, инстинктивно приложив палец к губам. Нельзя же так шуметь!
— В библиотеке? — натянуто предполагаю, хотя едва ли кто-то нуждается в таком ответе.
Не хватает деталей. Что за библиотека? В какой книге? Как отсюда выбираться?
По крайней мере, здесь нет дыма и жар не облизывает лицо. Вероятность умереть в ближайший десяток минут кажется минимальной. В нашей ситуации это уже успех.
Берт усмехается и подмигивает мне:
— Кажется, это по твоей части, а, Тея?
Мне требуется пара десятков секунд, чтобы понять, о чем он. Прежняя жизнь кажется такой далекой, словно и не со мной все это было.
— Надо осмотреться, — Эрик озвучивает очевидное, но я все равно киваю. — Берт с Радой вперед, мы — в ту сторону. Возвращаемся через пятнадцать минут.
Возражений ни у кого не находится. Только Матвей вопросительно приподнимает брови. Я раздраженно закатываю глаза и дергаю подбородком, призывая его идти с нами, за что тут же получаю мрачный взгляд Эрика.
Не оставлять же его здесь одного. Можно натворить немало бед и со связанными руками.
Мы двигаемся вперед в гнетущей тишине. Я стараюсь игнорировать ее, всматриваясь в названия книг. Количество знакомых все еще просто смешное.
Книжный ряд обрывается, выпуская нас на развилку. Вправо и влево тянутся одинаковые цепочки шкафов, каждая из которых разветвляется в сотни таких же коридоров.
Из меня вырывается сдавленный выдох. Безумие какое-то. В мире нет ни одной подобной библиотеки. Здесь никто и ориентироваться не сможет — ни одного опознавательного знака: ни разделения на секции, ни буквенных указателей. Интересно, картотека здесь есть?
— Направо, — командует Эрик, уже шагая в сторону, но я возражаю:
— Это глупо. Нужно разделиться.
Он поворачивается ко мне, окунув в карюю снисходительность. Черные брови издевательски выгибаются, и Эрик щурится:
— Серьезно? Не знаешь, чем обычно заканчиваются такие решения? Мы только сбежали от неминуемой смерти. Я не готов...
Он захлопывает рот, и нахмурившись, отводит взгляд. Матвей хмыкает. Я озадаченно свожу брови и пожимаю плечами:
— Да брось, что может произойти? Мы же в библиотеке. Судя по всему, здесь вообще никого нет.
Я и сама чувствую, что слова словно выдернули из какого-нибудь мистического триллера, но отгоняю эти мысли.
Вопреки логике, Эрик не спорит. Он вздыхает и отрешенно заявляет:
— Как скажешь.
Что это? Кто его подменил? Может, я попала в зеркальное отражение привычного мира?
— Я с птичкой, — беспечно заявляет Матвей, разрушая догадки. Что-то меняется, а его отрицание реальности вечно.
— Обойдешься, — сплевывает Эрик, дергая его за плечо за собой.
Они уже двигаются вперед, повернувшись ко мне спиной, но ехидный голос Матвея все равно отлично слышно:
— Так и знал, что ты ищешь способы остаться со мной наедине.
Как вообще живется людям без инстинкта самосохранения?
Тяжелый вздох Эрика ничего хорошего не предвещает, но он только бросает:
— Пять минут, Тея. Просто осмотреться.
Пять минут, значит. Достаточно, чтобы они прикончили друг друга.
Развернувшись, я шагаю налево, стараясь не думать, чем могут обернуться пять минут для этих двоих. Рука инстинктивно проверяет пистолет за поясом юбки, и я досадливо морщусь. Это все Эрик со своей паранойей.
Вокруг так тихо и пусто, что даже повод для беспокойства придумать сложно. Разве что сама стерильная тишина нагоняет мрачные мысли.
Шкафы все не заканчиваются — даже потенциального тупика не видно. Соотношение знакомых и незнакомых книг остается прежним. Идти по прямой бессмысленно. Я потираю немеющие замерзшие пальцы и сворачиваю в один из рядов, шагая к следующей развилке, когда секундный звук заставляет вздрогнуть. В такой тишине даже легкий шорох звучит отчетливо.
Дернув головой, я вглядываюсь в щель между книгами и полкой. Там что-то мелькает.
Сердце вздрагивает. Ладони покалывает. Здесь все-таки кто-то есть?
Новый шорох вынуждает развернуться. Смазанная тень проскальзывает с другой стороны, но, как бы я ни пыталась ее уловить, ничего не выходит.
— Эй, — аккуратно протягиваю, облизнул пересохшие губы. — Кто здесь?
Никакого ответа. Что-то снова мелькает между полок. Что за игры такие?
Ринувшись вперед, я добегаю до ближайшей развилки и сворачиваю в ряд, где заметила движение. Ноги врастают в пол. Я застываю, уставившись вглубь книжного коридора, и не могу смириться с реальностью.
Это обман зрения. Иллюзия. Галлюцинация.
Между книжных шкафов, спиной ко мне, стоит хрупкая женская фигура. Знакомое платье в пол подчеркивает аккуратные изгибы и порождает болезненные воспоминания, а русые волосы, собранные в изящную высокую прическу, не оставляют места сомнениям.
Глаза щиплет, и я с усилием моргаю. В горле пересыхает. Вопрос с языка слетает жалобный и трескучий:
— Тетя?
Фигура поворачивается медленно и плавно — точно ее движения. Тусклый свет выцепляет знакомые черты лица, и открытие оглушает. Это она. Точно она.
Колючий ком толкается в горло, и я натужно сглатываю, повторяя:
— Тетя, что...
Готовность броситься к ней убивает абсолютная пустота в глазах. Ореховые радужки словно ничего не отражают. Тонкие губы медленно размыкаются, и знакомый, но до жути чужой голос протягивает:
— Нарушитель.
Одно бессмысленное слово — резкая пощечина. Не такого ожидаешь, когда встречаешь тетю, которую считал погибшей.
Губы вздрагивают, и брови обиженно сводятся. Она меня не узнает? Почему?
— Диана, это я...
Я шагаю к ней, когда сзади разносится предупреждающий рокот:
— Тея, стой!
Взгляд запоздало цепляется за вскинутую руку тетки. Эрик, возникший из соседнего коридора, бросается ко мне, но не успевает. Его опережает голос Матвея:
— Спереди.
Автоматическое действие срабатывает безотказно, натренированное за все наши занятия. Я вскидываю руки, даже не успев осознать, зачем, и о барьер разбивается мощный поток магии.
Меня передергивает. Задохнувшись возмущением, я распахиваю рот. Какого пегаса? Диана только что напала на меня?
Недоумение отнимает непозволительно много времени. Эрик почти добирается до меня, но Диана снова поднимает руку, и его впечатывает спиной в стеллаж. Книги обрушиваются на пол, Эрик дергается из стороны в сторону, распахнув рот, и его руки тянутся к шее.
Пока я ошарашенно наблюдаю за происходящим, прибитая к полу отрицанием, Диана поднимает вторую руку. Запоздалый барьер укрывает меня, но шум позади заставляет обернуться и понять, что в меня даже не целились — приближающегося Матвея точно так же впечатывает в шкаф.
Я холодею. В голове так пусто, что не получается нащупать ни одну мысль. Что делать? Надо же сделать хоть что-то. Нельзя просто смотреть.
Инстинкты все решают за меня. Выдернув из-за пояса пистолет, я передергиваю затвор и, вскидывая руку, замираю. Это же тетя. Моя тетя.
— Диана, хватит! — из груди вырывается жалобный скулеж.
Рука с пистолетом ходит из стороны в сторону, словно у меня конвульсии. Тетка на меня даже не смотрит.
— Тея, — хрип едва вырывается из Эрика.
Я оборачиваюсь на звук, и уши закладывает. Он пытается сказать что-то еще, но только беззвучно хлопает ртом, борясь за глоток кислорода, зато его голос отчетливо разливается по сознанию.
Если целишься — стреляй.
Палец соскальзывает, дергая спусковой крючок. Диану толкает назад. На платье медленно расплывается пятно. Она опускает руки, поворачиваясь ко мне.
В горло толкается тошнота. В ушах разливается безжалостный шум.
Что я сделала, музы? Почему она все еще стоит? Что делать теперь?
Острый ореховый взгляд, жуткий и неестественный, врезается в меня парализующим осколком. Меня обдает холодом, волна паники едва не сбивает с ног. Все, что остается, смотреть, как Диана щурится и поднимает руку, и смиренно принимать любое будущее.
Резкий рывок за локоть сдвигает меня с места. Эрик утягивает меня за собой, вытаскивая в коридор, когда книжные полки взрываются потоком страниц и деревянной крошкой. Он прижимает меня к боковой стене, закрывая от щепок.
Пара секунд, чтобы осмотреться. Взгляд нашаривает Матвея, и облегченный выдох застревает в глотке. Эрик отшагивает от меня, а я вскидываю руку, заставляя веревки соскользнуть с запястий Матвея.
Времени на споры и упреки не остается. Пальцы Эрика впиваются в мой локоть, и он кидается вперед, увлекая меня за собой. Матвей не отстает. Я не понимаю, куда мы несемся. В груди печет. Полки перед глазами смазываются, повороты и коридоры сливаются в неразделимое одинаковое нечто, в ушах все еще стоит грохот.
Мы оторвались? Куда мы бежим? Где тут можно скрыться, если вокруг только бесконечные ряды шкафов?
К пегасам. Я отказываюсь от мыслей, проваливаясь в первобытный ужас, и слепо подчиняюсь Эрику. Он умеет ориентироваться. Он умеет принимать решения. Пусть он ведет.
Стоит мне смириться, как из-за угла что-то вылетает. Столкновение вышибает из легких воздух. Кто-то вцепляется в мои плечи, не позволяя упасть. Хватка Эрика разжимается. Перед глазами всплывает взбудораженный всклокоченный Берт.
Мы все замираем, переводя дыхание, и округлившимися глазами рассматриваем друг друга. Берт выпускает меня, и я сгибаюсь пополам, мотая головой.
Не думай. Не анализируй. Не сейчас. Ответов все равно не найти, а произошедшее настолько выбивается из адекватной картины мира, что и двинуться недалеко.
— Что у вас? — требовательно уточняет Эрик.
Рада хлопает ресницами, передернув острыми плечиками, и сдувает с лица белесую прядь:
— Ребенок, — она возмущенно качает подбородком и поясняет. — Странный ребенок назвал нас нарушителями и напал.
Из меня вылетает совсем неуместный сдавленный смешок. Эрик напряженно скашивает на меня взгляд, но его отвлекает вопрос Берта:
— А у вас?
Они сами объяснят. Наверняка. Но слова непроизвольно вылетают из меня посторонними хрипящими звуками:
— Я выстрелила в тетку.
Музы, это действительно то, что я сделала. Я выстрелила в Диану.
Берт осекается, нахмурившись, но я уже ничего вокруг не вижу. Истерика подкрадывается, вскидывая руки и заставляя вцепиться пальцами в волосы.
Спокойно. Не время сходить с ума.
Я пытаюсь вдохнуть, но не могу. Эрик поворачивается ко мне всем корпусом и пытается перехватить мой взгляд, раздельно проговаривая:
— Это была не твоя тетя, Тея. Слышишь?
Нет же. Это было именно Диана. Я ведь в своем уме.
Аргумент не помогает. Мысли заполняют черепную коробку, роем назойливых насекомых толкаясь и копошась внутри. Я уверена, что их ничем не вытравить, пока твердый голос Матвея не прорывается:
— Кто бы это ни был, у тебя не оставалось выбора. Она бы убила нас обоих, а потом и тебя. Ты все сделала правильно.
Правильно от Матвея — не похвала, а клеймо. Я мотаю головой и кусаю губы, загоняя осознание поглубже. Я уничтожу себя этими мыслями позже. Не сейчас. Сейчас нельзя.
— Что будем делать? — спрашивает Рада, озвучивая жуткий вопрос, вертящийся на языке.
Ответа ни у кого нет. Ни плана, ни догадок, ни мыслей.
Я жмурюсь, стиснув зубы. Вот бы проснуться и понять, что все это просто кошмар, безумный дурной сон.
— Разве так можно, Теодора? — строгий, но мелодичный женский голос звучит словно отовсюду, и я распахиваю глаза, нервно обернувшись. — Выстрелить в родную тетю. Просто чудовищно.
Я все-таки спятила? Моя совесть звучит так?
— К чему ты ее подталкиваешь, Эрнест? Ужасное влияние, тебе должно быть стыдно, — продолжает голос.
Судя по вытянувшимся лицам друзей, они это тоже слышат, но облегченный выдох застревает в груди. Если мы это слышим, значит, кто-то это говорит.
Короткий шорох за спиной бьет по натянутым нервам. Я дергано оборачиваюсь и замечаю в одном из коридоров высокую тонкую фигуру. Тусклый свет оглаживает бледное лицо с маленьким носом, а из-под овальных очков поблескивает холодный серый взгляд.
Я завороженно смотрю на женщину, не понимая, что со мной. Губы размыкаются, выпуская обессиленный выдох. Меня обволакивает успокаивающее отчуждение. Сердце перестает метаться под ребрами. Кажется, что в этой женщине спасение от всех противоречий, и я инстинктивно подаюсь вперед, рассматривая ее твидовый серый пиджак, блузку, застегнутую под самое горло, и длинную шерстяную юбку. Каштановые волосы собраны в строгий зализанный пучок на затылке.
Так выглядят люди, у которых есть все ответы. У них все под контролем, и спокойствие омывает их волнами. Мне этого чудовищно не хватает.
Серый взгляд впивается в мое лицо, и в строгий голос причудливо вплетаются успокаивающие нотки:
— Разве тебе не стыдно, Теодора? — о, мне безумно стыдно, и женщина это точно знает. — Не хочешь попросить у Дианы прощение? Давай, подойди. Я помогу тебе. Стрелять в родную тетю просто невежливо.
Ноги сами делают шаг. Женщина говорит так, словно эту ошибку легко можно исправить, и все остальное теряет значение.
Я шагаю еще раз, когда передо мной вырастает фигура Матвея. Он отгораживает меня плечом, и вспышка досады не вырывается только благодаря его издевательскому вопросу:
— Пытаться прикончить любимую племянницу тоже не очень-то вежливо.
Язвительный тон смывает с меня наваждение. Я моргаю, мотнув головой, и осматриваюсь, тут же проваливаясь в отчаяние. Как я умудрилась не заметить? Никто из нас не заметил?
Мы загнаны в ловушку в центре перекрестка из книжных шкафов. Перед нами — странная женщина. Справа — двое подростков с отсутствующими взглядами, слева — широкоплечий неподвижный мужчина. Внутренний голос предостерегающе велит этого не делать, но я все-таки оборачиваюсь, тут же пожалев.
Сзади стоит Диана. Лицо у нее совершенно непроницаемое, а на теле не остается даже крови. На меня она не смотрит — то ли сквозь, то ли на женщину впереди.
По коже пробегается холодок. Если о странностях говорить уже поздновато, то сейчас становится по-настоящему жутко.
Раздраженный вздох разбивает спокойный образ женщины, но она тут же берет себя в руки. Поджав губы, она поводит подбородком и сожалеюще сводит брови:
— Что уж тут поделать? Едва ли у Дианы был выбор. Правила есть правила, мы все им подчиняемся, — уловив секундный смешок Матвея, она строго щурится и заявляет. — Я осведомлена о Вашем отношении к правилам и уставам, Матвей. Поверьте, это не делает Вам чести.
Да что происходит? Я давно перестала понимать что-либо — буквально с нашего появления в этом странном месте, — но сейчас последняя капля абсурда падает в чашу, переполняя, расплескивая терпение.
Нам нужны ответы. Мне нужны. И я собираюсь их потребовать, но женщина опережает. Она миролюбиво улыбается и произносит:
— Послушайте, я прекрасно понимаю ваше недоумение. Мы тоже удивлены, даже несколько ошарашены. Я предлагаю решить все мирно, без бессмысленной беготни и ущерба для бесценных книг. Поверьте, скрыться еще ни у кого не выходило.
Перегруженное сознание не справляется. Усталость побеждает. Я вижу несостыковки, но не могу их проанализировать. Разве предложение мирного решения сочетается с очевидной угрозой? Как это возможно?
Пока я вяло перебираю в голове риторические вопросы, Эрик выступает вперед, загораживая меня полностью, и в его голосе напряжение даже не прикрыто:
— Кто Вы?
Мне приходится шагнуть в сторону, чтобы разглядеть, как женщина разводит руками, представляясь:
— Я главный Библиотекарь.
Сухой смешок царапает глотку. Она считает, что это все объясняет? Вот еще библиотекари только за нами не охотились. Этого-то и не хватало для полного счастья.
Скосив взгляд на Берта, я облегченно выдыхаю — судя по его вытянутому лицу, не мне одной упорно кажется, что мы провалились в абсурдный сон. Все это просто не укладывается в голове. Может, незачем и пытаться объять необъятное?
Так и не дождавшись пояснений, Эрик настороженно уточняет:
— И чего Вы хотите?
Отлично. Пусть он разбирается. Лидер из него куда лучше. Меня совершенно не волнуют желания этой странной женщины. Я хочу домой. Добраться до своей комнаты, рухнуть лицом в подушку и провалиться в небытие.
— Всего лишь навести порядок, — спокойно поясняет Библиотекарь, но в этот раз все-таки добавляет детали. — Понимаете ли, обычно книгоходцы сюда не попадают. Не должны попадать, — с нажимом повторяет она. — Только если они погибают из-за повреждений книги. Но я знаю, что вы живы. Нам нужно исправить это маленькое недоразумение.
Я медленно моргаю, изо всех сил стараясь осмыслить услышанное. Да нет. Нельзя всерьез говорить такие вещи с вежливой улыбкой на лице и непоколебимой уверенностью во взгляде.
Берт сбоку хрипло усмехается, скрещивая руки на груди, и издевательски протягивает:
— Секунду. Я правильно понимаю — Вы предлагаете нам безропотно умереть, потому что наше появление здесь нарушает какие-то правила?
Отлично. По крайней мере, я не спятила и не разучилась понимать слова.
Библиотекарь улыбается. У нее даже лицо светлеет, словно она всерьез не ощущает едких ноток в голосе Берта, а размеренный кивок вводит меня в ступор.
— Именно так, — соглашается Библиотекарь и, осознав, что мы почему-то не бросаемся соглашаться на сказочное предложение, устало поясняет. — Поймите, другого выхода нет. Вы не выберетесь отсюда. Конец все равно один. К чему эти сражения и боль? Мы сделаем все быстро и без лишних страданий, и вы просто присоединитесь к нам.
Нет, она это серьезно. Какого пегаса? Я не для этого влезла в горящую книгу, нашла ее странную копию и утащила всех за собой.
Сил бороться и противостоять странным библиотекарям с каждым мгновением все меньше, но пока остаются хотя бы крохи, я не пойду на добровольную смерть. Черта с два.
Секундный взгляд Эрика касается моего лица. Аккуратный, едва заметный шаг назад, и его плечо легко соприкасается с моим. Рука опускается, высвобождая из моих пальцев пистолет, и Эрик вежливо начинает:
— Предложение, конечно, заманчивое, но, боюсь...
Он даже договорить не успевает. Лицо Библиотекаря вытягивается, становясь ястребиным. Она задирает подбородок, но пространство вокруг заполняет оглушающий грохот.
Со всех сторон брызжут книги, вылетая с полок. Стеллажи сносит мощный взрыв. Все вокруг заполняет дым, взметнувшиеся щепки и пыль, поглощая враждебные фигуры, но нас не задевает. Я ошарашенно верчу головой, пытаясь понять, кто из нас успел так быстро среагировать, но остальные выглядят не менее удивленными.
— Сюда! Живо! — мужской голос долетает сквозь завесу дыма.
Мы уже успели усвоить, что слепо следовать неизвестно за кем — не самая мудрая идея, но выбора не оставляют. На ладони сжимаются теплые пальцы, и Эрик дергает меня в сторону образовавшегося прохода. Я снова сдаюсь, передавая ему право решать. Если нас пытаются заманить в очередную ловушку, будем разбираться с проблемами по мере их поступления.
Ряды книжных шкафов мелькают перед глазами. Мы петляем между ними, и я даже не пытаюсь запомнить маршрут. Смотрю под ноги и подчиняюсь тянущей вперед силе.
К пегасам ответственность. Я ее не переношу.
Короткий скрип выбивается из хаоса грохота, сбившегося дыхания и криков позади. Мы влетает в новую дверь, и она захлопывается за нами, погружая в кромешную темноту. Эрик тормозит, и я врезаюсь в его спину.
Вот так хорошо. Хочется остаться в этом мраке и не разбираться, что произошло и что все это значит.
Звучный щелчок пальцев разбивает надежду, расплескивая под потолком тусклый желтый свет. Я сгибаюсь пополам, пытаясь отдышаться. Ладони упираются в колени, и я осторожно осматриваюсь, не поднимая голову.
Пегасово дерьмо, снова вокруг сплошные книги. Взгляд цепляется за ряды одинаковых коричневых корешков, и я невольно жмурюсь. Странные книги. У них нет названий. Только имена и даты. Никогда такого не видела.
На ум тут же приходит ассоциация с надгробиями. Меня передергивает. Жуткий холодок проскальзывает вдоль позвоночника, и я оборачиваюсь, натужно сглотнув. Конца шкафа не видно. Взгляд судорожно мечется от корешка к корешку, но так и не находит ни одного названия.
— Пегасова мать, я Вас знаю! — голос Берта пропитан смесью восторга и недоверия. — Как...
Я вздрагиваю, оборачиваясь. Ничего хорошего все это не предвещает. Взгляд упирается в окаменевшую спину Эрика, и я бездумно рассматриваю складочки на черной рубашке.
— Тея! — возбужденно начинает Берт, но его перебивает низкий мужской голос:
— Теодора.
Ну что, музы? Почему опять я? У нашего таинственного спасителя такой широкий выбор, к кому обратиться. Почему именно я?
Спереди раздается странный звук — Эрик бормочет что-то невнятное и отшагивает в сторону, а меня поглощает паника. Да что там такое, что даже у него слов не нашлось?
Открывшаяся картина не дает ответ. Передо мной в десятке шагов стоит высокий рыжеволосый мужчина с забавной щетиной. Изумрудная рубашка небрежно торчит поверх брюк. Блестящий карий взгляд, наполненный искрами, прикован ко мне. Мужчина шагает вперед и раскидывает руки, словно собирается меня обнять, но, заметив, как я инстинктивно шарахаюсь назад, тормозит. Уголки губ у него вздрагивают, и мужчина покачивает головой, радостно заявляя:
— Так и знал, что если кто-то еще и способен найти это место, то только ты.
Приятно, конечно, что хоть кто-то в чем-то в меня верил, но понятнее от этого не становится.
Уловив мою растерянность, мужчина тяжело вздыхает и хрипло произносит:
— Я Филипп.
Он поджимает губы и неловко заводит руку за голову, откашлявшись. Лицо у него стремительно бледнеет, вырисовывая россыпь веснушек отчетливее.
Я не слышу нервный смешок Матвея. Не чувствую аккуратное прикосновение Рады. Не замечаю, как внимательно смотрит Эрик.
Бездумно сверлю взглядом переносицу мужчины и не двигаюсь. В голове пугающе пусто.
— Тея, — негромко зовет Берт, — это предыдущий Глава Академии.
Да. Я ведь видела его портрет. Картины, конечно, не такие надежные, как фотографии. Определенное сходство есть, но и отличий хватает.
А с моим отражением в зеркале их гораздо меньше.
Сердце ударяет в грудину с такой силой, что на мгновение темнеет в глазах. Подбородок дергается, и я отрешенно протягиваю:
— Нет.
Тишина вокруг такая идеальная, что закладывает уши. У Филиппа вздрагивают брови. Широкие и лохматые. Такие же, как у меня, музы.
— Нет, — настойчиво повторяю, с каждым мгновением утрачивая контроль. Голова мотается из стороны в сторону, а язык мелет что попало. — Хватит с меня родственников, правда. Они появляются, а потом умирают. Один за другим. Я только что потеряла брата, а теперь должна принять, что мой отец все это время отсиживался в библиотеке?
Болезненная гримаса искажает лицо Филипа, но мне плевать. На что он рассчитывал? Что я радостно брошусь в папины объятия, просто потому что он внезапно появился?
Легкие болезненно сжимаются, выталкивая воздух. Мысли носятся в голове, путая реальность и вымысел. Я дергаю подбородком и сжимаю губы, порывисто отворачиваясь.
Не могу на это смотреть. Не могу видеть, как надежда и свет в карих глазах расплескиваются, сменяясь глубокой болезненной тоской. В груди что-то дрожит и мечется. Какого черта? Меня не должно это волновать.
Тоненькие ручки обхватывают меня за шею, и белесые волосы щекочут щеку. Рада стискивает меня в объятиях, и ее мягкий нежный голос пробивается сквозь обрывки мыслей:
— Все в порядке, Тея. Все хорошо. Ты имеешь полное право злиться.
Она говорит, но легче не становится. Я отрешенно моргаю и давлюсь воздухом, пока Берт словно из-под воды бормочет:
— Вы не обращайте внимания. Не принимайте на свой счет. Понимаете, только что столько всего произошло, там...
— Я знаю, — тихо выдыхает Филипп, скосив на меня виноватый взгляд. — Я читал твою книгу жизни.
Сознание легко цепляется за эту деталь. Из всего происходящего она кажется менее безумной и сбивающей. Задрав подбородок, я медленно свожу брови и переспрашиваю:
— Что?
Виноватый вздох не предвещает ничего хорошего. Секундный укол предчувствия толкает вперед, и я шагаю к Филиппу, а он приподнимает ладони, понурив голову:
— Я понимаю, это неправильно. Я не должен был. Твоя жизнь принадлежит только тебе, но это единственная возможность быть в курсе происходящего, хоть я и не сразу понял, как это можно сделать. Я волновался. Безумно переживал за тебя, — он поднимает руку и, откинув со лба рыжие пряди, выдыхает. — Это было мучительно. Знать обо всем, но не иметь возможности что-то изменить. Поддержать тебя, помочь, защитить.
Каждое слово отдается пульсирующей тяжестью под ребрами. Каждый звук впивается в сознании, навсегда залегая между извилин.
Не хочу вникать. Не хочу думать. Я просто не справляюсь со всеми этими мыслями. Не сейчас.
Единственный выход — зацепиться за что-то другое, и я глухо уточняю:
— Да что за книга жизни?
Филипп озадаченно сводит брови, но через мгновение хлопает себя по лбу:
— Да, вы же только появились здесь. Книга жизни описывает все события каждого из нас, — он раздраженно дергает подбородком и, нахмурившись, отмахивается. — Я все объясню. Отвечу на все вопросы. Но для начала лучше показать.
Секундная догадка проскальзывает в сознании. Имена на корешках.
Пока я борюсь со странным предчувствием, Филипп разворачивается, жестом приглашая следовать за ним. Рада все еще держит мое плечо, и мы вместе двигаемся по бесконечно узкому коридору, а я бездумно наблюдаю, как фигура Матвея вырывается вперед. Он оказывается рядом с Филипом и протягивает руку:
— Я Матвей. Приятно...
Филипп застывает, медленно поворачивая голову. Его взгляд темнеет, и, сощурившись, он медленно проговаривает:
— Я читал книгу жизни моей дочери, — каждое слово отделяется острыми паузами. — Я знаю буквально все, что с ней происходило. Так что я бы не рекомендовал вам обоим, — скользнув взглядом к Эрику, он продолжает, — ко мне приближаться.
Смешок застревает в глотке. Он серьезно? Это шутка какая-то? Решил вспомнить про роль отца?
Осознание мелькает в голове, стирая зарождающееся веселье. Он действительно знает о каждом событии моей жизни? Музы, какой кошмар.
Головой я понимаю, как все это паршиво, но сил на стыд и неловкость уже не остается. Если он узнал о чем-то неприглядном, то это его проблемы. Нечего лезть в чужую жизнь.
Матвей сконфуженно поджимает губы и, спрятав руку, отступает. Берт довольно хмыкает, но ничего не говорит. Эрик опускает голову.
Отлично. Самое время для этих идиотских сцен.
Филипп все-таки продолжает свой путь, и мы двигаемся по коридору в напряженной неловкой тишине. Я перестаю об этом думать. Все эти странные выяснения отношений кажутся просто смешными на фоне мысли о том, что за последнюю пару часов мы были в шаге от смерти не меньше трех раз. Кого волнует все остальное?
Когда я уже перестаю верить, что книжные полки закончатся, мы упираемся в деревянные двустворчатые двери. Филипп открывает их быстрым поднятием ладони, и я шагаю за всеми, не пытаясь даже предугадать, что нас там ждет.
Сначала все вокруг поглощает тьма. Пальцы Рады напряженно стискивают мою ладонь, но стоит дверям за нами захлопнулась, как под потолком разливается холодный синеватый свет. Я замираю, не в силах сделать ни шага. Брови ползут наверх. Я словно попала в параллельную реальность, но, сколько ни моргаю, картина не меняется.
В огромной комнате, которой и конца не видно, в воздухе парят книги. Страницы шелестят, переворачиваясь. Слова появляются, бесконечно складываясь в предложения, некоторые книги захлопываются и, застыв на пару мгновений, плывут к дверям. Это что вообще такое?
Среди нас не находится никого, кто смог бы выдавить из себя хоть звук. На лицах ребят замирает недоверчивое недоумение. Все молчат, то ли не решаясь нарушать шелест страниц, то ли не находя подходящих слов. Сложно спросить что-то конкретное, когда не понимаешь вообще ничего.
С трудом оторвавшись от одинаковых книг, я поднимаю голову, тут же натыкаясь на взгляд Филиппа. Он смотрит на меня с такой тоской и сожалением, что у меня покалывает в горле, но, перехватив мой взгляд, Филипп выдавливает улыбку и спешно поясняет:
— Здесь собраны все книги жизни. Вернее, тех, кто еще жив. В предыдущем зале лежали законченные.
Холодок пробирается от шеи к затылку. Все-таки надгробия? Объяснение так себе.
Никто не решается уточнять. Ребята бросают короткие взгляды на меня, тут же возвращаясь к разглядыванию книг. Да что на них нашло?
Вздохнув, я сглатываю колючий ком и все-таки озвучиваю общий вопрос:
— Что это за место?
Честно говоря, вертится на языке совершенно другое. Не представляю, как мне еще удается подбирать выражения.
Вид Филиппа такой несчастный, словно я у него экзамен принимаю. Он пару раз открывает и закрывает рот, так ничего и не сказав, но все-таки берет себя в руки:
— Это Великая Библиотека. Здесь собраны абсолютно все существующие книги. Включая книги жизни каждого человека, в которых детально описаны события.
Ясно. Может, я так и не вернулась из книги Минеды? Может, там случилось что-то ужасное, и я не выдержала? Рассудок не справился, и теперь я вижу какую-то абсолютную чушь. Для плода воспаленного воображения — в самый раз, а вот для реальности — перебор.
Гнетущая тишина ясно намекает, что никто ничего не понимает. Сложно нас в этом винить. Филипп разводит руками и пытается еще раз:
— Я искал истоки книгоходства и попал сюда. Это может показаться настоящим безумием, но все держится на этом месте. Это даже забавно. Место, где сходятся...
— Начало и конец, — глухо повторяю свои безумные мысли, перебивая.
Когда я подумала об этом от безысходности, все казалось куда более логичным и очевидным. Куда исчезла вся стройность?
У Филиппа вздрагивают уголки губ. Карий взгляд оглаживает мое лицо, и я почти задыхаюсь от мелькнувших в нем эмоций. Это что, гордость? Никто никогда так не смотрел на меня.
— Да, именно, Теодора, — заключает Филипп. Он осматривает нас и, вздохнув, заявляет. — На самом деле, едва ли у нас достаточно времени, чтобы во всем разобраться. Главный Библиотекарь вас ищет. Она ненавидит, когда что-то идет не по правилам, и не успокоится, пока это не исправит. Вам нужно найти свои книги.
Филипп замолкает, деловито кивнув, но никто не торопится следовать его совету. Да и как? Здесь миллионы книг.
Я аккуратно свожу брови, всем своим видом намекая, что задачка невыполнимая. Спохватившись, Филипп неловко заводит руку за голову, растрепав волосы на затылке, и поясняет:
— Не переживайте, они где-то рядом. Они вас чувствуют и тоже хотят найти. Просто доверьтесь ощущениям, и они отведут к книге, — окинув всех сосредоточенным взглядом, он добавляет требовательней. — Давайте же, не стойте!
Первым очнуться удается Эрику. Встрепенувшись, он быстро кивает и шагает в сторону, и остальные тоже приходят в движение. Я растерянно смотрю, как друзья разбегаются, но сама стою, вертя в голове внезапно скользнувший вопрос.
Почему отец выглядит на пару лет старше Берта и Эрика? Блуждание по Библиотеке помогает так хорошо сохраниться?
— Послушай, Тея, — его голос едва перекрывает шелест страниц. Филипп шагает ко мне, нервно дергая губами, и досадливо хмурится. — Музы, столько лет мечтать об этом разговоре, чтобы так и не сказать ничего путного. Оказывается, не так-то и просто все это объяснить. Тут и целой вечности не хватит.
Отличная отговорка. Она даже сработает, если он планирует разложить по полочкам все мироустройство и ответить на вечные вселенские вопросы. Только вот меня волнуют проблемы помельче.
Вскинув голову, я облизываю пересохшие губы и не могу спрятать дрожащие нотки в голосе:
— Не надо пытаться объяснить все. Просто объясни, почему ты нас бросил.
Филипп вздрагивает, словно я отвесила ему пощечину. Я сама понимаю, что перегнула, но слова рвутся наружу. Приходится прикусить язык, чтобы не вылить ворох обид и упреков.
Я ведь не маленькая, все прекрасно понимаю. Далеко не все отцы мечтают о своей роли. Далеко не все ее принимают. Но зачем теперь изображать сожаления? Неужели совесть замучила?
Глухой, в секунду охрипший голос ударяет по сознанию, вынуждая сжаться:
— Я этого не выбирал, Теодора. Если бы я знал, что все так сложится, — Филипп выдыхает и качает головой, глядя куда-то за мое плечо. У меня вздрагивает губы. Не может так себя вести человек, который добровольно и осознанно отказался от семьи. — У меня были мечты. Были планы. Я горел ими и по глупости наивно полагал, что могу получить сразу все. Я видел, что никому ни разу не удалось удержать и великую цель, и спокойную семейную жизнь, но высокомерно считал, что меня ждет куда более радостная участь, — он сглатывает и переводит взгляд на меня, тоскливо улыбаясь. — Это главная ошибка. Молодость и гордыня. Нам всем приходится чем-то жертвовать, а выбор дается не всегда.
Щека дергается. Ноздри раздуваются, и я сжимаю пальцы в кулаки. Очередные глубокомысленные нравоучения. Слушать их невыносимо, и я упрямо выпячиваю губу, заявляя скорее из обиды:
— Не всегда все так безнадежно.
Знаю, как нелепо это звучит. Я уже достаточно примеров увидела, чтобы понимать, что Филипп прав. Ему остается только щелкнуть меня по носу и доказать, что я веду себя как обиженный ребенок, но ничего подобного он не делает. Только по-доброму улыбается — так, что морщинки собираются в уголках глаз, — и кивает, легко заявляя:
— Я очень надеюсь, что тебе удастся стать этим счастливым исключением. О большем я и мечтать не смею.
А стоило бы. Зачем он ведет себя так, словно жизнь кончена и нет даже крошечной надежды что-то исправить?
— Ясно, — буркнув, я хмурюсь и старательно оглядываюсь по сторонам, лишь бы не смотреть на Филиппа.
Еще пара секунд этой неловкой тишины, и я не выдержу — пойду искать свою книгу. Филипп, словно почувствовав это, облизывает губы и, скользя по мне блестящим взглядом, начинает:
— Мне действительно очень жаль, Теодора. Все, что с тобой произошло, — исключительно моя вина. Тебя ждала совершенно другая жизнь. Прости, что из-за меня все пошло наперекосяк.
Перебор. Он действительно не заслуживает звание отца года, но винить себя во всем, что со мной случилось, — слишком самокритично. Если бы один человек мог все это предотвратить, вышло бы чересчур просто.
— Я должен был позаботиться о тебе, — продолжает Филипп. — Должен был всему научить, все рассказать, помогать на каждом шагу. Я должен был защитить тебя от...
О, музы, довольно. Каждое слово расширяет шипастый ком, застрявший в горле, и я дергаю головой, выпаливая:
— Это уже не имеет никакого значения. Все сложилось так, как сложилось, и вина тут ничем не поможет.
Прикусив кончик языка, я замолкаю. Звучит как очередной упрек, но я вовсе не это хотела сказать.
Филипп понимающе поджимает губы и кивает. У него даже плечи горбятся, когда он говорит:
— Я просто хочу, чтобы ты знала, Тея. Я бы ни за что вас не оставил. Я бы отказался от чего угодно, только не от тебя.
Да к пегасам. Что он делает?
Нижняя губа выпячивается, и ноздри вздрагивают. В горле першит. Сморгнув жгучую слезинку, я выталкиваю:
— Можно ведь оставить все это в прошлом, да? — голос сипит и срывается. — И попытаться наверстать упущенное, правда?
Рыжие брови вздрагивают. Филипп сдавленно выдыхает и шагает ко мне. Я испуганно опускаю голову, а через мгновение меня обхватывают крепкие объятия. Широкая ладонь скользит по волосам, и успокаивающий голос помогает дышать:
— Конечно, милая. Ты права, — широкий подбородок упирается в мою макушку, а внутри все трясется. Слишком много эмоций для одного дня. Хочется безвольно повиснуть в папиных руках, но он продолжает. — Только у нас не всегда есть возможность все исправить.
Оглушительный грохот встряхивает парящие книги. Филипп толкает меня в сторону, загораживая собой, но прямой опасности нет. Массивная дверь вздрагивает, но держится.
Эхо разносит по залу торопливый топот. Я не хочу знать, что происходит — шевельнусь, и наш маленький тактильный контакт разорвется, — но все-таки оборачиваюсь. Эрик и Матвей подбегают к нам. Рада с Бертом оказываются рядом через десяток секунд. Папина рука выпускает мое плечо, и я сглатываю досаду.
— Что случилось? — Эрик деловито осматривается, цепко выискивая объяснение.
Филипп хмурится и заявляет:
— Библиотекарь поняла, где мы. Долго их магия не удержит, — секундная мысль мелькает в карих радужках, но он быстро моргает. — Нужно уходить. Чтобы вернуться в реальность, ныряйте в свою книгу и представляйте место, где хотите оказаться.
Звучит просто и поразительно сходится с моим безумным предположением. Похоже, мы все-таки не обречены.
Пока меня обнимает облегчение, все стоят, никуда не торопясь, и я киваю. Первым реагирует Матвей. Встрепенувшись, он криво улыбается и подмигивает, бросая:
— Увидимся на той стороне, птичка.
Не дожидаясь ответа, он скрывается среди книг, а до меня долетает голос Эрика:
— Тея...
— Идите, — обрываю его, не дожидаясь вопросов. — Я найду книгу, и мы вернемся.
Недоверие в глазах Эрика такое отчетливо, что я невольно морщусь, но он не спорит. Смерив меня внимательным взглядом, Эрик дергает головой, призывая Раду и Берта следовать за ним, и уходит.
— Идем, я покажу, где твоя книга, — Филипп оказывается рядом, кивком указывая направление.
Пальцы сжимают мою ладонь, мягко утягивая в сторону, и мне становится спокойней, хотя грохот повторяется. Теперь-то все это не имеет значения. Теперь-то он точно не даст меня в обиду.
Мы петляем между распахнутых книг, а каждый шаг отдается странным предвкушением. Меня буквально тянет вперед, и тело словно вибрирует, подгоняя.
Филипп останавливается, но не успевает ничего сказать. Я сама вижу книгу. Чувствую, что это она. Ноги уводят меня к ней, и я завороженно наблюдаю за появляющимися на бумаге буквами.
Тепло в груди разрастается, наполняя каждую клеточку. В ушах гудит, и все остальные звуки отходят на второй план. Спокойно. Уютно. Хорошо.
Аккуратное прикосновение к плечу выдергивает из бездумной прострации.
— Тея, нужно идти.
Сморгнув наваждение, я быстро киваю и, повернувшись, собираюсь уточнить, что делать, но так и застываю, распахнув рот.
Филипп поднимает руку. В сжатых пальцах мелькает коричневая обложка, и взгляд цепляется за тисненые буквы. Книга впечатывается мне в грудь, и я инстинктивно перехватываю ее, а Филипп наклоняется и велит:
— Вот. Возьми это. Книга пригодится, а компас останется как память. На все вопросы ответа не даст, но поможет разобраться.
Щека дергается. Я упрямо держу подбородок задранным, не позволяя посмотреть название. Ноздри раздуваются, и голос дрожит, но я как ни в чем не бывало моргаю и, сводя брови, твердо проговариваю:
— Сам и возьми. Если я правильно понимаю, чудесная способность вытаскивать из книг всякий хлам досталась мне от тебя, — Филипп открывает рот, но я не позволяю ему вклиниться. — Вот сам и вытащи. У тебя и опыта больше, и навыки лучше. Забери.
Выбросив вперед руку, я требовательно киваю. Мышцы немеют. Пальцы впиваются в обложку, и гладкая поверхность под подушечками помогает успокоить мысли.
В карих радужках меркнут огоньки. Одного взгляда Филиппа достаточно, чтобы уловить проблемы, но я отказываюсь. Требовательно смотрю на него, застыв с вытянутой рукой, пока он не выдавливает:
— Я не могу пойти, Тея.
Я пропускаю слова мимо ушей. Не хочу это слышать. Буду думать, что мне показалось.
Уголок рта дергается, я поджимаю губы, натянуто уточняя:
— Что за глупости? Конечно, можешь. Мы все можем, иначе бы не попали сюда, — шелест страниц отходит на второй план, и в голове разливается пугающая пустота. Я бормочу, чтобы только ее заполнить. — Если не хочешь разгребать это дерьмо, я понимаю. Это ничего. Никто не захочет. Тебе необязательно. Но это же не повод оставаться здесь со спятившими библиотекарями, — голос все-таки срывается, но я уже не могу остановиться. — Я сама все сделаю. Пожалуйста. Ты можешь даже никогда со мной там не пересекаться, только...
Филипп порывисто выдыхает и останавливает мой безумный поток:
— Библиотекарь догнала меня до того, как я разобрался, как все это работает. Моя книга закрылась, Тея, — он говорит, а я отчужденно мотаю подбородком, отказываясь верить. — Я успел схватить ее до того, как книга переместилась в соседний зал, поэтому и застрял здесь.
Книга захлопнулась. И что? Кто сказал, что это конец? Кто это знает наверняка?
— Нет, — губы вздрагивают, голос садится. — Нет, этого не может быть. Это нечестно.
Рука Филиппа тянется к моему плечу, но так и не касается. Новая порция грохота сотрясает книги. Филипп порывисто оборачивается, метнув взгляд к двери, и болезненная гримаса искажает его лицо. Он хватает меня за плечи и быстро говорит:
— Прости, Тея, — Филипп наклоняется, всматриваясь в мое лицо. — Я бы все отдал, чтобы пойти с тобой и защитить, но единственное, что я могу, — не дать им сейчас до тебя добраться. Уходи. Давай же, пока не поздно.
Голова кружится. Воздуха не хватает, и я бессильно хлопаю ртом, а собственный голос звучит словно со стороны:
— Пожалуйста, — судорожный вдох путает звуки. — Не бросай меня.
Рыжие брови вздрагивают. Филипп порывисто наклоняется, прижимая меня к себе, и шепчет:
— Никогда, милая. Я всегда с тобой, где бы ты ни была.
Я не верю. Понабрался лживых обнадеживающих фраз из книжек и думает, что я на это куплюсь? Это нечестно. Так нельзя.
Очередной взрыв размыкает объятия. Что-то холодит пальцы. Филипп что-то вкладывает в мою руку и заявляет:
— Вот. Будет правильно, если он останется у тебя, — я сжимаю пальцы, поглаживая серебристый корпус компаса, а Филипп подталкивает меня к книге. — А теперь иди. Позволь мне хотя бы сейчас позаботиться о тебе.
Я не могу. Тело отказывается слушаться. Я прижимаю к груди книгу, второй рукой стискивая компас, и смотрю на отца, словно сейчас картинка рассыпется и какое-нибудь чудо все изменит.
Ничего не меняется. Лимит чудес, похоже, исчерпан.
Шершавая подушечка большого пальца быстро скользит по моей щеке, смахивая слезинку. Филипп наклоняется, касаясь моего лба губами, и, распрямившись, улыбается, перехватывая мой взгляд:
— Я горжусь тобой, милая. Гордился каждым мгновением до этого и буду гордиться. Не забывай об этом.
Бережный толчок подгоняет меня к книге вплотную. Мысли путаются, и я слепо наблюдаю за появляющимися на бумаге буквами.
Нужно что-то сказать. Хоть что-то.
Вскинув голову, я оборачиваюсь, но Филиппа рядом уже нет. Рыжая шевелюра мелькает среди одинаковых книг. Он оказывается у входа в тот момент, когда дверь слетает с петель, и я вскрикиваю:
— Папа!
Филипп вскидывает руки, призывая на помощь магию, но все же оборачивается. Карий взгляд оглаживает мое лицо в последний раз, и он бросает:
— Уходи!
Зрительный контакт обрывается. Филипп отворачивается, сосредоточенно уставившись на проход, и по залу разносится шипение Библиотекаря:
— Опять ты...
Все внутри сопротивляется, но я заставляю себя уставиться в книгу. Сморгнув выступающие слезы, я рассеянно вчитываюсь в строчки, но смысл упорно ускользает. Сердце колотится в глотке, отвлекая, но я все равно пытаюсь читать и представлять Академию.
Когда уже начинает казаться, что ничего не выходит, меня сдергивает с пола, и зал растворяется в водовороте цветов и звуков.